Приснись мне

Осознанные сны — это интересно. Кто не мечтал летать? Вот и Андрей грезил такими мечтами в свои-то сорок с хвостиком. Все началось с книги «Осознанные сны», потом еще одной, и ещё. А после затянул форум, где люди обсуждали техники и сюжеты своих снов. Красочные описания будоражили сознание. А истории о том, как люди общались с покойными родственниками, лишили покоя. Андрея пронзило неудержимым желанием — увидеть его. Прошло два года. Два чертовых года в боли, вине и обиде — на него и на себя. Ладони вспотели. Андрей глубоко задышал, как советовал психолог, с которым он занимался последние полгода. Ладно. Решено. Он сделает это. Так начался его личный, тихий эксперимент. Он написал план действий. Советовали начинать с ведения дневника снов. Андрей, как только просыпался, тянулся к оставленной с вечера тетради. Перечитывая записи, он понимал, что некоторые казались сущим бредом. Но Андрея это веселило. Он знал, что обладал дикой фантазией, и это придавало ему уверенности в состоятельности своего плана. Проверки реальности вошли в привычку. Он пялился на свои руки, разглядывая пальцы, включал и выключал свет, читал одну строку дважды. Зато его реальность стала, как говорят психологи, более осознанной. Не повредит — почувствовать себя «в моменте». Вот с методом WILD стало тяжело. Ведь чтобы добиться результата, нужно было в подробностях представить Мишу. А за его образом, как грязными нитками, тянулось столько боли. Андрей полез в архивы в надежде окрасить воспоминания в приятные оттенки ностальгии. Но лишь чувствовал, что засыпает с плохим настроением, а просыпается разбитым. Все же стоило начать с чего-то попроще — полетать во сне, зажечь второе солнце или побродить по собственным сюжетам . Но нет же, он выбрал самое болезненное и самое желанное. Прошел почти месяц бесцельного насилия над разумом. И вот, когда Андрей пропустил день записи сна и «отпустил», ему приснился довольно реалистичный сон, в котором он на все сто понимал, что спит. Дождь. Низкое свинцовое июльское небо. И ни черта осознанного. Андрей мок под дождем, как побитая собака, не в силах пошевелиться. Он чувствовал капли, стекающие по лицу, и одежду, ставшую противной. Он ложился после нескольких часов сна, лежал неподвижно, слушая, как тело немеет, как сознание пытается ускользнуть. Наконец позволил себе полностью сконцентрироваться на образе. Сначала — фигура, потом лицо, потом улыбка. Он мысленно повторял, как мантру: «Дай мне увидеть тебя, Миш». Это было не мистично. Он не «вошел» в сон. Он просто вдруг осознал, что уже спит. Он стоял среди шатров, будто оказавшись в том дне последней встречи, но сейчас было тихо и безлюдно. Тишина была абсолютной и давящей. Стало жутко. — Миш? — его собственный голос прозвучал чуждо. Тот не возник — он будто всегда тут стоял, просто Андрей его не замечал. Он был — из последних воспоминаний: уставший, с глубокими тенями под глазами, потухший. Но глаза смотрели прямо. И в них было что-то невыносимое: понимание и тихое извинение. Сердце Андрея сжалось так, что он физически почувствовал боль. Шагнул вперед, и мир вокруг дрогнул, поплыл. Они оказались в пустом, безграничном пространстве. — Прости, — сказал тот. Голос был его, настоящий, с легкой, неповторимой хрипотцой. Андрей потянулся к нему, обнял. Тело под подрагивающими ладонями было твердым, теплым, реальным. Он вжался лицом в плечо, вдыхая тот самый, щемяще родной запах — табака, кожи и чего-то простого, человеческого, знакомого. Андрей не мог вымолвить ни слова. Его тело потряхивало от беззвучных рыданий. Он гладил спину, сжимал в объятиях, боясь, что тот растворится. Сон длился мгновение. Или вечность. Андрей проснулся от собственного всхлипа. В комнате стоял рассвет, серый и противный. Схватив дневник, он принялся описывать все: глаза, тишину, «прости», ткань под пальцами, тепло. И запах. У него получилось. Нужно продолжать.

