Alia Forma

Некоторое время я ещё сидел за столом, не столько перечитывая сделанные записи, сколько рассеянно проводя пальцами по краям страниц. Мысли постепенно успокаивались, и вместе с этим приходило то редкое состояние, когда разум, освободившись от непосредственного напряжения, начинает обращать внимание на вещи, до того казавшиеся незначительными. Именно в один из таких тихих промежутков между мыслями я вдруг поймал себя на том, что смотрю на собственные рукава. До этого момента одежда воспринималась мною скорее как нечто само собой разумеющееся — как оболочка, доставшаяся вместе с этим странным перемещением в иной мир. Но теперь, при утреннем свете, падавшем из окна на стол и на мои руки, она предстала передо мной во всей своей подробной и несколько неловкой чужеродности. Это был тот самый костюм, в котором я находился в момент своего исчезновения из прежней жизни. Городской костюм, сшитый по моде конца тридцатых годов: строгий, аккуратный, с чёткими линиями плеч и воротника, с тщательно продуманным покроем, который в своё время казался мне вполне естественным и даже почти незаметным — как незаметна бывает одежда, пока она находится на своём месте. Теперь же всё в нём выглядело иначе. Ткань, когда-то плотная и благородно тёмная, заметно потускнела. Пыль дороги осела в складках, въелась в волокна, оставив на рукавах и на коленях тонкий сероватый налёт. На манжетах появились небольшие потертости; шов у плеча начал понемногу расходиться, словно сама ткань устала держать форму, для которой она была создана. Но дело было даже не в износе. Я медленно поднялся и подошёл к окну, где свет падал ярче, и там, внимательно рассматривая себя, вдруг ясно увидел то, что прежде ускользало от внимания: не столько ветхость костюма, сколько его несомненную — почти вызывающую — чуждость окружающему миру. Покрой этого костюма был создан для иной среды. Для улиц города, где люди движутся по тротуарам, где между домом, трамваем и канцелярией лежат короткие, аккуратно вымощенные расстояния. Он принадлежал миру портных, фабрик и журналов мод; миру, в котором ткань должна была прежде всего хорошо сидеть на фигуре и соответствовать определённым представлениям о приличии. Здесь же, среди грубых дорожных плащей, кожаных поясов и свободных рубах, которые я видел на кайдрэнах прошлым вечером, подобная одежда казалась почти странной. Слишком ровной, слишком аккуратной, слишком… городской. Я невольно вспомнил взгляды, которыми сопровождалось моё появление за столом накануне вечером. Тогда я был слишком утомлён, чтобы придавать им значение: усталость от дороги и обилие новых впечатлений сделали меня почти равнодушным к подобным мелочам. Но теперь память восстановила эти детали с неожиданной ясностью. Взгляды действительно были. Никто не говорил ничего вслух, не задавал вопросов и, тем более, не смеялся. Однако я ясно помнил, как один из кайдрэнов задержал взгляд на лацкане моего пиджака, как другой с некоторым любопытством рассматривал пуговицы на рукаве, словно пытаясь понять их устройство. Даже Рельд, хотя и держался вполне естественно, несколько раз скользнул взглядом по моему воротнику, где ткань была пришита особым, характерным для земных портных способом. Тогда всё это показалось мне лишь проявлением обычного любопытства. Теперь же, стоя у окна, я понял, что дело было не только в любопытстве. Моя одежда говорила о том, что я чужак. Причём говорила слишком громко. Я