good luck, mike!

— Друзья? Нет уж, спасибо. Мы лучшие друзья! Почему-то эта фраза бесконтрольно прокручивается в голове, как заевшая пластинка. Почему она никак не оставляет его, как и сама вышка радиостанции, где они с Уиллом разговаривали в тот день за несколько часов до победы над Векной. До счастливого конца. Тогда почему прошло уже тридцать шесть месяцев, а счастье всё не приходит? Почему Майк сидит днями напролёт над своей книгой, а глава всё одна — про Уилла Премудрого. И про то, как он признался ему в любви. И про то, как Майк сам ему отказал, назвал их лучшими друзьями и словно обрубил какую-то нить между ними. И теперь она, наверное, и связывает ему руки, раз прошло три года, а всё, что он способен, — ждать, когда они с друзьями соберутся на игру, где он сможет увидеть Уилла. Эта же толстая красная нить не позволяет ему перевернуть страницу и начать писать о чём-то другом. Уже несколько месяцев его книга только о сцене на вышке: он описывает её раз за разом, будто помешанный, потому что чувствует, что ответ именно в ней. Она прячет в себе причину его нынешней жизни — пустой, заунывной, серой. Когда партия заканчивается и друзья разъезжаются, не оставшись даже на ночёвку, они словно забирают с собой последние краски. Майк каждый раз просит переночевать у него хотя бы Уилла, и в этом нет ничего странного. Он ведь сам сказал, что они лучшие друзья, так разве плохо хотеть, чтобы твой лучший друг был рядом? Просто заснул с ним на одной кровати, а потом проснулся и уехал домой. Майк же не просит чего-то большего. Но Уиллу словно неловко оставаться с ним наедине, и причину он говорить отказывается. Бормочет, что занят, что много учёбы, что назначены встречи, и уезжает вместе с остальными. И Майк не знает, отчего после этого в груди так пусто, а на глазах сыро. Иногда на него накатывают порывы странной злости на Уилла: почему он так отдалился от него, почему отказывается встретиться в обычной жизни, просто посидеть и поговорить. Без всякого странного. Майк же принял его такого, даже геем, хотя представлять, как Уилл делает что-то с парнями, невыносимо. Майк бы никогда так не смог. Да и зачем ему? Он-то был влюблён в девушку, у него нет никаких проблем. Он такой же, как и все. Нормальный. Нет, конечно, ему не хочется думать о своём друге плохо. Просто зачем Уиллу быть с другими мужчинами, разве ему не хочется встречаться с женщинами? Их-то не противно целовать или обнимать. Но каждый раз, когда мысли Майка доходят до этого момента, ровная казалось бы дорога натыкается на необъяснимый барьер: потому что с женщинами Уилла ему представлять тоже не хочется. И он не может найти ни одного логичного оправдания. Майк и правда надеялся на счастливый конец, но его так и не случилось. Почему-то каждый последующий день не был лучше предыдущего, напротив, каждое утро он находил свою комнату ещё более захламлённой и себя — тоже. Единственное, что всегда оставалось на своём месте, — таблетки мощного снотворного на тумбочке возле кровати, потому что без них он разучился спать. Кажется, бардак в его голове и не думал рассеиваться. Более того, со временем он затянул в себя сначала желание лишний раз выходить из общажной комнаты, потом тратить время на домашнюю работу, потом и вовсе ходить на учёбу. Ему повезло, и сосед отчислился ещё в том году, а нового до сих пор не подселили, так что и поддерживать чистоту было не перед кем. Только в редкие моменты визита семьи или друзей, чтобы устроить сессию “Подземелий и драконов”; тогда Майк поднимался и оттирал, мыл, выбрасывал мусор и шёл в душ, где впервые за неделю тёр тело жёсткой губкой и выливал на отросшие ниже лопаток чёрные волосы чуть ли не половину баночки шампуня. Только в такие моменты жизнь обретала хоть немного смысла. Он покупал еды и напитков и ждал с самого утра, когда же в коридоре послышатся заветные шаги. Уилл приезжал обычно среди последних, будто нарочно не хотел оставаться с Майком наедине, и мысли об этом душили больше всего. На предыдущем курсе колледжа он работал — то официантом в кофейне, то водил сессии за гейм-мастера компаниям с