Второй сон пришел не сразу и не через методику, а как наваждение. Андрея просто вырубило после долгого, плотного графика, и его сознание провалилось без борьбы. Он очнулся в полутьме. На их первой настоящей репетиционной точке в начале 90-х. Пахло сыростью, краской и старым деревом. Низкий расписанный потолок, рисунки на стенах. И посреди этого хаоса сидел Миша. Молча гипнотизируя пол. Сердце Андрея упало. От такого контраста стало дурно. Не мог же он представить такого Мишу в месте, где они, юные, пылали жаром и бунтом, где Миха носился с его, андреевыми, песнями, сходя с ума и предвкушая, как пошлет попсу на хер и покажет, что такое настоящий панк-рок. Миша поднял глаза. Их взгляды встретились. — Андрюх. Ты че такой? Грустный. Фраза, такая обыденная, прозвучала как удар по солнечному сплетению. От ее простоты и абсурда. Андрей вымученно рассмеялся. — А ты? Сидишь тут, будто конец света настал. — Он и настал. Для меня. — Никакой жалости. Лишь констатация факта. Андрей нахмурился и медленно закрыл глаза. И ведь даже придуманный им Мишка все прекрасно понимает. Но Андрей здесь, играет, пытаясь обмануть самого себя, убегая от боли утраты и попадая в ее эпицентр. — Знаю, — сквозь зубы выдавил из себя Андрей. — И кажется, для меня тоже. — Не говори ерунды. Ты живешь и делаешь то, о чем мечтал. Свою музыку пишешь. И продолжаешь наше дело. Оно живет — это главное. — Я не об этом мечтал. Я один. «Все, Андрюх, ты тут как-нибудь сам, а я…» Ты эгоист. Ты говоришь о «нашем» деле, о «нас». Но нас нет. Тебя нет. — Кипучая ярость на половине превратилась в шепот. Миша оказался рядом, положил ладонь на плечо, крепко сдавил. Долгое молчание прорезало короткое и неопровержимое: — Знаю. Но тут уж не попишешь. Андрею захотелось завыть волком. Он ощутил, как его тело, тяжелея, расползлось по разъёбанному дивану. Андрей мимолетно задумался: а можно ли во сне чувствовать усталость и желание уснуть? Перед глазами встала темень, чтобы увидеть свет. Одинокий, будто софит, выхватил фигуру, молчаливо сидящую у ног. Андрей потянулся к затылку — без намека на мудрые седины. Голова встрепенулась, поворачиваясь. В груди воздух спёрло. Перед ним была не тень, а Миша в расцвете сил. Тот самый шебутной, но ворчливый, с хитринкой в глазах и силой. — Что…? — глупо выдохнул Андрей, едва не падая с дивана. Мишка, удержав его от падения, забравшись к нему. — Это же твое сознание, Андрюх. Ты же тут бог и кудесник. Видать, хочешь видеть меня таким. Хочешь меня… — он усмехнулся, лыбясь — сильным. — Хочу живым, — пробормотал Андрей в широкую шею и, жмурясь, оставил голову на плече. — И кажется, все же я… я не управляю этим. Не получается. — Управляешь. Ты просто пока еще не распробовал. Ну давай, Андрей, где твоя смелость? Как бить в бубен — это запросто. — Хочешь в бубен? — Можешь врезать, но что-то мне подсказывает, что ты не ради этого насиловал разум. — Миша сгрёб его в объятия так, чтобы стать большой ложкой, а Андрей — маленькой. Прохладный нос упёрся в шею. Миша, смешно фыркая, водил им по коже. — Андрюх, тебе не холодно? Я что-то задубел. Можешь там напридумывать обогреватель. Или прижмись поближе. — С этими словами Миша вжался так плотно, что у Андрея хрустнуло пару костей. — Сломаешь, — Андрей повернулся к мишкиному лицу, несмело ткнувшись в впадину ключицы. Большим пальцем погладил щеку — шершавую и колючую. Андрей хорошо помнил эти ощущения. Когда Миха ни с того ни с сего подходил сзади и терся о его, Андрееву, щеку. Было чертовски приятно, но настолько же странно. Но у Мишки же тактильный голод — известный факт. Но что-то он его утолял исключительно им. Андрей любовался этим лицом. Все было до ужаса правдоподобно. Может, это не сон, а реальность? А та, дурацкая, реальность — на самом деле затянувшийся кошмар? Андрей мотнул головой в сторону. Лежащие неподалеку, исписанные им же тетради оказались в его руках. Листая страницу за страницей, он не мог разобрать ни строчки. Как писали знатоки, во сне такеи мелочи искажены. Обиженно вздохнув, Андрей ощутил внезапно обнаженной спиной такую же обнаженную грудь. — Ну куда ты убегаешь? Потом покажешь стихи свои. Андрей ушам своим не поверил. Голос Миши был… моложе, мягче. Перед