Råtne Gulvbord

***

Гнилые половицы скрипят, когда Ошет поднимается по лестнице, оставляя Йорна и Варга в угрюмой тишине допивать свои бутылки пива. Сам же он чертовски бухой: не соображает, что собирается делать; не соображает от слова совсем.  В комнате Пелле тихо, он лежит и смотрит в потолок — как типично — Ошет машинально встряхивает головой, чтобы отдельные тёмные пряди закрывали его лицо для более-менее зловещего вида, заходит внутрь, резко распахнув и без того хилую дверь.  — Опять лежишь? Какого хуя ты лежишь? — тихий бред стремительно вырывается из его уст, а Пер не понимает, чего это он к нему прикопался.  Хоть это случалось и не раз, блондин знал, что от каждого нового можно ожидать что угодно от фантазии Эйстейна. Поэтому он просто выжидает, что же будет на этот раз. Обычно Евро либо задумывает очередную перепалку, либо смотрит на него как на что-то паранормальное или сверхъестественное, не вымолвив ни единого слова. Либо ходит по комнате, расспрашивает про его состояние, даёт чудаковатые советы, что в любом случае есть способ — всё закончить, если что-то идёт не так.  В действительности, Дэд подумывал об этом, он уже почти готов, чтобы увенчать своё существование, стать бесконечностью, без мыслей и переживаний. Он считал, что никто всё равно не будет по нему скучать, тем более гитарист, который каждую пятницу напивается в хлам, играет блэк-метал, называет себя воплощением террора и хаоса, а также, безусловно, глумится над тонким и меланхоличным, не менее зловещим Пелле. Снаружи гудит ветер, скребётся лапами мертвенно-холодного отчаяния, пытаясь забраться внутрь или, возможно, поведать какую-нибудь историю, невиданную и жуткую. Довольно захватывает в перспективе того, что Ошет в реальности не делает ничего, лишь шатается и пялится.  Пер, до сих пор не подав голоса, встаёт с постели, на которой виднеются засохшие капли крови, апатично крадётся к окну, открывая его и впуская внутрь злобный ледяной шёпот Норвегии.  — Зачем ты открываешь окно? — задаёт вопрос Эйстейн, еле держась на двух своих. Поправляет ремень. Он успевает подумать, что для непонятного Олина это обычай: вытворять разные вещи, неясные остальным; творить то, что неясно остальным; импровизировать на ходу и быть настолько своеобразным, что остаётся только молчать и выжидать.  — Ветер просился внутрь, — спокойно и даже с намёком на тайну поясняет Пер, теперь наблюдая за ночной мглой, без мерцающих звёзд, без жизни. Мрак и покой. — Неудивительно, — прыскает Евро, следя за всеми движениями солиста. Он разглядывает его волосы, ноги, руки, шею, лицо, стопы в белых носках, вспоминая, что ненавидит белый цвет. — Почему ты не спускаешься вниз… выпить с нами?  Пер прожигает молчанием, не прожигая взглядом. Ветер разносится по помещению, излишне мирный, втихомолку обнимает Эйстейна за плечи, и тот ёжится, прикусывая губу.  — Почему? — ещё вопрошение, и Ошет становится на шаг ближе. — Не хочется, — отвечает Дэд, стоя напротив спиной к парню. Старший не знает, что ему следует изречь в данный момент, поэтому продолжает бодрствовать на ватных ногах с грозным взором.  Снизу слышится низкий мужской хохот.  Пер внезапно трогается с места, кинув вялый и отрешённый взгляд на Ошета. Он скрывается за проёмом двери, блеснув запутанными локонами светло-пшеничных волос.  Сегодня они запутанные.  Гитарист принимает это за знак, чтобы он следовал за ним, поэтому так и делает, издавая отзвуки гнилых половиц, когда находится на лестнице, теперь являющейся транспортным средством на первый этаж. Продвигается навстречу бессловесной фигуры, в моменте поглядывает на товарищей, кажется, не обращающих на них ни малейшего внимания. Раскинув мозгами, Ошет осмысливает, что они не заметят их с Пелле исчезновения из дома, по этой причине не останавливается. Ноги не имеют возможности перемещать хозяина ровно, вследствие чего темноволосый пошатывается, злодейская свежесть с тусклым и сумрачным, стылым сухим воздухом настигают его врасплох, температура отрезвляет и он вдыхает полной грудью, ища зрачками Олина.  