боль, которая нас связала

      очнуться с тяжестью во всем теле, с крохотными, мелькающими где-то на самых задворках сознания воспоминаниями - совсем не то, чего хотел москва от начавшегося двадцатого века. глаза горели, будто их выжгли, все кости в теле болели, словно он рождался заново. пробуждение пришло от острого ощущения, что что-то нужно менять. а что именно, миша не мог осознать ещё несколько минут.       комната, в которой он находился, была устрашающей и тёмной. на полу были разброшены многочисленные вещи, чьи-то фотографии и письма, окрашенные кровью. тут и там можно было найти осколки. на деревянном столе колыхалось одинокое армейское пальто с красной звездой на грудине. рядом лежала разбитая рюмка и бутылка явно чего-то крепкого. по всем стенам висели портреты неизвестных людей с отпечатками кровавых ладоней.       по ощущениям он провалялся два дня, пытаясь начать дышать иначе, по новому. а потом вдруг резко встав, зашипел от боли. ноги, руки — всё его тело было в маленьких порезах, засохшая кровь неприятно тёрла, а шрамы на спине пульсировали и кровоточили, обращая на себя внимание. он резко повернул голову и заметил зеркало в углу. не веря своему отражению, одним шагом приблизился к нему и ужаснулся.       это была не столица. это был человек, который прошёл через все девять кругов ада и вернулся живым. миша себя не узнавал. осунувшийся, похудевший, с многочисленными ранами. он схватился за голову, надеясь найти хоть что-то осмысленное, но всё было в красном потоке метавшихся воспоминаний. мелькали страшные лица, разрушенные улицы, чей-то костлявый силуэт, кричавший ему остановиться, женский голос, пытавшийся привести его в чувство, чье-то суровое выражение и выстрел пистолета.       — господи, помоги мне... — прошептал он охрипшим голосом, потянулся по привычке к шее и запаниковал, не найдя там своего креста. — господи... — ослабевшие ноги не выдержали и потянули к земле, и миша, упав к ней, согнулся пополам из-за стрелявших болей в голове. ему хотелось рвать на себе кожу, вырвать все чувства и воспоминания, потому что душа молила о пощаде. он метнул взгляд к стенке, где, покачиваясь от сквозняка, весел календарь. тысяча девятьсот девяносто второй год. — нет...нет... — точно лишившись ума, миша подбежал к комоду, ища какие-то бумажки. — мне надо...надо...       что ему было надо, москва понять не мог. но в голове пролетали набатом одни и те же мысли. «саша...саша...саша». он ведь всегда был рядом, он под сердцем у него навечно запечатлен. а в следующую секунду, как гром среди ясного неба: «он меня не простит».       — за что не простит? — шептал в бреду, лихорадочно вспоминая номер телефона. — кто эти люди... — перебирая бумаги с незнакомыми фамилиями, он искал лишь один адрес. «петербруг? нет...ленинград»       — ленинград... — номера выпали из рук. молния будто пронзила его насквозь.       он вспоминал войну. ту страшную, беспощадную, кровавую войну. он вспоминал разговор с берлином, вспоминал бомбардировки москвы, захваченный киев и минск, вспоминал повязку на глазу смоленска и блокадный ленинград. события ужасных четырех лет мелькали, заполняя собой всю комнату. из глаз потекли горячие струйки слез, а из сильно сжатых губ кровь.       «ты всё разрушил! во что ты превратился?» — кричал ему надломленный голос, и он с ужасом осознавал, кто это. его сашенька. его хрупкий, нежный и любимый сашенька, дрожащий в его сильных и жестоких руках.       «это ты ему рассказал! признавайся! как можно доверять финнам, идиот!» — его...это его громкий суровый голос, охваченный злобой и ненавистью к тому, кто этого не заслужил.       — не простит... — миша сжимал в кулаках волосы, буквально рыдая и срывая голос в заглушенных криках. стук.       он замолчал тут же. стук. стук.       кто-то нетерпеливо стучал в дверь, которая была прижата двумя стульями. от кого он скрывался? от кого так бежал? кого боялся?       — миша! открой! это я, слышишь? — больной мозг на мгновение обрадовался. саша его не бросил, он пришел! но, прислушавшись, он различил нервные женские нотки в голосе. — миша, пожалуйста! всё закончилось!       он с трудом передвигался на коленях к двери, отбрасывая стулья в стороны и отчаянно пытаясь выломать преграду.       — я...я... — он плакал и продолжал скрести пальцами по дереву, пока не нашел помутневшими глазами ключ под ковриком.       открыв дрожащими пальцами дверь, он предстал перед казанью сидящим на коленях, весь разбитый и морально убитый. она зажала рот рукой и протиснулась в маленькую комнатку.       — миша... — она сняла с себя меховую шапку и кожаные перчатки, закрыла плотно дверь и опустилась к мужчине, которого не узнавала. изрезанный, в крови, с полыхающими шрамами и трясущимся в истерике. за все годы знакомства она никогда не видела его в таком состоянии.       — камалия...что я наделал, — голос еще чуть-чуть и сорвался бы на крик, но девушка прижала белокурую голову к себе и, закрыв ее воротником, дала вырваться этому крику. миша истошно завывал, слезы безостановочно текли по его лицу, а руки сжимали ее плечи, ища опору. — я ничего практически не помню. а саша он...камалия! — он вдруг остановился и тревожными безумными (но уже не красными, а нежно-голубыми) глазами, уставился на нее. — где он? пожалуйста, скажи, что он жив...пожалуйста...       камалия молчала, ошеломлённая. ей было страшно и больно видеть мишу в таком состоянии. миша, который последние шестьдесят лет был известен своими криками и агрессией, теперь безмолвно распадался, не пытаясь себя успокоить. и все, что его мучает — это александр.       — я умираю, камалия... я не могу дышать... — дыхание замедлилось, стало прерывистым. москва пытался что-то сказать, но шею будто сковали прутьями. казань быстро подошла к умывальнику, смочила грязное полотенце и стала обтирать мокрого от слез, пота и крови мишу. он тянулся к ней руками, потом прикладывал их к сердцу и все шептал и шептал: саша...скажи, где саша...       — мишенька, — она высвободилась из своей шубы и положила голову мужчины на своё плечо, — миша, дыши, слушай мой голос и дыши, слышишь? — голубые глаза уставились на ее губы, ловя каждое слово. — саша жив, он у себя в петербурге. с ним... — девушка замолчала. она знала, что если скажет, в каком сейчас состоянии романов, миша не выдержит. нельзя было допустить ещё одну истерику. — он...пытается справляться по-своему...все мы сейчас к разному прибегаем. главное он жив... — она утирала его посеревшее лицо, которое хоть и расслабилось немного, но брови до сих пор были нахмурены. тот, кажется, успокоил свое дыхание, однако руками все еще хватался за нее.       — что значит прибегаем к разному? — он попытался подняться, но казань усадила его обратно.       — давай сначала придём в себя.

***

      спустя час московский сидел, грея трясущиеся руки о кружку с крепким чаем. он делал медленные глотки, завернувшись в два одеяла, так как тело было буквально ледяным. лицо было красным, слезы все еще неконтролируемо скатывались вниз. камалия сидела напротив, иногда сжимая его пальцы и растирая плечи. она тихо рассказывала, что произошло в стране, а миша мутно, но пытался собрать все поэтапно в голове. советский союз распался, страна погрязла в разрухе, преступности и долгах. в новый год старая власть ушла, пришли новые люди, изменилось руководство и название страны. и миша ужасался. он не мог поверить, во что превратился его дом. его государство. его родина.       — через две недели у тебя собрание. борис николаевич пытается держать всё под контролем, но нам нужна столица. нам нужен ты, миша, — михаил покачал головой и посмотрел на нее уставшими, потерявшими жизнь глазами.       — посмотри на меня, ками, — голос прозвучал тихо, но настойчиво. девушка сжалась от этого мягкого прозвища. так её называл только он. — посмотри, что со мной стало...