медленно провёл ладонью по ткани на груди. Под пальцами чувствовалась знакомая фактура — плотное, качественное сукно, которое когда-то казалось мне почти идеальным для городской жизни. Но дорога обращалась с ним без всякого почтения. Пыль, влажный воздух, резкие движения — всё это постепенно разрушало ту аккуратную форму, ради которой костюм и был создан. Кроме того, сам крой одежды теперь ощущался несколько странно на моём новом теле. Плечи — покрытые короткой шерстью — двигались иначе, чем прежде; ткань натягивалась там, где прежде ложилась свободно, и наоборот собиралась складками в местах, где человеческое тело имело иные пропорции. Костюм всё ещё держался на мне, но уже не так уверенно, как прежде. Я тихо усмехнулся, невольно представив себе, как выглядел бы со стороны: кошачий кайдрэн в аккуратном адвокатском костюме, стоящий посреди провинциального трактира и с серьёзным видом обсуждающий караванную торговлю. Картина, надо признать, была несколько… эксцентрической. Однако в этой мысли содержалось и нечто более важное. Если завтра я собирался снова встретиться с Рельдом и всерьёз обсуждать участие в караване, было бы разумно устранить хотя бы самые очевидные признаки своей чуждости. Торговля, как я уже начинал понимать, строится не только на товарах и дорогах, но и на доверии — на том тонком, почти неуловимом ощущении, которое возникает между людьми… или, в данном случае, между кайдрэнами, когда они решают, можно ли иметь друг с другом дело. А доверие редко начинается с человека, который выглядит так, будто только что вышел из совершенно иного мира. Я вернулся к столу и взял несколько монет, оставшихся после вчерашней оплаты комнаты. Металл был холодным и тяжёлым в ладони; его ценность в местной системе обмена оставалась для меня до конца не ясной, но вчерашняя реакция хозяев постоялого двора позволяла надеяться, что этих денег будет достаточно хотя бы для самых необходимых приобретений. Новая одежда не должна была быть роскошной. Напротив — чрезмерная роскошь на дороге выглядела бы столь же подозрительно, как и мой нынешний костюм. Гораздо разумнее было приобрести что-нибудь простое, прочное, рассчитанное на долгий путь и переменчивую погоду: свободную рубаху из грубой ткани, кожаный пояс, возможно лёгкий дорожный плащ. Вещи, которые не привлекали бы к себе внимания. Я ещё раз оглядел комнату — узкую постель, стол, на котором лежала моя почти исписанная книга, кувшин с водой у стены — и только теперь ясно почувствовал, что вчерашний день, каким бы необычным он ни был, уже остался позади. Сегодня начиналась другая, более практическая часть моего пребывания в этом мире: та, где одних наблюдений и размышлений уже недостаточно и где приходится постепенно входить в чужую жизнь через самые простые и материальные действия. Одним из таких действий, как ни странно, была покупка одежды. С этой мыслью я поправил ворот пиджака — жест скорее привычный, чем необходимый — и направился к двери. Внизу уже слышались голоса и негромкий звон посуды; постоялый двор просыпался, а вместе с ним просыпалась и небольшая улица, вдоль которой, как я успел заметить вчера, располагались лавки и мастерские. И если мои предположения были верны, среди них непременно должна была найтись хотя бы одна, где можно было приобрести одежду, достаточно простую, чтобы она позволила мне наконец слиться с окружающим миром, а не выделяться в нём столь очевидным и несколько комичным образом.

