Магнитизм обыкновенный

Мегуми вздохнул и поболтал трубочкой в зеленой прозрачной бурде в пузатом бокале, в котором, как два стеклянных островка, плавали кубики льда. Напротив Нобара цедила что-то оранжевое с химическим запахом апельсинов и кокетливо насаженной на кромку бокала долькой лайма, и косилась то на сцену, и на пространство перед ней, где под рычание вокалиста и бешенный рев музыки активно агрессивно мошились хардкорщики, то на Итадори, который забыв про свое пиво, во все глаза смотрел на творящийся беспредел. Итадори перевел круглые, полные ужаса глаза на ухмыляющуюся Нобару, и зашевелил губами. — Нихрена не слышу! — проорала Нобара в ответ, и Итадори склонился к ней и повторил, почти касаясь носом ее волос. — Может их растащить? Они же сейчас передерутся! — прочитал Мегуми по губам, и скользнул взглядом по тому, как Итадори почти прижался к Нобаре, пытаясь донести свою мысль. Однажды Итадори брякнул, что он меломан и может слушать все, что угодно. Нобара тогда плотоядно ухмыльнулась и сказала, что они пойдут на хардкор. Теперь в клубе она стояла довольная. Точно также довольные мужики месились перед сценой, тяжелые басы ухали и вибрировали где-то за грудиной, и с непривычки хотелось растереть груди и достать их оттуда. Забыв про свой коктейль, Мегуми смотрел, как Нобара ловит начавшего отстраняться Итадори за толстовку и что-то ему отвечает, почти прижимаясь к нему, и у Мегуми тяжело бухало, бухало в груди, и он надеялся, что все-таки от басов, а не от чего-то другого. Глаза у Итадори были как у маленького ребенка, которого впервые вывели на люди — полные любопытства, интереса и восторга от осознания чего-то нового. Мегуми не глядя поймал языком трубочку и всосал отдающий спрайтом зеленый коктейль. Голова плавно улетала. В улетевшей голове билась вместе с мошащимися мужиками, вместе с хрипящим вокалистом и трясущими волосами музыкантами, вместе с басовыми волнами в груди и страшным грохотом тяжелой музыки, мысль, что как же он в это вляпался. Как же он завяз. Как же он вязнет сейчас, смотря как откровенно голодно Нобара вязнет в Итадори. Нечто зеленое в бокале щипало язык газиками. Люди вокруг стояли и качали головами в такт музыке. Нобара в своей короткой кожаной юбке, почти прозрачной блузке, через которую просвечивала кромка черного белья, агрессивным макияжем и клепанными браслетами выглядела очень органично в бушующем вокруг хаосе. А ее колготки в крупную сеточку вызывали мощный приступ фетишизма. Мегуми видел, как Итадори вылизывает ее ноги взглядом, но не показывает и вида. Мегуми сам бы был не против вылизать ее ноги, спотыкаясь языком о нитки колготок, сантиметр за сантиметром, чтобы она заскулила от того, как это получается долго и тягуче. А потом он бы подцепил сетку и разорвал бы ее, чтобы аккуратные, правильные квадраты превратились в одну пошлую дыру. Или посмотрел бы, как это делает Итадори. Нетерпеливо, задыхаясь, дрожащими руками. И как бы Нобара гортанно засмеялась бы. Мегуми предполагал, что она бы засмеялась. Но Итадори только стрелял на нее глазами и ничего не предпринимал, даже встал на уважительно приличное расстояние, Мегуми видел, как Нобара из кожи вон лезет, чтобы хоть как-то его зацепить, как провоцирует, как невзначай прикасается или заставляет наклониться ниже, почти утыкая себе в грудь, чтобы сказать на ухо какую-то глупость. Мегуми знал, куда смотреть, чтобы это заметить. Он читал каждое влюбленное письмо Нобары, которое оказывалось у него, и от маленьких кусков бумаги, вырванных из тетради так и фонило отчаянием и одиночеством. Почти новый год. В углу сцены металл-Санта с шиповаными наручами и красной накидкой мотал патлатой головой, крутя красным колпаком в руке. Как будто бы должны свершаться чудеса, но Мегуми смотрит на своих двух идиотов и понимает, что не будет никакого чуда. Вокалист ревет в микрофон и пытается выхаркать свои связки. Зеленое нечто покалывает язык и уносит в угар, а Мегуми понимает, что завтра на холодильнике он обнаружит еще одно полное боли и не выплеснутых желания и любви письмо.

