Уж слишком реальный, чтобы ей нравится

      Энн…       В ней всего м н о г о. Например, эмоций – каждую Энн проживает с такой страстью, на которую и способна только она. Со страстью радуется. Восхищается. Злится.       Со страстью ненавидит.       Каждый взгляд, каждое движение наполнены потайным, ей только известным смыслом; наделённая не укладывающимся ни в какие рамки воображением, она не просто рассказывает – она п р о ж и в а е т свои истории, не умаляя их поэзии.        От неё невозможно отвести глаз. Да и не дай бог отвести – пропустишь всё самое интересное, что только могло бы произойти в Эйвонли. Да, Энн могла бы написать книгу о своих приключениях. Для этого ей всего лишь требуется перестать глядеть за горизонт и посмотреть себе под ноги... Столько бы интересного о себе узнала! Например, то, что, сколь сильно бы она ни любила пафос романтических баллад, жанр её жизни – именно комедия. Определённо это...

«Комедия Дель Энн»!

      Он хотел с ней подружиться. С самой первой встречи, когда она с Дианой Барри – настоящей леди! – участвовала в забеге. Он тогда ей даже кивнул, а она… пугливо отвела взгляд, явно не ожидая подобного внимания. Это ничуточку не удивило. Гилберт даже списал это на признак симпатии – девчонки часто засматривались на него.        Однако впервые ему самому хотелось засмотреться. Поймать её вечно куда-то устремлённый взгляд. И о чём она всегда так внимательно думает?       Вот бы с той же внимательностью взглянула на него…       Знал ли он другого способа, кроме как… по-мальчишески глупого. Обычно никто и не обижался: лишь по-девчачьи визжали или надували губы. Та же Барри. А Энн? Со всей дури деревянной доской по голове! Нет, естественно заслуженно, просто…       Непривычно.       А ведь закусила… задрала нос кверху, и ни единого шанса долгие годы! Бывало, находил он повод к примирению, как когда Энн грохнулась с крыши после спора с Джози. Мол, он проводит её до дома. «Благодарю, мистер Блайт, но я иду в противоположном направлении», – прихрамывая на одну ногу, ровным голосом произнесла она. Ох, и как переполнена гордыни! Впрочем, как обычно. А он всё мешкал, пойти ли за ней следом… Но как можно? Ей точно «не пережить такого позора», если сам Гилберт Блайт окажется рядом и спасёт её…       Однажды-таки и смог: обнаружил её прямо под мостом, схватившуюся за скользкий старый столб. О, он уверен, не будь Энн в таких отчаянных обстоятельствах, она точно отказалась бы от помощи. «О нет, мистер Блайт, отнюдь, – произнесла бы она, вскинув голову. – Ваша помощь не кстати. Я чувствую себя совершенно отлично, прямо как героиня из рыцарского романа». А ведь он, считай, совершил подвиг: спас «прекрасную Элейн» – пускай по сюжету и мёртвую – от неминуемой гибели.       Интересно, что бы она ответила, не прикуси он вовремя язык? Наверняка бы сверкнула глазами и ещё выше задрала нос.

