Иначе

У неё в комнате стало холодно. Теперь он не мог даже различить, находился он у себя, или у неё. У него было холодно всегда, и поэтому он имел привычку приходить к ней за теплом, чтобы согреться. Раньше с ней всегда было тепло. Она всегда ждала его рядом, всегда искала его взглядом. Когда они только познакомились, ещё в школе, от его взгляда она смущалась и потом делала вид, что не нуждается в его присутствии рядом. Повторяла, что он раздражает, что она не может его больше терпеть. Пряталась в свои учебники с головой, избегая собственных эмоций. Такой гордой девушке было практически невозможно признать, что всё-таки в его присутствии она и вправду нуждалась. Потому что с ним весело. Потому что он может стать её первым другом. Потому что он не боялся её внешнего холода, знал, что внутри этой гордости было много-много тепла. В начале отношений она искала его взгляд с несвойственным ей волнением. Боялась не увидеть его среди малознакомых людей. Теперь он был для неё важнее, чем просто первый друг. Он был единственным человеком, который ещё мог её понять. Поддержать. Они оба видели друг в друге лишь перепуганных до смерти детей, от которых ждали взрослых и рискованных поступков. Подвигов. И они из раза в раз находили друг в друге тепло. Пока она проводила каждую ночь в страхе перед ответственностью, которая легла на неё с должностью ведущего учёного. Пока он не мог смириться с тем, как спокойно относятся бывалые военные к происходящему вокруг них ужасу. Себе она позволяла расплакаться от страха только перед ним. Лишь перед ней он мог быть уязвимым, не скрывая своих эмоций. Неловко бормоча слова благодарности, она засыпала в его объятиях. И он был рад тому, какой стал для неё опорой. А теперь она уже и не ждала его. Начало их отношений пришлось на период начала службы в МОТН. Тогда они ещё знали, зачем вызвались добровольцами. Он – солдатом ради неё, она – в качестве потенциальной учёной. Она – ради своих амбиций, он – во имя безопасности любимой девушки. Всё это было резко и неожиданно, они не успели даже выпуститься из школы. Сразу получили работу. Тогда это воспринималось лишь работой, утомительной и до безумия страшной работой, им даже не платили. Осознаёт он это только сейчас – никакой это и не было работой. Это была война. Резкая и неожиданная. Её невозможно осознать, она просто происходит. И каждый замешанный в ней по большей части бессилен. Кевин видел ту решимость, с которой их командиры отдавали приказы. Слышал нередкие мужественные речи таких же, как он, рядовых солдат. Пытался найти смысл и причину гораздо большую, чем она, в громогласных призывах к действию. И даже в этом он чувствовал бессилие. Каждый переносил его по-своему. Смотря на лежащую под холодным одеялом Мей, он понимает – каждый переносил его ещё и в одиночестве. В её комнате стало холодно ровно в тот момент, когда Кевин ответил своему личному бессилию. Он снимает с себя военную форму. Делает это медленно, постепенно, совсем не так, как этого от него требовала война. Войне нужна скорость, быстрая реакция и постоянная бдительность. Его могут вызвать в любой момент, потому что для войны не существует дня и ночи, они остались у людей в качестве единственного воспоминания о привычной жизни. Кевин расстёгивает грязные сапоги, которые обычно оставляет у двери. Особенно в её комнате. Сейчас он топчется ими на старом ковре, обычном таком старом ковре, который был у всех. У неё в комнате он ещё был тёплым. Теперь стал грязным – испачканным отчаянием и ужасом фронта. Под микроскопом не разглядеть, чтó в этой смеси есть земля, чтó кровь уже погибших товарищей. В темноте разглядеть было тем более невозможно. Есть там вообще грязь, нет её. У неё всегда были шёлковые мягкие волосы. Даже сейчас оставались такими. А Кевину рядом с ней всё равно было холодно. Он не имеет даже права к ней прикасаться, иначе ей будет больно. Понять, откуда шёл настоящий холод, было трудно – то ли это он, то ли она. И он всё равно пробегает пальцами по оголённому плечу. Склоняется к шее, надеется, что её горячее дыхание сможет вернуть в их отношения жизнь. Она никак не реагирует, настолько много в ней было усталости. Кевин тоже устал. Потому что когда-то не догадался прямо спросить её: Она с ним от бессилия или по желанию? Кевин проводит ладонью по талии девушки, ледяными кончиками пальцев останавливается на гладком животе. Она нисколько не напряглась, словно и вправду не боится его. Его слов, его действий. Того, кем он стал. Ради неё. Она извинялась перед ним на коленях, как только он очнулся после операции, в результате которой он стал МАНТИС. Стал частью зверя, возникшего из самой сути войны. Этот зверь не был бессилием. Он был гарантией и той кричащей силой, которая помогала успокоиться людям, которые ещё могли рассчитывать на кого-то, кроме себя. В такие времена на себя рассчитывали лишь единицы. Вот и у него не получилось. Она чувствовала перед ним вину. Оба понимали, что у них, на самом деле, не было выбора. Если бы Кевин не пошёл за ней следом, наверное, был бы уже мёртв. Лежал бы среди обломков чужого ему города. Пропавший