учёбы за небольшую плату, то ещё где, лишь бы взяли и работа позволяла отвлечься от мыслей. Таким образом у него появились некоторые накопления, потому что на себя он тратился по минимуму. Но в этом году от работы пришлось отказаться: когда тебе приходится подолгу уговаривать себя встать с постели, о том, чтобы ехать куда-то и тратить целый день на какую-то бессмыслицу, нет и речи. Всё стало неважным, а в его голове поселился настоящий хаос, заправлял которым не он, а Уилл Байерс. Время стремительно летело мимо, а он и не думал выбираться из мозга Майка, и мысли о нём не заглушали даже жаркие поцелуи однокурссниц и их же игривые приглашения зайти к ним в комнаты после занятий. На первом курсе Майк ещё иногда принимал эти приглашения, но удовольствия они почему-то не приносили. Никто не мог объяснить, отчего по возвращении домой ему хочется снова ожесточённо тереть покрасневшую кожу губкой, словно желая отмыться от случившегося, чтобы даже слабый женский парфюм не остался на его теле. Ему почему-то не хотелось касаться других людей, на что знакомые в университете лишь крутили пальцем у виска. Они-то готовы были на что угодно ради того, чтобы красотка-однокурсница позволила пригласить её на свидание. Кое-кто даже прозвал его за спиной голубым, что Майка ужасно злило. Ну какой из него гей? Каким местом он вообще может испытывать что-то к мужчинам? Об этом он подолгу размышлял, стоя перед грязным зеркалом в ванной и оглядывая длинные спутавшиеся пряди. Его раздражало даже то, что он вообще думает об этом, что придумывает аргументы, почему это всё неправда, словно ему есть что кому-то доказывать. Представлять рядом с собой мужчин было мерзко. Да и что бы сказали другие, увидев их вместе? Хуже было только когда мужчины появлялись возле Уилла. На одну из игр он приехал раньше всех, ведь Майк “по ошибке” сообщил ему не то время, что остальным: надеялся поговорить, расспросить о том, как Уиллу живётся, не одиноко ли ему. Как оказалось, нет. Байерс впервые за долгое время выглядел в его комнате расслабленным, улыбался и шутил, а причиной оказался парень, которого он повстречал на учёбе. Этот же парень и забрал его после игры на блестящей машине, что Майк отлично разглядел через окно, сразу возненавидев этого высокого брюнета с волосами по плечи, который так по-собственнически взял Уилла за руку. Он не мог этого видеть, но готов был поклясться, что незнакомец поцеловал его, когда пара села в машину, и непроизвольно сжал кулаки, впившись ногтями в кожу. Злость кипела в крови, оглушая и опьяняя. Будто не в себе он метался по комнате, опрокидывая на пол вещи, а после добрался до стопки страниц, с каждой из которых в глаза бросалось ядовитое “лучшие друзья”. Майк хватал листы бумаги и разрывал на мелкие кусочки. К вечеру комната выглядела ещё хуже, чем до приезда друзей. Майк честно пытался держать такую жизнь вдали от друзей. Не хотелось получать странные взгляды и вопросы, на которые он не сможет ответить. Конечно, после событий трёхгодичной давности все поначалу чувствовали себя подавленно, и ему это состояние прощалось больше всех, как-никак, Оди умерла. Именно этим он и оправдывал своё состояние, несмотря на то что слепо верил в то, что она каким-то образом сумела спастись. Может, просто не готов был принять мысль, что смерть забрала его близкого человека. За три года он так и не признался никому, что ни разу не смог сказать ей заветное “я тебя люблю” и что не знает, что ему каждый раз мешало. В чём он боялся признаться даже себе самому, так это в том, что Уилл ему иногда снится, что этих снов он боится и ждёт. Обычно наутро сложно вспомнить, что именно Байерс делал или говорил, достаточно просто того, что был. Майку ясно, что в этом нет ничего хорошего, но ничего поделать он с собой не может: перед сном какая-то его часть надеется, что Уилл вновь навестит его хотя бы так. Точкой невозврата оказалось утро, когда он впервые увидел Уилла во сне иначе. Майк проснулся с мутными воспоминаниями о стонах и не знал, кому именно они принадлежали. Зато ясно помнил горячие губы, от одной мысли о которых по