Елки-иголки

Конец декабря всегда начинается одинаково. С ощущения, что ты уже где-то опоздал, но ещё не понял — куда именно. Утром ты открываешь глаза и видишь серый свет, который не похож ни на утро, ни на день, ни на что осмысленное. За окном снег, но не праздничный, а такой, уставший, с серыми пятнами, как будто и ему всё это надоело. Я лежал на диване, потому что кровать давно перестала быть местом для сна и превратилась в склад вещей, которые я «потом разберу», и слушал, как батарея периодически щёлкает, будто тоже пытается что-то сказать, но не решается. Меня зовут Антон, и если честно, в этом году я не собирался веселиться. Не потому что трагедия или драма, а просто… не было на это внутреннего разрешения. Я жил в режиме энергосбережения. Работал. Ел. Иногда мыл кружку. Иногда нет. Слова «Новый год» вызывали у меня лёгкое раздражение, как реклама, которую нельзя пропустить. Я знал, что праздник будет. Я знал, что надо купить ёлку. Я знал, что все вокруг ждут чего-то светлого. Но внутри было пусто, и я не считал нужным это заполнять искусственно. Ёлку я купил 29 декабря ближе к вечеру, когда на улице уже темнело, а продавец смотрел на меня с такой усталостью, будто мы с ним оба понимали — это не радость, это формальность. Ёлка была некрасивая. Немного лысая с одной стороны. Но мне было всё равно. Я притащил её домой, оставив за собой дорожку из иголок, которые моментально прилипли к носкам и почему-то вызвали у меня необъяснимое раздражение, как будто ёлка уже тогда делала что-то не так. Я поставил её в угол комнаты. Просто воткнул в ведро с песком, которое нашёл на балконе, и отступил на шаг. Она стояла. Молчала. Пахла хвоей. Слишком активно пахла, если честно. Запах был не тот уютный, из детства, а резкий, свежий, будто лес внезапно решил ворваться в мою маленькую, пыльную квартиру и навести здесь свои порядки. Я повесил на неё гирлянду. Не потому что хотел, а потому что она лежала на виду и как будто смотрела на меня с укором. Гирлянда была старая, с половиной неработающих лампочек, и мигала она странно, неритмично, как сердце, которое не может определиться, живо оно или просто по инерции продолжает сокращаться. Игрушки я не стал доставать. Это показалось лишним усилием. Пусть стоит так. Полуголая. Мне даже понравилось это ощущение незавершённости. Очень соответствовало внутреннему состоянию. Вечером я сидел на кухне, пил чай и листал новости. Всё было одинаковым. Итоги года. Списки. Советы, как правильно радоваться. В какой-то момент я поймал себя на том, что не помню, сколько времени уже сижу. Чай остыл. За окном проехала машина с мигалкой. Кто-то в соседнем доме громко смеялся. Мне было ни хорошо, ни плохо. Просто ровно. Я лёг спать поздно. Даже не знаю, во сколько. В квартире было тихо, но не уютно. Тишина была натянутая, как будто кто-то задержал дыхание. Я долго не мог уснуть, ворочался, слушал, как где-то капает вода, как лифт гудит, как ветер цепляется за рамы. В какой-то момент мне показалось, что я слышу ещё что-то. Не звук, а движение. Лёгкое. Почти воображаемое. Сначала я списал это на усталость. Потом — на соседей. Потом — на сквозняк. Но звук повторился. Шорох. Не падение. Не скрип. Именно шорох, как если бы кто-то аккуратно перебирал пальцами по сухим веткам. Я открыл глаза и уставился в темноту. Гирлянда на ёлке вдруг моргнула, хотя я был уверен, что выключал её из розетки. Свет был тусклый, зелёно-жёлтый, и от него по стенам поползли странные тени. Мне стало не по себе. Не страшно. А именно неловко, как будто я застал кого-то за делом, которое не предназначалось для чужих глаз. Я сел. Потёр лицо. Моргнул. Ёлка стояла на том же месте. Почти. Мне показалось, что она стала… выше. Не значительно. Совсем чуть-чуть. Но достаточно, чтобы внутри что-то щёлкнуло. — Так, — сказал я вслух, потому что тишина стала слишком густой. — Хватит. И в этот момент ёлка шевельнулась. Не резко. Не с рывком, как в