Поймать кузнечика

За окном выл холодный январский ветер, швыряя в стёкла колючую снежную крошку, но внутри квартиры царил полумрак, согретый ароматом запечённого мяса с травами и едва уловимым запахом ладана — старая привычка Аттилы даже дома жечь правильные благовония. На сцене они были «волками Господними», неистовыми проповедниками в гриме и кожаных облачениях. Но здесь, за закрытыми дверями, грим был смыт, а тяжёлые ботинки заменены на мягкие тапочки. Фальк стоял в спальне, спиной к двери, и медленно стягивал через голову плотную футболку. Его фигура — тонкая, почти хрупкая по сравнению с мощным телосложением Аттилы — казалась в тусклом свете торшера вылитой из фарфора. На бледной коже правого плеча отчётливо выделялся след — тонкая, чуть неровная линия шрама, напоминание о том злополучном падении со сцены и последовавшей операции. Аттила вошёл в комнату бесшумно. Он замер в дверном проёме, наблюдая, как Фальк тянется за мягкой фланелевой пижамой. В груди фронтмена привычно кольнуло — смесь нежности и того самого страха, который он испытал, когда увидел, как его клавишник исчезает в темноте за краем подиума. — Опять застыл? — не оборачиваясь, тихо спросил Фальк. Его голос, обычно звонкий и энергичный, сейчас звучал сонно и уютно. Вместо ответа Аттила подошёл вплотную. Его большие, тёплые ладони легли на талию Фалька, притягивая его спиной к своей широкой груди. Фальк выдохнул, расслабляясь в этих объятиях, и откинул голову на плечо вокалиста. Аттила нежно повернул его к себе и, не говоря ни слова, коснулся губами плеча. Прямо там, где кожа была стянута хирургической нитью несколько месяцев назад. — Ты невыносим, — проворчал Аттила в саму кожу, и его низкий голос отозвался вибрацией в груди Фалька. — Каждый раз, когда я вижу это, мне хочется привязать тебя к клавишной стойке стальными цепями. Чтобы ты не прыгал, как безумный кузнечик. Фальк тихо хмыкнул, чувствуя, как по телу разливается тепло от мягких поцелуев. — Это часть шоу. Люди ждут драйва. — Люди ждут живого клавишника, а не груду поломанных костей, — Аттила снова поцеловал шрам, на этот раз дольше, словно пытаясь залечить его окончательно. — Ты иногда забываешь, что ты не сделан из железа. Ты слишком...хрупкий для таких полётов. — Зато ты у нас крепкий, — Фальк обернулся в его руках, закидывая руки Аттиле на шею. Его пальцы запутались в волосах вокалиста. — Поймаешь меня в следующий раз? — Я всегда тебя ловлю, даже если ты этого не замечаешь, — Аттила прижался своим лбом к его лбу. Его ворчание всегда было лишь прикрытием для безграничной заботы. — Идём есть. Ужин остынет, а я не для того три часа колдовал на кухне, чтобы ты жевал холодное мясо. Он помог Фальку надеть пижаму, застегивая пуговицы с такой осторожностью, будто перед ним была хрупкая реликвия.  В гостиной горели свечи. На столе ждал простой, но сытный ужин: домашнее жаркое, свежий хлеб и бутылка хорошего красного вина. Они устроились не за столом, а прямо на диване, обложившись подушками.  Весь вечер прошёл в неспешных разговорах о пустяках — о новых мелодиях, которые крутились в голове у Фалька, о том, что нужно подправить в саду весной. Никакого пафоса, никаких латинских текстов и тяжёлых гитарных риффов. Только двое мужчин, делящих одну тарелку на двоих и тепло друг друга. Когда с ужином было покончено, Фальк примостился под боком у Аттилы, укрытый общим пледом. Аттила медленно поглаживал его по руке, спускаясь пальцами к ладони, массируя худые пальцы, которые за день устали от клавиш. — Спасибо, — прошептал Фальк, закрывая глаза. — За что? — Аттила поцеловал его в макушку, вдыхая запах домашнего шампуня. — За то, что дома я могу не быть «железным». Аттила только крепче прижал его к себе, укрывая от всего мира, от шторма за окном и от опасностей сцены. Здесь, в круге света от ламп, они были просто обычными людьми. И этого было более чем достаточно.