как я мог такое допустить? как я мог позволить управлять собой? почему я такой слабый? почему я не справился? я прошел через столько испытаний, через века одиночества, боли и пыток...и ради чего? чтобы превратиться в монстра?       камалия смахнула противную слезу. — ты не виноват, ты сам прекрасно знаешь, какие люди могут быть жестокие...       — я виноват. я виноват еще как! — он скинул с себя одеяла и встал. гнев начал распыляться по всему телу. — я виноват, что не удержал страну, что развалил всё, что строил. я виноват, что потерял его! — голос срывался. — я потерял свой свет, свою зарю, своего сашеньку...— он снова упал на стул и закрыл руками больные глаза. — он столько натерпелся, пережил, он нуждался в моей поддержке. я даже не помню, что ему говорил, как вёл себя с ним. но я помню его страх, ужас, его ослабевшее тело в своих зверских руках! я...— он опустился перед девушкой на колени, утыкаясь в подол шерстяного платья. — я так хочу его обнять, притянуть к себе, сказать...сказать, что люблю, что он всё для меня. я готов вырвать все его плохие и хорошие воспоминания обо мне, лишь бы он не страдал...       казань осторожно гладила его волосы, абсолютно не понимая, что нужно говорить в таких ситуациях. она приехала сюда спустя несколько недель после распада союза, не зная, чего ожидать, но надеясь, что миша оправился и готов начать жизнь заново. однако он сейчас сидел перед ней, униженный своими мыслями о прошлом, неуверенный и заикающийся, и думающий только об одном. о человеке, которому сделал больно.       — миша... — она попыталась его поднять, но тот продолжал биться в накатывающейся истерике. — московский!       сильный, отрезвляющий удар по щеке, которого мужчина не ожидал, моментально привел его в чувства. камалия извиняюще накрыла его щеку, пока два удивленных глаза смотрели на нее. слава богу, что смотрели осознанно.       — пока ты сидишь тут, мучая сердце, ты ничего не исправишь. если ты и дальше будешь гнить в своих воспоминаниях, не пытаясь всё исправить, то нас ждет забвение. вся страна загниет, ты понимаешь? вставай, приводи себя в порядок и иди совершать то, что ты умеешь лучше всего. брать своё. езжай к нему, говори с ним, проси прощение, что хочешь, но возвращайся уже в себя. ты нужен стране, нам и ему — осознанным и здоровым. кто говорил, что будет не больно и просто? ты лучше меня знаешь какого это. но если ты правда любишь, если готов сражаться дальше, то борись. борись и не отпускай руки. исправляй свои ошибки и замаливай грехи. будь наконец-то честен, — она выдохнула последние слова и, взяв со стола сигареты, вышла на небольшой балкон, оставив москву размышлять. «борись... борись»       разве он мог? разве мог после всего того, что делал?       москва с рождения знал, кто он. столица великой державы. он бился за земли, за народ, за славу. сгорая бесчисленное количество раз и возвращаясь снова. терпел пытки и унижения, терпел плевки и гнусные слова, терпел, когда у него все отобрали. его жизнь была пропитана ненавистью — к себе, к проявлениям жалости, к слабости и ненужности. но каждый раз, когда опасность приближалась, он готов был биться до последнего вздоха, до последней искры.       камалия однажды показала ему, что быть искренним не значит быть слабым. она научила его любить, заботиться и не терпеть боль. она помогла ему избавиться от ненависти ко всему живому.       и, наверное, за все его мучения судьба послала ему сашу. сашу, который с малых лет восхищался им, ходил хвостиком, слушал все его нравоучения и порицания, который гордился им и любил.       любовь с каждым годом перерастала во что-то более глубокое и серьёзное, а позже вырвалась в признания. миша хранил под сердцем много воспоминаний о тех днях и, он не хотел, чтобы они заканчивались. он понял, что будет больно и трудно. но он хотел бороться. бороться за любовь.