фильмах ужасов. Она просто начала выпрямляться. Медленно. С хрустом. Ветки, которые до этого уныло свисали, поднялись, расправились, будто после долгого сна. Гирлянда задёргалась, свет замигал быстрее, и мне вдруг стало очень ясно, что я не сплю. — Нет, — сказал я. Голос прозвучал хрипло. — Нет, нет, нет. Ёлка наклонилась. Не в мою сторону. В сторону окна. Потом обратно. Как будто осматривалась. Как будто проверяла пространство. И только потом она повернулась ко мне. Я не могу объяснить, как именно я понял, что она смотрит. У неё не было глаз. Но было ощущение направленного внимания. Тяжёлого. Настойчивого. Она сделала шаг. Это был самый тихий шаг в моей жизни. Почти нежный. Иглы зашуршали, песок в ведре слегка сдвинулся, и ёлка оказалась ближе. Слишком близко. В этот момент я не кричал. Не замер. Я просто вскочил и побежал. Тело сработало быстрее головы. Я влетел в коридор, зацепился за куртку, ударился локтем о шкаф, вывалился на лестничную площадку и только там, задыхаясь, остановился. Подъезд был полон звуков. Шорох. Скрип. Тихий звон. Я медленно поднял голову и увидел, как из квартиры напротив выдвигается ёлка. Маленькая, но очень решительная. За ней — ещё одна. Снизу кто-то громко ругался. Сверху звенели игрушки. Лифт открылся, и из него, как ни в чём не бывало, выехала искусственная ёлка на колёсиках, украшенная мишурой. Я стоял босиком на холодном кафеле и понимал только одно: это не сон. Это не галлюцинация. Это конец моего спокойного декабря. И где-то очень глубоко, под паникой и неверием, начинало подниматься странное чувство. Почти смех. Потому что если уж мир решил сойти с ума, то сделал он это с фантазией. А это, как ни крути, уже что-то. Я стоял босиком на холодном кафеле и понимал только одно: дальше делать вид, что это временное помутнение рассудка, уже не получится. Холод от пола поднимался вверх, в ноги, в колени, и странным образом заземлял. Я чувствовал тело очень чётко, слишком чётко, как будто оно решило взять управление на себя, раз голова явно не справляется. Где-то справа хлопнула дверь, и из квартиры выскочил мужчина в халате с кружкой в руках. Он замер, увидев ёлку, которая методично, не спеша, выбиралась на лестничную площадку, волоча за собой гирлянду, как хвост. — Это… — начал он, но не закончил. Ёлка повернулась к нему. Игрушка в виде шишки тихо стукнулась о ветку. Мужчина моргнул, сделал глоток, обжёгся, выругался и… рассмеялся. Громко. Искренне. Так, как давно никто не смеялся в этом подъезде. Ёлка замерла, будто прислушиваясь, потом слегка подпрыгнула, и гирлянда на ней загорелась ярче. — Во даёт, — сказал мужчина, уже смеясь тише, и вдруг добавил: — С наступающим! Он поднял кружку в сторону ёлки. Та, клянусь, кивнула. Мужчина ушёл обратно в квартиру, продолжая хихикать, а я остался стоять, ощущая, как внутри что-то медленно, с сопротивлением, но всё же начинает сдвигаться. — Не смей, — пробормотал я сам себе. — Даже не думай. В этот момент из лифта вышла ещё одна ёлка. Высокая, нарядная, с золотыми шарами и каким-то особенно наглым видом. Она не просто шла. Она почти маршировала, и каждый её шаг сопровождался звоном, как будто кто-то внутри неё был в отличном настроении и совершенно не стеснялся этого. — Так, — сказал я уже громче. — Ладно. Я сделал единственное логичное, что пришло в голову: побежал вниз по лестнице. Не потому что думал, что смогу убежать. Просто потому что оставаться на месте было невозможно. Подъезд наполнялся шорохами, скрипами, тихим позвякиванием, и всё это складывалось в странную, нестройную музыку, от которой начинало немного кружиться в голове. На улице было морозно и ярко. Снег отражал свет фонарей так, что казалось, будто весь город подсвечен снизу. И там, на улице, ситуация была ещё более… насыщенной. Ёлки. Они были повсюду. Маленькие ёлочки, которые, видимо, раньше стояли на столах. Огромные, дворовые, с обмотанными вокруг стволов