Тот шагает безучастно и безразлично, у него идёт алая жидкость из носа, но ему всё равно и всегда было. «Только не в чёртов лес», — проносится в черепной коробке другого, пока он подносит руку к стене дома, дабы получить опору. Тем временем, швед отдаляется всё больше.  И отдаляется вдаль, в сторону треклятого леса, куда Евро так не горит желанием возвращаться в сию пору.  Иссиня-чёрное небо расстилается наверху. Достаточно ясно, видимость звёзд нулевая, отрепья тёмно-серых облаков прячут их. Виднеется оледеневшая Луна.  — Стой… — заплетающимся языком шевелит старший, отрываясь от ровной поверхности, его как будто не слышат, чему и не следовало надеяться.  Пелле, похожий сейчас на призрака, не оборачивается. Он хочет, чтобы подвыпивший Ошет не сводил с него глаз и сопутствовал. Продвигается в сторону дремучей рощи, особенно кажущейся таковой в истинное время суток. Позади начинают слышаться чьи-то догоняющие неравномерные шаги — Дэд расценивает это за принятие и последовательное исполнение. Он пойдёт с ним, одиночеству придётся отложить собственный визит ненадолго.  Скоро Эйстейн идёт кривой походкой наравне с ним, его дыхание сбилось, а текущая кровь из ноздрей Олина не приближается к своему завершению, уже очерчивая губы, так что тот слизывает её снова и снова, не давая соскользнуть ниже, к подбородку. Умиротворение обволакивает последнего, а у другого на уме попытки разобраться, зачем он идёт с Пером, ведь в частности блондин предпочитает пребывать в своём укромном месте, будучи изолированным от всего и всех.  — Давай, заведи нас в самую чащу леса и скажи что-нибудь депрессивное, — ворчит Евронимус, внезапно споткнувшись об корягу из-за плохой степени освещённости без учёта спутника Земли, пристально следящего. — Дьявол. Я слишком пьян, чтобы… — он не заканчивает предложение, приняв решение оставить его в таком виде.  Пер успешно игнорирует подколы бредущего рядом и, примкнув языком к окрасившимся в красный губам, пробует их на вкус.                     

***  

Пробираясь глубже между деревьями и улавливая хруст от веток под ногами, гитарист с солистом не ведут никаких лишних бесед, хотя у Ошета развязан язык и ему хочется съязвить или подшутить над шведом, чей силуэт серо переливается в лучах Луны, однако он не делает этого, то и дело останавливая себя. Он предпочитает впериться глазами в чужую спину.  Не успевает Эйстейн и заметить того, что неожиданно светловолосый скрывается из виду.  Не остаётся и следа.  Он набирает в лёгкие побольше стоячего воздуха, после чего громогласно произносит:  — Пелле?  Никакого ответа нет, Евро останавливается как вкопанный и хмурит брови в недопонимании. Если его не подводит память, то Пер, должно быть, где-то прячется или убежал от него на своих длинных ногах. В прятки играет, значит.  — Пелле? — ещё раз, дабы убедиться в своих догадках, выговаривает он прежде, чем сразу же навострить уши и начать улавливать каждый шорох неизвестного происхождения.  Стужа ютится, опоясывая, и пальцы похолодели, в то время как бессловесный вихрь дует на лик. Настроение вмиг меняется.  Ингве не играл в прятки — это доходит до Ошета тогда, когда перед ним спустя три минуты появляется высокий ростом парень с засохшей кровью над тонкими губами, бледный как мертвец, блёклые пряди длинных волос неестественно светятся во мраке, в руке у него зажат немалых размеров острый нож, и всё это кажется сюрреалистическим.  — Где тебя черти носили? — спрашивает норвежец, вообразив, как другой теперь стремглав подбежит к нему и воткнёт этот нож по самую рукоять прямиком в бьющееся сердце.  — А тебя? — шелестит хриплый, низкий голос младшего, действительно смахивающий на загробный.  Парень в кожаной куртке эгоистично пожимает плечами, понимая, к чему тот клонит. Намеревается раздражить Пелле, но думает, что раздражится скорее он сам, чем это отстранённое и экстраординарное существо, для чего тело является исключительно бременем до последующего перерождения.  — Зачем тебе нож? — осведомляется кареглазый, вновь пройдясь по предмету органом зрения.  Пер осторожными и медлительными шагами сокращает расстояние, Евро с опаской, но безмятежно осуществляет надзор за ним, со старанием скрывая некое волнение, скребущееся в горле и обвивая его колючей проволокой, быть может, от знания того, что здесь, в лесу, в родной обители блондина, тот способен на многое, на совершенно не предсказуемые и не предвиденные поступки.  Оба безмолвствуют, утаивают остатки слов внутри своих душ.  В секунду, когда Дэд становится достаточно близкорассположенно, что всего лишь один шаг — они окажутся вплотную друг к другу.  Зрительный контакт.  Пристальный и впитывающий.  Затем Пер наконец исполняет шаг вперёд. Рука с ножом поднимается, острие клинка ложится на шею другого.  Ошет забывает, как дышать. Его зрачки неосознанно расширяются, он, наверное, благодарит рогатого из мифологии за то, что это не примечательно и неразличимо в потёмках. Шокирует — он судорожно выдыхает, стоит лезвию неторопливо скользнуть и пристроиться к коже чуть плотней.  — Мне он нравится, — с той же интонацией вынимает ответ Пелле. Неживой сип. Морозит кровь в жилах.  Нож продолжает скользить, едва ли не чрезвычайно надавливая.  Евронимус дышит чаще.  Швед желает большего, но не позволяет себе такого в священном месте. Среди стволов древ. Так что убирает оружие, которым однозначно горд.  Не сказать, что на душе Ошета воцарилось облегчение.  Не сказать, что этот лес не подчёркивает всю личность Пелле. Вопреки всем витающим в голове мыслям, Евро первым разворачивается, продвигаясь в обратном направлении, к хижине, где — он уверен — с нетерпением ждут прогнившие половицы, бутылка пива, оставшаяся недопитой стоять на столе в гостиной, потрёпанный диван, и всё так бездыханно, сонно, если не рассматривать Варга с Йорном — по его расчётам они уже в хлам.  Луна не изменилась, как заметил Пер, далее побрёл за парнем, без эмоций как снаружи, так и внутри.  — Блять, — произносит Ошет, оплодотворив землю слюной.  Пелле игнорирует.  Когда уже начинает виднеться выход из глуши, светловолосый торопливо бежит, опередив другого.  Опять будет пахнуть холодком и почему-то иглой от сосны от обоих, в особенности от младшего. Этот странный, но привычный запах оседает на нём надолго, остаётся на день или два, когда от Евронимуса он отлипает за считанные часы.  — И куда ты бежишь? — с толикой желчи спрашивает нетрезвый норвежец, с предупреждением смотря позади, а тот оборачивается, на лице абсолютная пустота.  Эйстейн знает, как разбудить его. Заставить почувствовать это. Так что он, улучив мгновение, резво прислоняет Дэда к стене дома, отчего в бездонных глазах играют демоны, самодовольная ухмылка овладевает им, с неподдельным интересом изучает реакцию шведа.  Очи, как стрелы, как пули, как остроконечный топор, тот самый нож, протыкают сразу же, испугом это выражение назвать нельзя. Пелле целится и созерцает. Выжидает дальнейших действий — не глуп.  Гитарист застывает, так и держа руки на чужих плечах, слабо сжимая их, в случае чего не давая отстраниться и скрыться. Ухмылка стирается с его физиономии, от его былой смелости не остаётся и следа. Но он придвигается ближе — гораздо — и оборачивается будто в изваяние опять.  Ингве продолжает пытки глазами, он таращится слишком выразительно. Помимо этого, как всегда флегматичен.  Демона не спугнуть — он ближе, порывистое дыхание вот-вот и коснётся сухих губ Олина. Пробегает искра, импульс, он примыкает своими к его, целуя совсем не напористо, осторожно, небыстро.  