***

      неделя в москве предоставила мише семь дней для восстановления, приведения в порядок внешнего вида и мыслей. камалия уехала через трое суток, подарив маленький и такой неудобной телефон, также записав туда свой номер.       новый мир поражал своим развитием. технологии стремительно совершенствовались, возводились безумные небоскрёбы и даже целые города. он вернулся в свой старый офис, нанял рабочих для ремонта новой квартиры, расположенной напротив кремля, и, казалось, жизнь постепенно налаживалась. первая встреча с президентом, бумажная волокита и новые подписи в документах. даже звонок вашингтону о совместном содружестве не сильно его напрягал. одно напрягало.       то, что сейчас находится за той дверью. саша.       он приехал в петербург, когда окончательно решил, что готов к этому шагу. от камалии миша узнал, где сейчас проживает романов, и, не думая больше и секунды, взял первый билет на самолет. такси высадило его за несколько кварталов от нужной квартиры, так как ему необходимо было собрать все мысли в единую кучу и настроиться на предстоящую встречу. новости так и трещали о распутном петербурге, о провернувшейся торговле запрещёнными веществами и о смутной улице думской.       москва стоял у двери квартиры, размышляя о том, какой предстанет перед ним саша. из-за двери не доносилось ни звука, и на мгновение он задумался о том, чтобы уйти, но желание увидеться было сильнее. он тихо постучал по металлической поверхности. прошла минута, затем ещё две... никто не отвечал.       потянувшись к ручке, он с удивлением понял, что дверь даже не заперта. тихо, будто какой-то вор, он прошёл в тускло освещённый коридор, попутно поправляя на себе зимнее пальто. остановившись возле первого прохода, ведущего на кухню он застыл. на столе, под ним, на гарнитуре и везде, где можно, стояли бутылки с крепким спиртным. разбитые, недопитые и ещё не открывшиеся. прищурившись, увидел возле плиты маленькие дорожки белого вещества и раскинутые свернувшиеся трубочки.       московский сглотнул и прикрыл глаза. не обошёл стороной. поддался.       из другой комнаты послышались характерные звуки. ноги сами повели в ту сторону. мужчина дрожащей рукой опёрся о стену и остановился. худой, явно не в адекватном состоянии человек, бил себя рукой по щекам, сидя на грязной кровати в олимпийке. он то смеялся, то всхлипывал, то опять начинал себя бить. руки спортивки были закатаны, сгибы локтей были в обильных синяках и маленьких проколах. волосы в беспорядке спадали и мешали глазам. миша тихо выдохнул.       — саша... — большие зрачки вмиг уставились на него с неверием и непониманием. глаза хмурились, руки начали почёсывать запястья и шею. — с-саша... — он медленным шагом прошёл в комнату, не смея придвинуться ближе. — это я...       лицо напротив исказилось сумасшедшим весельем, губы растянулись в улыбке. смех наполнил всю квартиру. александр встал, покачиваясь, подошёл и потрогал мишины плечи, грудь, руки, будто не осознавая, что он реальный. смех прекратился. михаил смотрел на него чувственными чистыми голубыми глазами. со всей нежностью и заботой.       — т-ты... — зло выкрикнул он и сжал дорогое пальто. — ты! ты ещё посмел сюда прийти! мразь! — тонкая рука замахнулась, и лёгкий удар прошелся по мишиной губе. тот зажмурил глаза, но не отошёл. удары падали на всё тело, но московский их даже не ощущал. саша был под веществами, слабый и качающийся.       — сашенька, — чужое лицо искривилось, и сквозь туманное сознание пробралось это слово...сашенька. он тряхнул головой, прогоняя проклятый голос, и снова уставился в ненависти. — мой сашенька...       романов упал на пол и затрясся. нет. нет. нет. не позволять этой наигранной нежности проникнуть в него снова. он столько лет пытался забыть. нет.       — не смей...не смей...не смей меня так называть! ты зло! ты... — миша сел возле него, попытавшись взять тонкие пальцы. они как обычно были холодные. холодные и изящные. — не трогай меня! не трогай! ты мне больше никто, понял? — мужчина ничего не говорил в ответ, он продолжал гладить руки, грустными глазами разглядывая чужое родное лицо. он так давно не видел его, так давно не прикасался. так долго... — почему...зачем ты пришёл? зачем? зачем! — прокричал, пытаясь оттолкнуть от тебя, но так и не вынимая руки. о, эти руки...такие аккуратные, не грубые, спокойные, гладили его, как сокровище, как что-то неземное. — я тебя отпустил! я больше не нуждаюсь в тебе! я...       — я люблю тебя.       глаза наполнились слезами, зрачки постепенно сужались после часового кайфа, а в голову возвращалась осознанность. саша этого не хотел. он хотел принять что-то посильнее, крепче, разрушительнее. он не хотел подпускать больше москву к себе, не хотел ощущать на себе грубые руки, не хотел слышать обвинений. не хотел...но слова, вылетевшие и ударившие в больное сердце, остановили этот поток «не хочу».       он хотел, чтобы его обняли, чтобы прижали, чтобы шептали в волосы и шею те трепетные слова, чтобы, как раньше, прикосновения были осторожными и мягкими, а голос спокойный и рассудительный.       — не позволю больше...       и упал в обморок, в руки, которые тут же его подхватили и прижали к себе. миша гладил отключившегося романова по острым лопаткам, по слишком тонкой талии, оставлял мягкие и тихие поцелуи на плечах и шее. он дышал им, насыщался, наполнялся силой. он любил.