гирляндами. Искусственные, настоящие, какие-то явно самодельные, из мишуры и проволоки. Они двигались. Кто-то бежал. Кто-то пятился. Кто-то стоял, прижавшись к стене, и смотрел на происходящее с выражением человека, который принял слишком сильное лекарство. — Вы что творите?! — крикнула женщина в пуховике, когда мимо неё пробежала ёлка с колокольчиками. — Веселимся! — радостно ответила ёлка, даже не оборачиваясь. Я выбрал направление наугад и побежал вдоль дома, скользя по снегу, стараясь не упасть и не оказаться в положении человека, которого догнала слишком мотивированная хвойная конструкция. Сердце колотилось, дыхание сбивалось, и всё это было до боли знакомо, как в детстве, когда ты убегаешь от кого-то во дворе и одновременно боишься и смеёшься. На детской площадке группа ёлок окружила подростков. Те сначала матерились, потом кто-то включил музыку на телефоне, и через минуту они уже танцевали, прыгая в снегу, обнимая друг друга и снимая всё это на видео. Ёлки подпрыгивали вместе с ними, ветки тряслись, игрушки звенели, и это выглядело так нелепо и так… живо, что я на секунду замедлился. — Эй! — окликнул меня кто-то. Я обернулся и увидел старика с тростью. Он стоял у подъезда и смотрел, как к нему медленно, осторожно приближается небольшая ёлка, украшенная старыми, явно советскими игрушками. — Молодой человек, — сказал он, — а это, по-вашему, нормально? — Я… — начал я и понял, что не знаю, что сказать. — Пока не уверен. Ёлка остановилась перед стариком и тихо зазвенела. Он вздохнул, покачал головой и вдруг начал рассказывать анекдот. Старый, длинный, с кучей ненужных деталей. Я слушал, не веря своим ушам. Старик смеялся, сбивался, махал рукой, а ёлка стояла, наклонившись к нему, как внимательный слушатель. Когда анекдот закончился, ёлка медленно отступила, будто удовлетворённая. — Видали, — сказал старик, глядя мне в глаза. — Давно я так не смеялся. Я кивнул. Сказать было нечего. Я пошёл дальше, уже не бегом. Шёл, оглядываясь, вдыхая холодный воздух, чувствуя, как внутри постепенно оттаивает что-то застарелое. Ёлки больше не казались исключительно угрозой. Скорее… назойливыми терапевтами. Очень настойчивыми. С плохим пониманием личных границ, но с искренним намерением. На площади я увидел её. Главную. Огромную городскую ёлку, которая возвышалась над всеми остальными, освещая пространство мягким, почти тёплым светом. Она двигалась медленно, величественно, как будто каждый её шаг был заранее продуман. Вокруг неё собирались люди. Кто-то смеялся, кто-то плакал, кто-то просто стоял, глядя вверх. Я подошёл ближе, чувствуя, как внутри нарастает сопротивление. Не страх. Упрямство. — Я не хочу, — сказал я вслух, не зная, к кому именно обращаюсь. — Я не против радости. Я просто не хочу по команде. Главная ёлка наклонилась. Ветки зашуршали, огни замигали мягче. — А мы и не команда, — сказала она. Голос был глубокий, с лёгкой хрипотцой, как у человека, который много курил и много смеялся. — Мы напоминание. — О чём? — спросил я. — О том, что вы всё время откладываете. Радость. Смех. Глупости. Вы ждёте подходящего момента, а он всё не приходит. Вот мы и решили… помочь. — А если я не хочу, чтобы мне помогали таким образом? Ёлка будто задумалась. Огоньки на ней замерли. — Тогда смейся по-своему, — сказала она. — Но смейся. И в этот момент я понял, что выхода, в общем-то, нет. Либо я продолжу бежать, либо остановлюсь и позволю себе хоть что-то почувствовать. Не потому что меня заставляют. А потому что я устал сопротивляться пустоте. Я сел прямо на снег. Холодный, мокрый, настоящий. И вдруг начал смеяться. Сначала тихо. Потом громче. Над собой. Над ёлками. Над этим безумным городом и своим собственным упрямством. Смех выходил рваный, неровный, с паузами, но он был мой. Ёлки вокруг замерли. Потом начали медленно отступать. Кто-то из людей улыбнулся. Кто-то сел рядом. Ночь продолжалась. Новый год был близко. И впервые за долгое время мне было не всё равно.