Пелле не отвечает ртом, его ладони настигают шоколадных волос. Нет, волос оттенка запёкшейся бурой крови, смешавшейся воедино с грязью. Он легонько перебирает их до тех пор, пока старший не отпрянет и оперативно не последует в дом, захлопнув дверью. Не теряя ни минуты, держит курс за ускользнувшим, не думая ни о чём. Дэд не оставит это, пока они теперь не закончат начатое, такой у него нрав. Звуки веселья, тяжёлая музыка Bathory слышатся внутри, стоит ему в него переместиться. Варг с широченной улыбкой на лице подходит к Ингве и зовёт к себе. Некро позади нюхает, пританцовывая; Мертвец отшатывается, закатывая глаза в раздражении от одного воспоминания его встречи с Куортоном, в итоге превратившемся в грёбанную рок-звезду из-за славы. Ведь раньше он делал то, чем Пелле восхищался. А теперь он не может терпеть этот кусок дерьма. Лишь остатки воспоминаний, те самые сатанинские альбомы высшего просвещения остаются в сердце.  — Некромантия… — бормочет он, состроив свирепую и внушающую страх гримасу. Подумывает пройтись меж перелесками, но его разум заинтересовало кое-что другое.  Викернесу чёткого ответа не подаётся, поэтому он махает рукой и бежит к Стубберуду, показывая своё участие, отправляет в нос белую дорожку. В момент взор Пелле, метнувшись в сторону, начинает искать так быстро и пугливо ускользнувшего Эйстейна. На первом этаже его нет, так что долговязый блондин шагает в сторону гнилых половиц.  Очутившись выше, он шарит глазницами по комнатам, но товарища по группе там тоже не обнаруживает. Застаёт его в своей комнате, сидящего на кровати, со странным взглядом, волосами, будто прилипшими к лицу, руками на угловатых коленях. И сам этот демон смотрится так, словно ждал его.  — Вот ты где, — прощебетал швед, тремя пальцами стряхнув прядь волос цвета горелой пшеницы, тонкими фалангами кроет дверь, неспешно подбирается ближе.  Ошет играет в молчанку сам с собой, не удосуживаясь воззреть Мертвеца, поэтому тот, оказавшись достаточно плотно к нему, поднимает чужую голову за подбородок, поняв, что норвежец немного вспотел. Пер дёргает за локоны, русые у корней, ниже тёмные. Резко.  Демон шипит, затем обращает очи кверху, они не наполнены ничем, кроме истомы.  Пер ухмыляется.  — Жарко? — он тягуче произносит с насмешкой, ядовитая улыбка ползёт по его белому лицу. Волосы сжимает сильнее, фиксирует голову так, что шея другого вытянута и открыта для нападений и манипуляций. — Наверняка тебе жарко, Соти, — продолжает Олин, хищно облизнувшись.  — Пошёл ты, — колдовской интонацией шуршит Евро, однако поддаётся, потому что ниже пояса, в узких кожаных штанах становится нестерпимо тесно.  Как реликвия, мельком осматриваемый нож после выуживания из джинсовки подставляется к горлу рядом, рисует только понятные обладателю узоры, пока темноволосый громко дышит, в его глазах расползлась плёнка возбуждения, они почти прикрываются, и он покорно выжидает вновь.  — Я знаю, что ты думаешь об этом, — покаяние гремучей змеёй выходит из украшенных потемневшей кровью уст Пера, воспоминания у молочных рам окон снаружи, на крыльце, проносятся в его сознании. — Зачем ты убежал? — нож ютится у подбородка.  — Йорн и Варг… бы увидели, — глухо признаётся великий и ужасный Евронимус, закатывает глаза, стоит костлявой ладони Мертвеца прилипнуть к его промежности, надавливая.  Металл давит напористей.  — Ты уверен, что сейчас они не обрадуют нас своим визитом? — пленительный тон, вдобавок с медлительной речью.  — Нет, — с этим словом старший, пересилив себя, с расстановкой освобождается от оружия у своего рта и от желанной руки внизу.  Не оперативно продвигается к затвору, даже не подозревая о том, что Пелле прямо позади, украдкой следующий, ныне без острого предмета. Щелчок, оборачивается, чуть не вздрагивает, жжёт демоническими зрачками, впритык, тесно везде, старается держать себя в руках — не получается, в открытую вдыхает, прижимается к чужому худощавому телу, представ придавленным к стене.  Дэд оценивает возникшую перед ним картину сверху вниз высокомерно, его цепляет лихорадочное дыхание Евро, его черты. Он кладёт ладони на его задницу, всем корпусом поддаваясь вперёд, в особенности нижней частью. Сжимает, отчего тот едва ли не начинает стонать, это занятно, слегка забавляет и, он, увлечённый, делает это сильнее, чувствует несдержанные укусы на собственной коже шеи, на кадыке, ему не больно, а напротив, заводит пуще прежнего.  — Засранец, — прыскает Ошет, нахмурившись, но всего только из гордости, которая — чувствует он — ускользает сопоставимо песку сквозь пальцы.  Пелле трётся своим стояком об чужой, зрение затуманено, ладони водят по округлой пятой точке гитариста, периодически впиваясь в неё. Ощущает чужие под своей футболкой, гуляющие беспорядочно по выступающим рёбрам, груди, плоскому животу и бокам; гласит что-то неразборчивое, когда они задевают соски.  Когда всё это достаточно затягивается, и Эйстейн устаёт сдерживаться, он даёт волю возгласам, вздыхая звучней, потом и вовсе скулит — Пер принимается лизать его шею сбоку, нарочито горячо выдыхая в ухо в моментах, когда чуть поднимается.  — Сам Евронимус, — с долей издёвки проговаривает тот, пройдясь зубами по особо чувствительному участку, жаля до крови.  — Сам Дэд, — отзыв от парня, его пьянят действия Мертвеца в равной степени как спиртное, так что он выгибается, тем самым Ингве становится ещё комфортабельней оставлять бордовые метки.  Остановившись, Олин давит на старшего, данным образом заставляя его пригнуться, опускаться всё ниже, пока до него доходит, что требуется.  — Соси мне, — блондин томным взглядом глядит сверху, берёт лицо Евро в пальцы, нагло поднимает его вверх, чтобы он посмотрел в глаза. Добившись этого, он тянет выше, а пальцы Демона проскальзывают к коленям перед ним, невесомо касаются их, крадутся к ремню, расстёгивают.  Швед убирает прядь волос Ошету за ухо и звонко ударяет того по щеке, отчего она становится ещё краснее.  Дыхание рваное.  Евронимус с ужасом понимает, что ему это понравилось. Он смотрит наверх раз за разом, каждый новый видя властного Мертвеца. Ещё удар, значащий, что ему следует поторапливаться. Глотает вязкую слюну, колени скоро затекут, член в узких штанах нуждается в освобождении от них. Только он придвигается ближе, чертовски заведённый, Пер сообщает:  — Не в этот раз.  Приказывает Эйстейну встать.  Эйстейн мычит, когда его хватают за запястье — и вот он на кровати. Худая рука повторно на его достоинстве, не обходясь без приятных грубых сжатий. — Блять, давай уже, — подгоняет солиста, который тяжело глазеет из-под светлых ресниц. Трогает теми же темпами Олина в том же месте, тот заметно скалится, в данной ситуации добиваясь полного подчинения.  Переворачивается, подставляя задницу. Сзади Дэд дёргает за шевелюру, издав пошлый стон, сдирает с Ошета штаны с трусами, стягивает собственные, даже не прерывается — мгновенно входит без подготовки наполовину всей длины, промычав от того, насколько узко и тепло внутри, улавливая шипение товарища от пронизывающих его болезненных искр.  — Блять, — вылетает из Ошета, он своевольно толкается навстречу, выгибаясь.  Начав с неторопливых толчков, Ингве быстро надоедает, потому он ускоряется, цепляет шею, щемя её, душа норвежца, тот развязно постанывает, стараясь звучать как можно хладнокровней.  Всё катится к чертям, как только Пер находит нужный угол. Ещё развязней и плавней, всё же темноволосый уменьшает свой пыл, так как вспоминает, что в доме не они одни.  Эйстейн не в силах контролировать себя — то, как Пелле двигается, заставляет узел внизу живота намертво завязываться, что-то пламенное разливается, взрывается, рушится, светится, всё в плотном тумане, какой порой является на кладбищах в промозглом декабре. Он вынуждает Ошета, неистово глотаемого кислород там, где его нет, излиться на несвежую простынь, усыпанную частицами приглушённого света.  Не сбавляя темп, Олин с бесстыдным вызывающим мычанием кончает практически одновременно, спустя три с лишним секунды, пытаясь отдышаться.  Гнилые половицы скрипят, но никто по ним не блуждает, понурый лес протягивает свои ветви к дому с белоснежными оконными рамами, холодный ветер больше не просится внутрь, а Луна юркнула в массивные лохмотья облаков. Снизу бренчит музыка, Мертвец в полном молчании сверлит взором покидающего его обитель Евронимуса, растрёпанного, с новыми следами этой уединённой ночи.