Хорошо, что прикусил…

      Энн была восхитительна во время своего выступления на концерте. Читала отрывок из «трогательного произведения» – Энн всегда любила истории, полные катарсиса, совсем уж противоположные «Комедии Дель Энн». И рассказывала она их со свойственной только ей страстью. Он не раз видел, как сопровождала она сюжеты причудливой жестикуляцией, кружилась, вертелась и вообще не смотрела под ноги, но при этом никогда не спотыкалась.       Энн вела музыка её рассказов.       Он впервые слушал её не издали. Впервые входил в круг посвящённых, для которых она читала.       На Энн было чудесное белое платье, наверняка модная причёска, и всё это, безусловно, ей шло невероятно. Но не в этом заключалась «невероятность» Энн – во время чтений у неё всегда бывало, так сказать, «одухотворённое лицо». Взгляд, направленный на зрителей, смотрел – Гилберт готов поспорить – сквозь них, куда-то вдаль. Дрожал её голос, затем твердел, звучал проникновенно, мрачно, менялись интонации. Музыка. Это была музыка, способная следом за собой унести их всех в тот самый момент, когда герой прощался со своей возлюбленной. Напор её голоса нарастал как описываемые ею раскаты грома. И эта убеждённость в истории – та вложенная в рассказ страсть – была той самой удивительной, притягательной частью Энн, в которую нельзя было не влюбиться.       И тогда, когда он впервые шёл сделать Энн предложение, Гилберт нашёл её одну, со всей серьёзностью кружащуюся в танце с выдуманным рыцарем. О нет, она не была сейчас одна среди деревьев, а танцевала с каким-нибудь Ланселотом прямо на балу, при дворе короля Артура… Гилберт прервал фантазию – не из вредности, а из стремления оказаться частью её реальности. На нём тогда был белый костюм, совсем новый. Прилизанные волосы – не лаком, а водой. Он хотел ей нравиться. Очень хотел нравиться хотя бы наполовину так же, как она нравилась ему. Не рыцарь. В её глазах – обычный фермер, каким бы ни выглядел джентльменом. Слишком уж реальный, чтобы ей нравиться.       «Нужна та, кто будет тобой восхищаться»… Гилбертом всегда восхищались. И, да, он пытался убедить себя в том, что действительно, Энн права: ему это и было и нужно. Убедить себя так, как она убеждала себя в реальности бесконечных вымыслов. Нет. Чем сильнее он пытался забыть, тем чаще вспоминал. Тем больше нуждался. Энн наполняла его жизнь страстью. Она вдохновляла его. Была самой жизнью. Без «комедии дель’Энн»…       Жизни просто не существовало.       Он бы хотел воплощать в жизнь её воздушные замки с помощью совсем реальных кирпичей. Претворять все её мечты, сны и фантазии так же, как она их претворяла для него.       Он любил её смех – громкий, раскатистый, как, к примеру, в тот день, когда он упал в озеро. Совсем неблагородный, как мог бы быть у её выдуманной Корделии. Полный жизни, настоящей страсти, как это всегда было у Энн. Этим смехом была озарена их свадьба, когда на них внезапно свалился навес. Любая бы Джози Пай рассердилась из-за подобного.       Но не Энн.       Они тогда долго смеялись.

Энн была воплощенной в жизнь поэзией.

      Нет, не Корделия… Леди из её воображения не ловила бы коров, пачкая платье в грязи и ни капельки не переживая об этом. Не продала бы случайно чужую корову. Вряд ли бы Корделия вообще заводила корову.       Корделия бы ждала мужа дома, а не отправилась бы за ним на войну. Она бы ткала полотно, глядя в даль горизонта. Возможно, Корделия и обладала бы тем же мужеством и стойкостью, но… Его Энн всегда будет лучше.       Война – ужасное место. Концлагерь – ещё хуже. Чтобы не сойти с ума – не свихнуться – люди часто обращаются к воспоминаниям о близких. Ведь, пока вас ждут… наверное, вам есть, ради чего жить.       Гилберт постоянно думал об Энн. Слышал её голос. Думал о том, что бы она сказала и как повела бы себя. Именно её мужество не давало ему сломиться. Она бы придумала историю. Или вспомнила бы какую-нибудь легенду, где явлен пример стойкости. И, вдохновившись, стойко, с «одухотворённым лицом», переносила бы все трудности.       Её реальный голос прорезал тьму… внезапно. Раздался в вихре других женских голосов, напевающих военную песню для солдат. Совсем будто нереальный. И всё же…       А потом касание. Он ощутил холод её пальцев, затем – горячие слёзы, текущие по её щекам и, наконец, тёплую мягкость её губ. Не призрак. Живая. Его самая смелая, нереальная и воплощённая ею самой в жизнь фантазия.

Его Энн.