***

Записки на холодильнике начали появляться внезапно, еще летом. Мегуми даже сразу не понял, что это не его записи, а когда их накопилось достаточно много и пачка записок вспухла так, что магнит, держащий их на холодильнике не, выдержал, это все плюхнулось на пол и рассыпалось по кафелю, под ошарашенным взглядом Мегуми. Когда он вчитался, оказалось, это любовные письма. Причем адресованные Итадори. То, что их писала Нобара, он узнал позже, когда в одной из записок она приставила к своему имени его фамилию. Во-первых, что поразило Мегуми больше всего (кроме того, что эти письма каким-то образом оказываются у него на холодильнике!) это то, что Нобара умеет так писать. Нежно, трепетно, с болью и невостребованной лаской. Это никак с ней не вязалось. Мегуми никогда бы не предположил, что грубая, беспардонная Нобара, которая могла гоготать с полным ртом пончиков, бить невоспитанных малолеток, слушать хардкор и сквернословить, могла писать такие письма. Хотя иногда она выходила из себя и письмо начиналось едва ли не с «Итадурок, ненавижу тебя». Иногда листы были мятые, как будто их намочили и они высохли. Во-вторых, он никогда не думал, что Нобара может быть человеком, который ведет дневник. Большая часть писем были похожи еще и на выдержки из дневника, и были настолько личными, что Мегуми хотелось кричать, когда он их читал. В то утро, когда письма появились первый раз, Мегуми тогда отставил недопитый кофе, уселся на пол, прислонившись спиной к дверце кухонного шкафчика и мельком прочитал письма. Медленно посмотрел на холодильник, а потом перевел взгляд на валяющийся на полу магнит. Фигурный металлический магнит, сделанный под бронзу в виде довольной ухмыляющейся и подмигивающей клыкастой рожицы, привез из Киото Итадори, когда ездил в гости к Тодо где-то пару недель назад. Он сказал, что Мегуми нужно развеяться, относиться к жизни проще. — И каким образом сувенир на холодильник поможет мне развеяться? — проворчал Мегуми, смотря, как это недоразумение прицепляет рожицу на белую дверцу. — Ты будешь смотреть на нее, и твое настроение повысится! Иногда Мегуми был солидарен с Нобарой в письмах и хотел его прибить. Взять за толстовку и встряхнуть, чтобы вся дурь и легкомыслие выветрились из него. И так же как и Нобара хотел его поцеловать, чтобы вся дурь и легкомыслие уже вышли из него самого, а в голове стало тихо-тихо и спокойно. Письма появлялись каждое утро: на белой дверце под рожицей оказывалась записка, начерченная чуть кривоватым, размашистым почерком. Мегуми пытался с этим бороться. Первым делом, он попробовал убрать магнит. Потом магнит выбросить. Он пробовал это делать много раз, но каждый раз, утром он вставал, приходил на кухню и там на холодильнике был магнит с рожицей, и любовное письмо Нобары. Однажды, выйдя на кухню, Мегуми первым делом направился не к кофемашине, как обычно, а к холодильнику. Доставая из-под магнита очередную записку, ему хотелось побиться об холодильник головой, потому что не помнил, когда его утро уже не проходило без нового любовного письма. Потому что он уже давно перестал искать способы прекратить письма — теперь он ждал каждое письмо. И это была катастрофа. * По ехидному лицу Нобары можно было в самую последнюю очередь сказать, что она влюблена. Настолько резкий, грубоватый гремлин, как она, не мог любить настолько сильно, как это писалось в письмах. Они сидели во дворе техникума в беседке и обедали разложенными бенто. От газировки Нобары тянулся химический запах ежевики, а сидевший рядом Итодори водил в ее сторону носом и едва не облизывался. — Ну, дай, ну пожалуйста. Я тебе перекину онигири. — С тунцом? — лениво отозвалась Нобара, щурясь одним глазом. Итадори призадумался, вспоминая, а с чем у него вообще обед, и выпятил нижнюю губу. — С креветками. — Пойдет, — кивнула она, и Мегуми проследил, как обговариваемый треугольник онигири перекочевал из одной тарелки в другую, а Итадори присосался к банке. «Непрямой поцелуй» подумал Мегуми и посмотрел на застывшую и явно подумавшую о том же Нобару. Итадори жадно пил, его горло дрожало, а взгляд Нобары сделался масляным и жадным. Она почти облизнула этим взглядом мощную шею Итадори, и Мегуми стало жарко. Во рту пересохло настолько, что после Итадори он забрал у него газировку и сделал пару глотков. — Эй! — Верну чипсами. Самое сложное в сложившейся ситуации было то, что Мегуми знал, что происходит. Что Нобара влюблена. Влюблена до дрожи, до боли, до мокрых скомканных писем в пустоту, которые она никогда не отправила бы Итадори, и которые Мегуми читает каждое утро. Настолько светлое искреннее, сильное чувство восхищало его, почти поглощало. И одновременно пугало. И одновременно расстраивало, потому что он себе писем позволить не мог. Иногда Мегуми думал, а что бы написал он сам. «Дорогой Итадори…» «Мне необходимо сообщить что-то очень важное…» «Уже не могу терпеть, помешательство какое-то…» «Что же ты со мной делаешь…» * Что же ты с нами делаешь, — проскользнула мысль, когда Итадори, измазавшись в грязи после тренировки с Пандой и Маки, вдруг стянул с себя футболку. Мегуми понадеялся, что он не всхлипнул. Рядом оборвался такой же жадный, полный отчаяния и желания вздох, и Мегуми испуганно переглянулся с Нобарой и столкнулся с ее круглыми от ужаса глазами. — Ты…— ахнула она. — Я, — ответил Мегуми. — Эй, народ, давайте устроил битву на водяных пистолетиках! — проорал напрыгнувший на них Итадори. От него пахло землей и потом, и Мегуми хотелось облизать его нежно розовые соски так, что во рту скапливалась слюна и зудел язык. — Но у нас же нет…— начала было Нобара и получила залп водяной струи в голову. — Годжо-сенсей! Годжо весело скалясь, опустил водяное ружье и увернулся от запущенного Нобарой гвоздя. — У меня вообще-то прическа! — А у нас тренировка на ловкость и реакцию! — отозвался он и выстрелил еще раз, и начался традиционный цирк вместо нормального урока. Все с визгами бросились врассыпную, кроме Итадори. Он принял водяной удар своей раскачанной офигенной грудью, отчего Нобара и Мегуми почти одновременно получили водой, потому что залипли на мокром упругом торсе почти с одинаковыми осоловелыми лицами. И тогда Мегуми осознал окончательно: они влюблены намертво. В одного человека, который напрочь не замечает этого.