ним сидел босой, растрепанный, в одних низко посаженных штанах, юный Миха. Такой, с каким Андрей околачивал не одну питерскую парадную и приговорил не один литр дешёвого пива. Миша обиженно и смущённо притянул андрееву руку, ладонь потонула в длинных цепких пальцах. Андрей, продолжая удивляться, ощутил себя маленьким и вертким. — Мих, а я… какой? — В смысле, какой? Самый… Ну, в общем, короче самый. Стало так легко на душе. Улыбка вызвала смех — громкий, легкий. Бодая Мишу лбом, Андрей навалился сверху. Жар тела пьянил, а понимание, что это никто иной как Миша, окрыляло. Боль, от которой тошнило, отчаяние, режущее без ножа — притупилась. Словно закинулся обезболивающим и понимаешь, что пара часов отдыха обеспечена. — Иди сюда, Миш. Андрей игриво накручивал пряди на пальцы, притягивая лицо Мишки к своим губам. Поцелуи в лоб, нос, щёки, веселили, особенно под аккомпанемент пыхтения. И, кажется, Мишке надоели эти «сопли». На затылке Андрея остались царапины от резкой хватки. Губы к губам — так правильно и искренне. Андрей пустил по плечам дрожь, которая юркнула по позвонкам . Прикусывая губу, Миша шумно дышал, не давая отстраниться. Дурея, оставалось шарить руками по спине, сминать кожу под пальцами, царапать предплечья, задевать темные, трогательные соски, ощущая в ответ дрожь и впитывать стоны. Андрея плавило от реакций. Мишиных реакций. «Больше, глубже, откровеннее», — просило внутри. И, как по заказу, с Мишки пропала вся лишняя одежда, да и сам он на миг пропал для того чтобы развернуться во всей своей медвежьей стати. У Андрея сладко заныло в паху от открывшейся картины. Андрей широко лизнул грудь, оставляя блестящий след между сосками. Не оставляя их без внимания, теребя пальцами под восхитительную симфонию горшеневских стонов, он прикусил живот над пупком, а у тазобедренной кости, облизнулся и ткнулся носом в волосатый лобок, вдыхая, желая навсегда оставить этот запах в самой глубине своего существа. Огромная ладонь с нежностью погладила затылок, а после грубо вцепилась в волосы направляя ниже, ведя по основанию возбужденной плоти к тяжёлой головке. Отдаваясь заполненности, Андрей не ощущал ни капли дискомфорта. В мозгу будто лопались сотни шариков, щекоча черепную коробку. Хрипение, а после глубокий стон заставили содрогнуться в экстазе. Любуясь тонкими белыми нитями, тянущимися от подбородка к паху, Андрея, как котенка, притянули в объятия и, шепча меж ленивых поцелуев, гладили по мурашчатой коже. А после нежного — «Андрюш, любимый. Прости меня, Андрюш, не уходи…» — Миша своими невероятно глубокими глазами, немо прося, развернулся широкой спиной. У Андрея яйца поджались, пуская по телу волну предвкушения сладкой узости и жара. Но он тот еще мазохист. Оттягивая удовольствие, припал губами к крестцу, зацеловывая Мишку, пуская слюну, ловя жалобные стоны любимого. Анус, сокращаясь на языке, возводил возбуждение на небывалые высоты. Будь это наяву, он кончил бы уже раза три. Но это сон… сон. Осознание раскаленным штырем, вонзилось глубоко в сердце. Воя, Андрей потерся пахом о влажную дырку. Входя, он не понимал, как еще не сошел с ума от всего, что испытывает. Миша, вскрикнув, голодно сжался, пуская глубже. Андрей размашисто двигался, глядя на спину, ходившую ходуном, на крепкие ягодицы, и кусал губы. — Я скучаю. Миш. Слышишь? — Андрей еле говорил, воздуха не хватало. Сердце колотилось в висках, а пробивающее пах удовольствие сводили с ума. — Мих, я псих. Самый настоящий. Это не ты. Тебя нет. — А какая разница? — громко дыша, спросил Миша, глядя через плечо темными глазами. — Если тебе больно — я приду. — После этих слов он сам двинулся навстречу до упора. — Если тебе одиноко — я приду. —Бесстыдное хлюпанье разнеслось по комнате. — Если ты меня… хочешь — я приду, Андрюш. Андрей, цепляясь за бедра, царапал их, мучая. А после долго и глубоко кончил со всхлипом. Слезы, стекающие по щекам, неприятно щекотали кожу. Он завалился на бок, поджимая ноги, обхватывая себя руками. Теплая ладонь, погладив по макушке, растворилась. Обнаружив себя на мокрой подушке в полном одиночестве, Андрей бессильно потянулся за дневником, разорвал его пополам и отшвырнул в стену, зарываясь с головой под подушку.