***

Спустившись в общую залу и на некоторое время задержавшись там за простой утренней трапезой, я вскоре вновь вышел наружу. Утро уже вступило в свои права: та мягкая, полусонная тишина, которая сопровождает первые часы рассвета, постепенно уступала место обычному движению маленького поселения, стоящего на дороге. Воздух был свеж и прохладен, и в нём ощущался тот особенный запах утренней земли, который появляется там, где ночная влага ещё не успела полностью испариться. Солнце поднималось медленно, и его свет ложился на крыши домов длинными косыми полосами, словно осторожно касаясь их прежде, чем залить всю улицу ровным дневным сиянием. Улица, вдоль которой располагался постоялый двор, не была широкой, но уже начинала оживать. Несколько лавок открывали свои ставни; где-то вытаскивали на улицу бочки и мешки с зерном; возле одного из домов молодой кайдрэн раскладывал на деревянном столе связки сушёных трав. Люди — точнее, кайдрэны — двигались неторопливо, с той спокойной уверенностью, которая бывает у жителей мест, где жизнь не подчинена излишней спешке. Я некоторое время просто шёл вдоль этой улицы, стараясь не привлекать к себе излишнего внимания и одновременно внимательно присматриваясь к тому, что происходило вокруг. Одежда прохожих постепенно складывалась в ясную картину. Почти все носили вещи простого, но продуманного покроя: свободные рубахи из плотной ткани, широкие пояса, к которым крепились ножи, небольшие сумки или мешочки; поверх рубах иногда надевались лёгкие плащи, застёгнутые у плеча грубой металлической застёжкой. Цвета были неброскими — серые, бурые, тёмно-зелёные, иногда выцветшие красные оттенки. В этих вещах чувствовалась дорога. Не та дорога, о которой пишут в книгах, а настоящая — пыльная, долгая, требующая от одежды не красоты, а выносливости. Ткань должна была выдерживать дождь, ветер и постоянное трение ремней и сумок; плащ — защищать от ночной сырости; пояс — удерживать всё то небольшое имущество, которое путник несёт с собой. Пройдя ещё немного, я заметил лавку, которая сразу привлекла моё внимание именно тем, что перед ней висели на перекладине различные предметы одежды. Это было простое строение с навесом из грубой ткани; под этим навесом, словно на своеобразной выставке, были развешаны рубахи, плащи, пояса и дорожные сумки. За прилавком сидел пожилой кайдрэн с густой серой шерстью на морде и узкими, внимательными глазами. Он не проявлял той суетливой настойчивости, которую иногда можно встретить у мелких торговцев; напротив, в его движениях чувствовалась спокойная уверенность человека, давно привыкшего к своему делу и не сомневающегося, что покупатель сам подойдёт, если ему действительно что-то нужно. Я остановился перед перекладиной и медленно провёл рукой по ткани одной из рубах. Материал оказался грубоватым, но плотным — именно таким, какой и должен быть у дорожной одежды. Нити были толстыми, переплетёнными туго и надёжно; ткань немного пружинила под пальцами, обещая выдержать долгую носку и частые стирки в холодной воде. Я развернул рубаху и внимательно осмотрел швы: они были сделаны просто, но аккуратно, без излишней декоративности. — Для дороги, — произнёс торговец негромко, заметив мой интерес. — Держится долго. Я кивнул, хотя его слова, вероятно, были излишними: сама вещь говорила об этом достаточно ясно. Рядом висел лёгкий плащ — тёмный, почти бурый, из более плотной ткани. Я взял его в руки и почувствовал приятную тяжесть материала. Плащ был достаточно широк, чтобы укрывать плечи и спину, и при этом не слишком длинен, чтобы мешать ходьбе. Застёжка у горла представляла собой простую металлическую скобу — грубую, но прочную. После этого мой взгляд остановился на поясах. Пояса были кожаные, широкие, с массивными металлическими пряжками. Один из них я взял в руки и слегка согнул: кожа была мягкой, но плотной, с характерным запахом дубления. Такой пояс мог служить не только для того, чтобы держать одежду; к нему удобно было прикреплять нож, сумку или любой другой дорожный