телу шла дрожь и хотелось стыдливо спрятаться, хоть Майк и не знал, от чего именно. Но знал точно, что от всего себя ему мерзко — в особенности от того, что он зачем-то силился вспомнить сон как можно детальнее, что с каждым новым воспоминанием кровь приливала не только к лицу. Всё это: грязное месиво, клубок из мыслей, чувств и желаний — хотелось оттирать от тела жёсткой губкой, пока кожа не начнёт гореть болью. Он так и не придумал для себя никакого оправдания. Нестерпимо хотелось позвонить Уиллу, и отчего-то на глазах весь день стояли слёзы то от отвращения к самому себе и практически потребности услышать голос Байерса — пусть хоть кричит на него, — то от чего-то бесформенного, но ужасно личного, что, казалось, давно таилось внутри и искало выхода. И Майк уродливо рыдал, вытирал слёзы одеялом и рыдал вновь. В таком положении его и застал Лукас, случайно оказавшийся поблизости и заехавший навестить друга. Если бы Майк знал, сменил бы хотя бы постельное белье, чтобы было не так стыдно. Лукас оглядел его комнату, и Майку хотелось просто накрыться одеялом и не видеть ужаса в его глазах, не слышать вопросы, на которые, конечно же, не было ответов. Не было у Майка, но Лукас нашёл его, пока зачем-то вёз к себе домой в почти бессознательном состоянии. — Это всё из-за Уилла, да? Хотелось возмутиться и накричать, но смысла спорить не было. Какие теперь могут быть сомнения? Майк молчал, съёжившись на пассажирском сидении и ощущая во всём теле только усталость почти вселенских размеров. В остальном он снова был пуст. Осознание, что всё, что с ним творится, происходит из-за Уилла, окончательно убивало всё хоть сколько-то живое внутри Майка Уилера. Лукас по доброте душевной уложил его на диване, перед этим устроив допрос, когда и что друг в последний раз ел, но тот не мог вспомнить даже примерно. Какое значение могла иметь еда, когда он всю жизнь не знал человека, которого каждый день видел в зеркале? Как этот человек мог жить обычной жизнью, целоваться с девушками и никогда не проявлять признаки чего-то неадекватного, а потом вдруг начать убиваться по парню, которого знает с детства? Разве это нормально? Может, с ним что-то случилось, и он сделался таким? Может, это сам Уилл его таким сделал? Или оно всегда таилось где-то внутри и нашло выход лишь сегодня вместе со слезами и испачканной простынёй? — Я не хочу таким быть, — шепчет он сухими губами, и Лукас обеспокоенно прикладывает ладонь к его лбу, проверяя, нет ли у друга жара. Мысли расплываются из тёмного мешка, где хранились всё это время, и Майку хочется собрать их по одной и запихать обратно, а потом запрятать ещё глубже, может, притвориться, что ничего не было, попробовать зажить прежней жизнью. Но как прежде уже не будет. И он вновь разражается горькими рыданиями, напугав Лукаса окончательно. Единственное, что он может выдать между стонами и всхлипами, — просьбы ничего никому не говорить. А что и кому — он и сам уже не знает, потому что в голове всё место занимает только имя Уилла, каждый миг разрастаясь, давя на голову изнутри и, наверное, пытаясь расколоть её изнутри и вырваться наружу. Лукас оставляет его у себя дома, и Майк не сопротивляется. К вечеру у него и вправду поднимается температура, но он и без этого словно жил в нескончаемом бреду. А не будь рядом друга, вряд ли бы следующая неделя вообще далась ему — с ним же прошла по итогу почти безобидно. Сделанное открытие напоминало о себе только резкой и колкой болью в районе рук и ног, которую не вышло спрятать, хотя Майк и не пытался. Большую же часть дня он проводил во сне, после пробуждения гадая, был ли там Уилл или ему привиделось. К концу недели мысли об Уилле стали невыносимо громкими. — Я хочу с ним увидеться. — Лукас в ответ только мотал головой и что-то мямлил. Говорил, что Майку станет лишь хуже, что у Уилла сейчас очень много дел и вряд ли он сможет выделить им время, но Майк отмахивался от его слов. Он не знал зачем, не представлял, что будет говорить, просто знал, что если ему и сделается легче, то лишь рядом с ним. И в конце концов Лукасу пришлось сдаться, хоть он и