***

      москва за три часа сашиного сна успел убраться на кухне, выкинув все бутылки и спрятанные в подоконнике и по углам белые бумажки. сходил в магазин у дома, набрав еды и сварив легкий куриный бульон. холодильник был абсолютно пустой, и в мишину голову пришли новые воспоминания.       он прижимал к себе костлявое тело, закутывал в свою армейскую шубу, согревал ладони в больших перчатках и нёс на руках в госпиталь.       — ты здесь...ты рядом, — саша больно улыбался, смотрел на него посеревшими глазами и хватался за чужую одежду, как за спасение.       — я всегда тебя защищу.       всегда тебя защищу. миша не сдержал эти слова. но он готов был дать это обещание снова и подтверждать их действиями.       он курил уже третью сигарету, открыв окно, когда услышал, что саша медленно, опираясь о стены, прошел на кухню и, громко выдвинув стул, сел за стол. миша чувствовал прожигающий взгляд на своей спине, чувствовал все ругательства, чувствовал обиду и непонимание. он не мог повернуться к нему и взглянуть в любимое лицо. ему казалось, еще один взгляд на сашу и внутри всё сломается. он должен быть сильным. должен...       — я, кажется, говорил тебе убраться отсюда, — сашины слова звучали колко. его пытались задеть и обидеть, отвернуть от себя, но он на такое давно не вёлся. он готов был выслушать все обвинения и оскорбления. лишь бы тому стало легче. — ты глухой? ты мне больше не нужен, — миша грустно усмехнулся и, потушив сигарету, прикрыл окно, чтобы романов не замёрз. он стоял, оперевшись на подоконник, всё ещё спиной к мужчине. — что, даже не посмотришь на меня? на буржуйскую суку? на предателя? вот он я, перед тобой! бери, кричи, держи, что угодно! или нашей столице стало стыдно?       ему стало больно. слёзы покатилась по щекам. миша взращивал новую ненависть. ненависть к самому себе. его любимый саша не заслуживал всех тех ужасных слов.       — нечего сказать, да? я терпел всю твою блядскую ненависть и несдержанность. я не позволю больше вести себя так со мной! не позволю! — саша встал, со злостью опрокинув стул назад. — да чего ты молчишь? ответь уже хоть что-нибудь! — он силой развернул московского и отступил в шоке. москва жмурил глаза, пытался спрятаться, сжимаясь и впиваясь в истерзанные губы зубами. по щекам струились мокрые дорожки. — ты...п-плачешь? — его холодные пальцы прижались к худой щеке михаила. тот накрыл своей ладонью его и прижал её сильнее.       — пожалуйста, не убирай руку...       саша открыл рот, да так ничего и не сказал. никогда за свои практически триста лет не видел, чтобы миша позволил себе плакать. даже когда проснулся после разрушительного пожара он не позволял себе никакой слабости. даже когда признавался ему в любви в первый раз, пока саша утирался двумя платками. но сейчас...одна лишь его просьба не убирать руку, и он готов был забрать все свои слова назад и принять его обратно.       он любил. он до безумия его любил. это ненормально. ненормально любить его после тех ужасных слов и обвинений. но там был не его миша. его миша стоит перед ним, нежный и ласковый, прижимается к его пальцам и вдыхает аромат его тела. он стоит тут, плача и смотря своими прекрасными голубыми глазами цвета ясного неба.       — я...знаю, что противен тебе. знаю, сколько всего натворил и сказал. м..мне нет прощения. я был жесток, ужасен, аморален...я не помню и половины событий...но...я всё ещё люблю тебя. всегда...люблю, заря моя...       и саша не смог. наверное, он слабый и неправильный, но он не смог. он поддался вперед и вжался в сильное тело, хватаясь за плечи и зарываясь в пушистые волосы. миша выдохнул с облегчением и, приподняв лёгкое тело за бёдра, вжал в себя с такой силой, что александр почувствовал биение горящего сердца. он буквально пытался проникнуть в самую душу, в пылающее сознание, чтобы отпечататься на всём теле.       