предмет. Чуть ниже, на столе, лежали поясные сумки. Они были небольшими — достаточно, чтобы хранить несколько монет, нож, возможно небольшой свёрток с бумагой или мелкие личные вещи. Я взял одну из них, осмотрел швы и крепления. Сумка закрывалась кожаным клапаном и застёгивалась на простой ремешок; внутри она была разделена на два отделения. Такая вещь, как я сразу понял, могла оказаться весьма полезной. Я некоторое время ещё перебирал предложенные предметы, словно примеряя их не только к своему телу, но и к той роли, которую мне предстояло принять. Постепенно выбор складывался сам собой: простая рубаха из плотной ткани, кожаный пояс, поясная сумка и тот самый дорожный плащ, который сразу показался мне наиболее практичным. Когда я наконец разложил всё это на прилавке, пожилой торговец медленно поднялся со своего места и подошёл ближе. Его движения были неторопливы, но внимательны; он осмотрел выбранные вещи, затем коротко взглянул на меня — взглядом человека, который привык оценивать покупателей не хуже, чем товар. Я достал из кармана несколько монет и положил их на стол. Торговец взял одну из них, внимательно осмотрел, провёл по краю когтем, словно проверяя металл, затем кивнул и молча пододвинул ко мне купленные вещи. Я снял пиджак и аккуратно сложил его, чувствуя при этом странное, почти символическое ощущение: будто вместе с этим жестом я откладываю в сторону не только часть одежды, но и часть той жизни, из которой она пришла. Рубаха оказалась удобной — свободной, позволяющей двигаться легко и естественно. Пояс плотно охватил талию; сумка заняла своё место сбоку; плащ лёг на плечи тяжёлой, но уверенной складкой. Когда всё было закончено, я на мгновение задержался перед лавкой, привыкая к новому ощущению. Одежда больше не выделялась на фоне улицы; напротив, она словно растворяла меня среди других путников, делая одним из многих. И в этом неожиданно простом ощущении скрывалась тихая, но важная перемена: впервые с момента своего появления в этом мире я почувствовал, что начинаю — пусть ещё очень осторожно — входить в его повседневную жизнь.

***

Оставив за спиной лавку с одеждой и некоторое время привыкая к новому ощущению ткани на плечах и к тяжести пояса, в который теперь была закреплена небольшая сумка, я медленно продолжил путь вдоль улицы. Плащ, переброшенный через плечо, мягко шуршал при каждом шаге; кожаный ремень, ещё недавно жёсткий, постепенно принимал форму тела. Всё это были простые, почти незначительные перемены, однако именно они неожиданно создавали ощущение странного, но вполне ощутимого перехода: словно прежний облик постепенно уступал место новому, более подходящему для этой дороги и для этой жизни. Но едва я прошёл несколько десятков шагов, как мысль моя вновь вернулась к вещи, куда более важной, чем одежда. Книга. Она лежала сейчас в комнате постоялого двора — та самая тетрадь, страницы которой уже почти полностью заполнили мои записи, наблюдения и попытки понять язык этого мира. За последние дни она стала для меня не просто удобным средством для заметок, но чем-то вроде опоры: единственным инструментом, при помощи которого я мог постепенно приводить в порядок хаотические впечатления, складывая их в систему. И именно поэтому её состояние начинало внушать некоторое беспокойство. Страниц оставалось совсем немного. А если я действительно собирался заняться тем делом, о котором говорил Рельд — переводами, посредничеством, записями условий торговли, — то подобный инструмент должен был быть у меня в достатке. В торговле память ценится, но ещё выше ценятся записи: долговые списки, счета, перечни товаров, отметки о маршрутах и сроках. Всё это редко держат только в голове. Следовательно, прежде чем возвращаться к дальнейшим размышлениям, мне следовало позаботиться о письменных принадлежностях. Мысль эта показалась настолько очевидной, что я почти сразу начал внимательнее присматриваться к вывескам и лавкам, встречавшимся по пути. Некоторое время улица предлагала лишь обычные товары — зерно, сушёное мясо, ремни, ножи, глиняную посуду, — пока наконец на одной из дверей я не заметил небольшую деревянную табличку, на которой были выжжены знаки, похожие на аккуратные угловатые символы. Под навесом этой лавки стоял стол, заваленный свёртками бумаги и тонкими дощечками. Рядом располагалась низкая стойка, на которой лежали несколько перьев, маленькие глиняные чернильницы и аккуратно сложенные листы, свёрнутые в свитки. Я остановился. Внутри, за столом, сидел худощавый кайдрэн с тёмной шерстью и внимательным, почти сосредоточенным выражением лица. Перед ним лежала раскрытая книга — толстая, переплетённая в грубую кожу. Он медленно водил пером по странице, время от времени останавливаясь, чтобы пересчитать маленькие камешки, разложенные в ряд рядом с книгой. Я не сразу понял, что именно наблюдаю. Но спустя несколько мгновений стало ясно: это были записи. Долговые. На странице тянулись аккуратные столбцы знаков. Некоторые из них напоминали буквы, другие — короткие угловатые отметки, похожие на цифры. Рядом с каждой строкой стояли маленькие символы — возможно обозначения товаров или мест. Я подошёл ближе. Писец — если его можно было так назвать — поднял взгляд и спокойно посмотрел на меня, не проявляя ни удивления, ни особого интереса. — Бумага? — спросил он коротко. Я кивнул. Теперь, находясь совсем рядом, я мог лучше рассмотреть его записи. Линии были проведены уверенно и чётко; чернила имели густой, слегка буроватый оттенок. Вдоль одной из страниц тянулась колонка повторяющихся символов, и я заметил, что рядом с ними лежали те самые камешки, которыми он, очевидно, считал или проверял количество. Чуть дальше на столе лежали свёрнутые полосы бумаги — узкие, удобные для быстрых заметок. Такие можно было развернуть, быстро записать несколько слов или чисел, а затем снова свернуть и убрать за пояс. Это показалось мне чрезвычайно разумным. — Для дороги? — снова спросил писец. — Да, — ответил я, подбирая слова на знакомом мне языке. Я взял один из свёртков и осторожно развернул его. Бумага была плотной, слегка шероховатой на ощупь, но вполне пригодной для письма. Рядом лежала тонкая дощечка с кусочками угля — вероятно, предназначенными для быстрых записей, когда чернила использовать неудобно. Я выбрал несколько вещей: небольшую тетрадь, сшитую из сложенных листов, свиток бумаги для быстрых заметок и маленькую чернильницу с пером. Кроме того, я взял пару кусочков угля — на случай, если писать придётся в дороге или на привале. Пока писец собирал всё это, я снова невольно взглянул на его книгу. Теперь, присмотревшись внимательнее, я заметил, что записи были устроены весьма систематично. Каждая строка начиналась с символа — вероятно обозначения имени или места, затем следовали числа, а после них короткие знаки, которые могли означать товар: зерно, ткань, меха или что-нибудь подобное. Это была бухгалтерия. Простая, но вполне ясная. Торговля, как и право, неизбежно стремится к порядку — пусть даже выраженному в самых грубых знаках и колонках. Я на мгновение представил себе, как подобные записи могут выглядеть в караване: перечни товаров, списки долгов, отметки о полученных платежах, имена купцов, названия городов, расстояния между стоянками. И вдруг понял, что новая тетрадь, которую я сейчас покупаю, вскоре может заполниться именно такими вещами. Не только словами. Но числами. Маршрутами. Сделками. Когда писец пододвинул ко мне свёрток с покупками, я расплатился и аккуратно убрал тетрадь и принадлежности в поясную сумку. Кожа приятно скрипнула, принимая новый вес. Сделав несколько шагов назад на улицу, я невольно почувствовал лёгкое удовлетворение. Одежда, сумка, письменные принадлежности — всё это были мелочи, и всё же именно из таких мелочей постепенно складывается возможность действовать. Моя старая книга почти закончилась, но теперь у неё появлялась достойная преемница — новая тетрадь, страницы которой ещё были чисты и готовы принять всё то, что дорога и торговля могли предложить внимательному наблюдателю.