без вести, ненайденный. У них не появилось бы и шанса в этой войне, если бы не проект по созданию МАНТИС. Он должен был быть первым, кто ляжет под нож Мей, чтобы она смогла уверенно проводить дальнейшие операции. Потому что обрекла на этот риск единственного человека, который ещё мог её понять. Поддержать. Сентиментальная необходимость преодолеть свой главный страх. А после этого её горячая вина полностью остудила его тело. И он перестал быть человеком. Чтобы обеспечить защиту человечества? Чтобы ещё быть способным чувствовать её тепло. “Холодный”. Доносится знакомый игривый голос. Не её. Надежды. Надежда тоже была знакома с бессилием, не только своим, но и чужим. Она была олицетворением самого чистого альтруизма, которое человечество ещё имело возможность увидеть. Поэтому она и стала надеждой. Её голос был особенно звонкий, чаще всего оглушающий, от этого к ней редко прислушивались. Люди здесь просто отвыкли от подобной страстной радости. Было трудно разобрать её слова. Надежда была рядом даже чаще, чем бессилие. Люди просто предпочитали её не замечать. Она обычно говорила правду. И если бы не война, она бы оставалась немой. Она пахла чем-то сладким и воздушным. Это были её любимые духи, подаренные ей на её день рождение. Кевином. Она поворачивается к нему лицом, распускает длинный хвост, копну нежно-розовых волос. Те шумно ниспадают ей на плечи. Кевин дрожит от холода, от которого теперь не сможет скрыться до самой смерти, а её волосы не имеют ни температуры, ни текстуры. Она вся была прозрачная, хрупкая, ненастоящая. Просто образ из книг. Она не умела ни прощать, ни осуждать, лишь задавала вопросы. Сжимала его в объятьях и шептала: “А ты с ней? От бессилия, или по желанию?” Надежда медленно спускает ноги вниз с кровати. На ней лишь розовый кружевной бюстгальтер. С бантиками. Остальное не позволяла увидеть темнота. Её босые ноги ступают в пахнущую смертью кучу грязи на ковре. Кевин знает, в этот момент она улыбается ему. Ему никогда её не понять. На ощупь, ориентируясь на изгибы её тела, он спускается на пол. Не чувствует больше ни запаха, ни фронтовой гнили. Он дрожит всем телом, почти задыхается, ложится у её нежных ног. Надежда утешает, как всегда утешала, гладит его по голове. “Что тебе важнее, любить или просто быть рядом до конца?” Руками спускается до щёк. От этого жеста ему больно, Кевин почти кричит, ногтями впивается в её мягкие колени, но лица не поднимает. “Долг или искренность?” Возможен ли долг без искренности? Кевин прячет лицо в её ногах, он уже давно не чувствовал такой близости. С той, перед кем поклялся в верности. И даже этого, кажется, у них никогда и не было. Он клялся перед ней в том, что станет её солдатом и ни за что не позволит ей умереть. Ни разу не признался ей в любви должным образом. Таким, каким признаются в любви мальчики его возраста девочкам её характера. Просто понял, что боится её смерти больше собственной. Влюблён в неё больше, чем понимает себя самого. В этом был долг, или всё-таки искренность? “А со мной хочешь быть?” Кевин прикусывает бедро надежды, поднимает взгляд и изучает её лицо. Она почти всегда улыбалась. Всегда понимала других, постоянно волновалась. Помогала. Не была тёплой, она была просто родной. Кевин вспомнил о том, как в детстве любил гулять, вдыхая бриз местного пляжа, смеяться с родителями над глупыми шутками и строить замки из песка. Замков у него не выходило. Он был не принц, он был просто Кевин. И девушку, за которую был готов умереть, он привык класть на простыни ласковым движением, розоветь на щеках от такого же смущённого вздоха девушки под ним, вглядываться ей в глаза и задаваться неловким вопросом – почему даже сейчас на ней были очки? У надежды же во взгляде не было смущения. Не было и вдоха, не было очков и той неопытности, которую когда-то разделила с ним Мей. Она лишь наблюдала и улыбалась, пока на её лицо стекали его ледяные слёзы. Он хотел выжить. Ещё больше он хотел умереть, поскольку бессилие, проходящее рукой по его позвоночнику, ни на секунду не верило в окончание кошмара снаружи. Ему было всё равно на судьбу человечества. И он уже давно не видит смысла в этом нескончаемом цикле ненависти, на который согласился ради амбиций собственного холода. Кевин обессилено падает на кровать, чувствуя на губах сладкий и воздушный запах чьей-то чужой, никогда не его надежды. В своей холодной комнате он был один. Тут не было ни тепла, не оставалось даже бессилия. В его руках окровавленные бинты, которые он не имел времени поменять. Ему их дала надежда. Которая большую часть времени, на самом деле, пахла лекарствами из лазарета. Его берёт сильная дрожь, пока рация разрывается от криков командира. Война не терпит размышлений о правде. Этих бесконечных вопросов надежды. Кевин без единого движения смотрит в стену. В конце концов, чем меньше в нём было человеческого, тем легче будет перенести смерть. Её смерть. Его собственную. Война требует скорости, быстрой реакции и постоянной бдительности. И Кевин этим требованиям следует, стоя в окровавленных сапогах у своей двери, не чувствуя больше ни единой эмоции.