москва оставлял громкие поцелуи по всему лицу, шее, сжимал талию с осторожностью, боясь причинить хоть грамм боли.       — я люблю тебя...я так тебя люблю, — между поцелуями проговаривая и срывая вздохи со рта напротив, он впивался в эти прекрасные губы и оживал. он возвышался, расцветал, приобретал краски. ему отвечали взаимностью с таким же рвением и страстью. время словно остановилось: звуки приглушились, очертания размылись, и в центре его мира остался лишь он. его сашенька. его любимый.       они отстранились друг от друга, глядя в глаза. столько невысказанных слов, столько пережитых чувств читалось в этих глазах — и боль разлуки, и тоска по утраченному, и робкая надежда на возрождение того, что когда‑то казалось вечным.       сердце билось у обоих так сильно, что, кажется, готовилось вырваться из груди. теплые руки, знакомые до боли прикосновения, запах, который никуда не исчез за все эти годы…всё это обрушивается лавиной, сметая стены, возведённые временем.       — мишенька, — простое слово, но столько эмоций в нем было. — мне было так больно...я не понимал, почему ты таким стал, почему вдруг все вокруг тебя это враги...mon cher...я так скучал по тому мише. по мише, который укутывал меня объятьями и своей любовью. ты так резко изменился после...после войны...тебя сломали, отобрали у меня. но любовь моя не угасала... — слова путаются, прерываются всхлипами, но каждое из них искреннее, выстраданное, настоящее. — я ждал...ждал, когда ты вернешься, хотел тебя... — он расцеловывает веснушки, красный нос и яркие любимые глаза. глаза, смотрящие на него со всем обожанием. — я запутался. не сдержался. мне необходимо было тепло и я начал...начал принимать все эти вещества. я не знаю, как от них избавиться...меня ломает каждый день...       — тише, — москва аккуратно сажает петербург на стол и обнимает. — мы со всем справимся. мы сможем. мы через столько проходили. я буду рядом. всегда буду рядом. я всегда тебя защищу, — саша заходится плачем, вспоминая те ужасные дни в госпитале, когда разум постепенно приходил в себя, а тело ломалось, не принимая даже крошку хлеба. мишины руки, губы и слова: я всегда тебя защищу...       их любовь, прошедшая через испытание разлукой, теперь пылает ярче прежнего. глубоким, зрелым огнём, способным согревать даже в самые холодные дни. в этот миг они понимают: никакие расстояния и годы не могут погасить то, что живёт в их сердцах. они готовы отстраивать всё с нуля. вместе.

***

десятки лет спустя...       александр с улыбкой поправляет свои красиво уложенные кудрявые волосы, затягивает атласный красный халат потуже и, посмотрев в глазок, открывает пришедшему дверь.       его окутывает запахом пионов, таких больших и нежно-розовых. он принимает букет, вдыхая волшебный аромат, и поднимает глаза вверх. миша стоит в своем неизменном чёрном пальто, в руках небольшой чемоданчик, собранный на две прекрасных недели, которые они проведут вместе. он опускает его на пол и со страстью прижимает к себе своего мужа. впивается горячими губами, сжимает округлые бедра, еле прикрытые халатом, и чувствует, как реагирует родное тело напротив.       — подожди...— петербуруг стонет, откидывая голову назад, открывая взор на свою прекрасную лебединую шею. — я только поставлю цветы...миша! — охает, когда его нагло хватают за ягодицу. цветы беспощадно падают к чемодану, а его самого подхватывают и несут в спальню. — негодяй! — ему смеются в шею и мягко опускают на кровать.       — любимый негодяй, — засматривается в глаза, в которых видит всю свою вселенную.       — любимый, — отвечают ему и снова притягивает для поцелуя.

любимый навсегда