***

Когда я вернулся в комнату, сумерки уже окончательно осели на постоялом дворе. Сквозь маленькое окно тянуло прохладой, и где-то под крышей лениво скрипели балки, будто дом устраивался на ночь вместе с постояльцами. На столе я разложил покупки, сделанные днём. Новая тетрадь легла рядом со старой — почти исписанной, потемневшей от времени и дороги. Несколько мгновений я просто смотрел на них обе. Старая выглядела так, будто прошла со мной гораздо больше дорог, чем я на самом деле успел пройти. Углы её были мягко загнуты, переплёт местами потёрся, а страницы внутри густо покрывали записи: слова, наблюдения, короткие схемы разговоров, иногда целые страницы размышлений, которые приходили ко мне ночью или в дороге. Я провёл пальцами по её обложке, словно проверяя, всё ли на месте. Потом открыл новую. Бумага оказалась плотной, шероховатой, немного неровной — совсем не такой гладкой, как в книгах, к которым я когда-то привык. Но листы были крепкими. Такие выдерживают дорогу. Это меня устроило. Я развернул свёрток с письменными принадлежностями. Небольшой кусок угля, тонкий угольный карандаш, маленький флакон тёмных чернил и несколько узких свитков для быстрых записей — именно такими, какими пользуются торговцы. Я попробовал провести линию на первой странице. Уголь лёг мягко, оставив тёмную, уверенную черту. Некоторое время я сидел так, прислушиваясь к тишине комнаты. Но тишина оказалась слишком глухой для того, что мне было нужно. Я закрыл тетрадь, взял её с собой и спустился вниз. В общей зале жизнь только начиналась. Длинные столы были заняты путниками, возчиками, торговцами. Воздух пах горячим бульоном, жареным мясом, дымом и мокрой шерстью дорожных плащей. У дверей кто-то громко смеялся, в дальнем углу двое спорили о цене какого-то груза, а за соседним столом трое мужчин говорили быстро и вполголоса, словно обсуждали дорогу. Я сел у стены, откуда было удобно слушать, не привлекая внимания. Положил тетрадь на стол и некоторое время просто вслушивался. Сначала слова текли мимо меня почти бессмысленным шумом. Я различал только отдельные звуки. Но постепенно поток начал распадаться на куски — короткие фразы, повторяющиеся слова, интонации. Я открыл тетрадь. Писал я осторожно, почти на ощупь. Записывал слова так, как слышал, иногда рядом ставя вопросительные знаки или приблизительные значения. карел — мешок зерна? тал — мера веса? меньше большой бочки. дорх — плата за перевозку. Иногда я поднимал голову и прислушивался внимательнее. За соседним столом торговцы начали спорить громче. Теперь я различал отдельные слова — цену, вес, количество животных в упряжке. Они перебрасывались короткими деловыми фразами, и некоторые из них повторялись снова и снова. Я записывал их, иногда перечёркивая и исправляя написанное. Через некоторое время рядом со мной остановился хозяин постоялого двора. Он нёс кувшин и, заметив тетрадь, наклонился посмотреть. — Пишешь? — спросил он. Я поднял голову. — Пытаюсь запомнить слова. Он усмехнулся. — Тогда слушаешь правильно. Он ткнул пальцем в одну из моих записей. — Вот это слово у тебя неправильно. Не «тал». «Талр». Последний звук короткий, но его не глотают. Я исправил запись. Хозяин ещё немного постоял, разглядывая страницу, затем добавил: — А когда караваны считают, используют другое слово. Для большого груза. Я записал и его. После этого он ушёл, а я ещё долго сидел за столом, слушая разговоры и медленно заполняя первую страницу новой тетради. Слова для веса. Для цены. Для груза. Для животных в упряжке. Когда я наконец закрыл тетрадь, лист уже был покрыт строками. Я некоторое время сидел, глядя на огонь в камине и прокручивая в голове услышанные слова. Завтра мне предстояла встреча с Рельдом. И если эта встреча действительно должна была стать началом работы, то лучше было прийти к ней не только в новой одежде и с чистой сумкой, но и хотя бы с несколькими словами, которые я уже понимал.

