Ваня, тени на сцене

Репетиция с Алисой начинается с момента, когда она открывает рот раньше, чем я успеваю пригласить её клавишами. Фальстарт, моя хорошая! Вчера мы отлично спелись, не буду лукавить. Но сегодня меня бесит всё — думаю, из-за нелепой истории с Мартой на вечеринке. Господи, какой абсурд. Мы ещё не успели остаться с ней наедине, чтобы обсудить всё это. Она кинула в меня сообщением, но я предпочитаю поговорить об этом с глазу на глаз, нос к носу, наслаждаясь тем, как она будет прожигать меня кошачьим взглядом. Она дико притягательная, а я перепил вчера — валет и дама. Она, кстати, сегодня была тихой: перестрелку глазами не устраивала и что-то очень внимательно записывала в блокнот. До сих пор есть люди, которые пишут в блокноты??! Моё внимание вернулось к Алисе — она снова берёт куплет. Нуу, чуть выше, чем могло бы быть. Марта, не отрываясь от своего блокнота, поправляет: — Не дави на начало. Дай звуку пространство, а не выталкивай его. Алиса моргает, будто ей наступили на ногу. Я давлю улыбку, чтобы не выдать себя. Пока тёрки между ними вызывают мой неподдельный интерес. — Давай попробуем заново, я начну, — добавляю я, чтобы сгладить углы между девочками. Начинаю отбивать клавиши на фортепиано. Она поёт лучше, хоть и напряжённо. — Так? — спрашивает Алиса, делая вид, что не нуждается в подтверждении. — Уже интереснее, — говорит Марта. — Но ты теряешь дыхание перед словом «когда». Алиса поворачивается к ней резко — слишком резко: — Покажи мне, что ты хочешь от меня. У Алисы в голосе — провокация, а у Марты на лице — лёгкая будничность. Ей очень идёт та сосредоточенность, с которой она подходит к делу. Интересно, какой подход к телу? Хм, Ваня-Ваня, ты что-то отвлёкся снова… Подсказывает мне второе «я» — более рациональное и сдержанное, чем то, что постоянно крутит в памяти белые брюки на крыше, тонкую талию и упругую попку. Марта встаёт, делает вдох — спокойный и уверенный. И поёт… И, блядь, вот в этот момент я понимаю, что всё, что происходило до этого, было разогревом публики. Не знаю, откуда у неё такой голос, но он… правильно построенный. Глубокий и плотный. И главное — эмоциональный, без этой драмма-квин попсы. Её текст звучит так, будто она проживает каждое слово. По комнате прокатывается тишина, а по мне — мурашки... — Неплохо… — выдавливает Алиса, моргая. — Спасибо, — улыбается Марта так, будто её похвалил человек, который только что учился держать вилку. — Давайте попробуем вместе. Я хочу послушать её ещё раз. Ну конечно. Конечно, у Марты такой голос. В первую встречу я долго рассматривал её и пытался понять, почему её поставили на этот проект. Вся индустрия знает серых кардиналов сцены, но Марта до момента знакомства была для меня инкогнито. Просто красивая девушка, она пишет просто красивые тексты, а теперь ещё и сногсшибательно их поёт. Я, конечно, погуглил её, залез в сторис и ленту — три фотографии… На одном из них какой-то парниша, который смотрит на неё тянущим и сладким взглядом. Мы не обсуждали её творчество, а это именно оно. И, думаю, разговор с ней сейчас нужен мне даже больше, чем эта репетиция. Где-то между её тихой силой и этим кошачьим взглядом я умудрился застрять в состоянии «тихого мяу». Раздалась громкая трель, которая вернула меня в реальность. — Привет, сладкий, — звучало уже с шумной улицы от Марты. Эм. Сладкий?!! Алиса влезла в мои размышления вопросом: — Вот скажи, ты ведь не сразу понял, что всё это… твоё? — Конечно нет, — пытаюсь переключиться на диалог. — В тринадцать лет я вообще называл это своим хобби. Выступал в вагонах метро. Алиса приподнимает бровь и чуть наклоняет голову: — Серьёзно? — Ага. Микрофон за тысячу рублей, маленькая колонка… Честно, я переживал, что затмлю Лепса. — Так я тебе и поверила, — качает она головой. — Но ты рисковал, выходит? Я на секунду задумываюсь — она не поняла, что это не шутка. Пусть так. — Рисковать — очень полезная вещь. Иначе бы я там и остался: парень, который поёт в метро и думает, что однажды всё само сложится, кто-то тебя заметит в вагоне. — А музыкальная школа… — продолжаю я. — Ну извини, но это полная задница. Меня там чуть не задушили тем, как «правильно». Я до сих пор уверен, что неправильно — это лучшее, что может случиться с музыкантом на старте. — Ты говоришь так, будто всегда знал, что у тебя всё получится. — Нет, — качаю головой. — Не знал. Просто… если у тебя есть какие-то грёзы, какое-то душевное усердие к цели, то остерегаться — последнее, что стоит делать. Я в это правда верю. Очень верю в наилучшие исходы, даже когда всё выглядит странно, нелогично или слишком неловко… как в вагоне метро. Она улыбается — впервые за всё утро искренне. Я улыбаюсь ей в ответ. Эх, люблю настоящие, живые улыбки людей. — Ребята, сори, — кидает нам Марта, возвращаясь к своему месту, чтобы собрать вещи. — Важный звонок, мне придётся убежать, и это срочно. Закончите, пожалуйста, сами, я создам нам чатик на троих. Чёрт, мне, видимо, придётся смириться с мыслью, что сегодня мы не поговорим.