продолжал возражать. Он убедил Уилла заехать к нему на чашку чая через пару дней, и в жизни Майка снова появилась какая-то пародия на цвета. Он даже начал поправляться, почти не проваливаясь в бредовые сны, и Лукас, отметив улучшение его состояния, перестал запирать ящик с кухонными ножами. Когда в выбранный день друг сообщил, что “они” уже подъезжают, Майк бросился в подъезд, не задумываясь о том, насколько нелепо и жалко выглядит со стороны. Ему стало всё равно на всё, кроме чужого лица, голоса, глаз и губ. Совсем скоро он вновь сможет увидеть их, и сегодня единственный день, когда он разрешает себе не гнать эти мысли из своей головы. Блестящую машину он узнаёт сразу — прошло столько времени, а он так и не сменил её. И не подстригся. Майк отлично видит его, крутящего руль, и видит даже неодобрительный взгляд, направленный на него. Но какое он имеет значение, когда Уилл выбирается с пассажирского сидения и неловко машет Майку. Тому хватает мига, чтобы рассмотреть странный блеск на пальце Уилла, и он не сомневается ни секунды. Обручальное кольцо. Вмиг становятся понятны предостережения Лукаса. И Байерс (или как его теперь будут звать?) сразу видит взгляд Майка, пристыженно опуская руку, так что остаётся лишь гадать, стыдно ли ему потому, что он ничего не сказал и не позвал на грядущую свадьбу, или потому, что звать и не собирался? Уилл подходит и что-то ему говорит, но Майк оглох и онемел. Не в силах даже шевельнуться, он может лишь смотреть, как Уилл зачем-то пытается оправдаться. Кажется, до него доходят какие-то извинения, но он не понимает, за что Уилл пытается просить прощения, если делать это должен был Майк. Если это он всё испортил, разрубив красную нить ещё несколько лет назад на вышке. “Друзья? Нет уж, спасибо. Мы лучшие друзья!” И конец нити, оставшийся тогда на руках Уилла, давно лежал где-то на земле, забытый и затоптанный ногами прохожих, а конец Майка, с каждым днём затягивающийся в узел вокруг его ладоней, связывал теперь всё его тело и душил; и вряд ли этот узел когда-то уже ослабнет и отпустит. Майк больше не сможет быть в порядке не рядом с Уиллом. Почему-то осознание этого заткнуло сотню голосов, говоривших в голове разом. Майк смог выдохнуть и вытереть с глаз слёзы, наслаждаясь долгожданной тишиной. — Я только хотел извиниться. — Он едва узнавал свой голос: слишком спокойной, разве что чуть подрагивающий, как натянувшаяся нить, которую вот-вот разрежут. — …Извиниться за то, что меня не будет на вашей свадьбе. И… за всё остальное тоже. Прости меня, ладно? Уилл поражённо молчал, после чего беспомощно оглянулся на мужчину в машине и вновь посмотрел на Майка. Наконец, он кивнул. — Хорошо… — Поздравляю вас, — пробормотал Майк, напоследок оглядывая Уилла, чтобы навсегда запомнить его таким: мягко улыбающимся, хоть глубоко в глазах видится непонимание. А ещё в каждой черте его лица, на губах, вокруг очаровательной родинки, за ресницами и вдоль щёк — везде сквозит любовь. Но больше не к Майку. И Майк отчего-то улыбается, понимая это. Уилла очень красила любовь. Нужно было понять это раньше, когда ещё ничего не было потеряно. Когда у них был шанс. — Мы долгое время не увидимся, я буду занят. Так что я ещё хотел попрощаться. Уилл растерянно глядел на него, после чего неуверенно отозвался: — Тогда пока, Майк? — Пока. Поздравляю тебя, — повторил, уже отходя. — Передавай Лукасу мою благодарность и попрощайся за меня!

///

Майк не знал, попытается ли Лукас остановить его, поэтому торопился. Он не мог поймать такси, потому что деньги остались в квартире друга; с собой у него были только ключи от общажной комнаты, которые он теперь нервно нащупывал. Чем дальше он уходил от Уилла, тем тяжелее становился ком, в который скатывались все его чувства и мысли, давя где-то в районе сердца. Но это ничего: он уже почти дома. Комната встретит его привычным бардаком, темнотой и баночкой пива в холодильнике. И таблетки снотворного, как всегда, будут на своём месте на тумбочке возле кровати, потому что без них он давно разучился спать. А его ждёт долгий сон, в котором, если повезёт, он увидит Уилла.