***

Когда разговоры в зале начали постепенно редеть, а огонь в очаге стал мягче и ниже, я понял, что пришло время задать один вопрос, который с самого утра тихо, но настойчиво держался где-то на краю моих мыслей. Тетрадь уже лежала передо мной открытой. Несколько страниц успели покрыться записями — неровными строками новых слов, торговых выражений и случайных наблюдений. Я некоторое время смотрел на них, постукивая угольным карандашом по столу. Записывать слова — дело полезное. Но куда важнее было понять людей. Имя, которое я собирался произнести, я мысленно проговорил несколько раз. Рельд. Слово короткое, жёсткое, словно звук деревянного колышка, который вбивают в землю на стоянке каравана. Я закрыл тетрадь и оглядел залу. За длинными столами сидели всё те же люди — кто-то ел, кто-то пил, кто-то лениво обсуждал дорогу. Пара возчиков у двери спорила о цене овса. Двое торговцев в тёмных дорожных плащах тихо подсчитывали что-то на пальцах, наклонясь друг к другу через стол. Я поднялся и подошёл к стойке, за которой хозяин постоялого двора неторопливо вытирал кружки. Некоторое время я молча наблюдал за его работой. Это была одна из тех привычных, спокойных пауз разговора, которые в дороге значат иногда больше, чем сами слова. Наконец я сказал: — Можно спросить? Он не поднял головы, но усмехнулся. — Можно. Только смотря что. Я немного помедлил — не потому, что не знал, как задать вопрос, а потому что в подобных вещах лучше не спешить. — Вчера вечером здесь был один караванщик, — сказал я. — Он предложил мне работу. Хозяин поставил кружку на полку. — Караванщиков здесь каждый вечер десяток. — Его зовут Рельд. Тряпка в его лапе остановилась. Совсем ненадолго. Но достаточно, чтобы я это заметил. Он поднял на меня глаза. — А. Этот. Он сказал это спокойно, без удивления — как говорят о человеке, которого знают уже много лет. Я ждал. Хозяин поставил кружку на стол, прислонился к стойке и некоторое время разглядывал меня. — И что он тебе предложил? — Работу переводчиком, — ответил я. — С баситинами. Хозяин коротко хмыкнул. — Значит, Южный тракт. Я кивнул. Некоторое время он молчал, словно перебирая в голове какие-то старые воспоминания или слухи, которые за годы неизбежно собираются вокруг любого караванщика. — Ну что ж… — наконец сказал он. — Рельд — не самый плохой выбор. Я чуть наклонился вперёд. — То есть? Он пожал плечами. — Караваны у него ходят регулярно. Не самые большие, но и не мелкие. Дорогу знает. Людей подбирает осторожно. Он снова взял тряпку и продолжил вытирать кружку, словно разговор был для него лишь второстепенным занятием. — И главное, — добавил он, — его караваны обычно возвращаются. Это была, пожалуй, самая важная фраза из всех. Я немного улыбнулся. — Это хороший признак. — Лучший, какой бывает в торговле, — сказал хозяин. Я некоторое время помолчал, потом спросил: — А честность? Он посмотрел на меня с лёгкой насмешкой. — Ты хочешь, чтобы я сказал, что караванщик святой? — Нет. — Тогда слушай. — Он поставил кружку на место. — Рельд торгуется жёстко. Иногда слишком жёстко. Но платит тем, кто на него работает. И не бросает людей в дороге. Он наклонился чуть ближе. — А это, поверь мне, встречается куда реже, чем честные разговоры о цене. Я кивнул. После этого я ещё некоторое время походил по залу, слушая разговоры и время от времени осторожно задавая те же вопросы другим людям — возчикам, торговцам, даже одному старому караванщику, который сидел у огня с кружкой горячего вина. Ответы оказались разными в деталях, но удивительно похожими в главном. Рельд был человеком — точнее, кайдрэном — осторожным, расчётливым и упрямым. Он не любил рисковать зря, но если брался за дорогу, доводил дело до конца. Его караваны ходили в основном по Южному тракту, к баситинским рынкам, особенно к Риссану. Один из возчиков сказал даже так: — Если уж идёшь на юг — лучше идти с Рельдом. Он знает, где дорога заканчивается и начинается беда. Когда я наконец вернулся к своему столу, зал уже заметно опустел. Я открыл тетрадь и на чистой странице написал одно короткое слово. Рельд. А под ним — несколько строк заметок. Потом закрыл книгу. Завтрашняя встреча постепенно переставала быть случайностью. Она начинала становиться началом дороги.