Зона давления

День тянется для Мартина словно густая, тяжёлая патока. Никакого Джеймса, радиорубка заперта. В голове — только вчерашняя спина, отвернувшаяся в ужасе и всепоглощающее чувство, что всё безвозвратно испорчено. На тренировке каждое движение переворачивается вверх дном. Рики постоянно ошибается, Конхо слишком явно показывает агрессию, высасывая её из кончика пальца. Тренер пытаясь предотвратить вакханалию на площадке, вплетается в упражнение и делает слишком резкий, не свойственный ему рывок, за которым следует нездоровый хруст, вскрик и бледнеющее пухлое лицо. Тишина в раздевалке после отъезда скорой — гробовая. Конхо пытается отшутиться байками про ретроградный Меркурий, но в его глазах тот же страх, что и у остальных. Они обречены провалить матч, каждый, поголовно, это понимает. Мартин чувствует, как тяжесть на его плечах увеличивается с каждой секундой. Он вбил себе в голову, что происходящие ранее ситуации — его вина. Он — проклятие. И вот, когда они собираются разойтись по домам, погружённые в полнейшую прострацию, в дверь спортзала влетает Джеймс. Он не смотрит на Мартина, идёт прямо по направлению к Конхо и чётко говорит. — Я знаю вашу программу подготовки. Знаю сильные и слабые стороны соперника. У меня есть детальный разбор их последних пяти игр и варианты тактик против каждой из основных схем. Я могу составить план тренировок на месяц. Я предложил свою кандидатуру в качестве временной замены тренера. Директор одобрила. Конхо взрывается, и его подхватывают все, кроме Кихо, неприметно стоящего рядом со шкафчиком. Он наверное единственный, кто никогда не участвовал в травле Джеймса, а уж тем более Мартина. Чётко уверенный в том, что Мартин надёжен. — Да что ты себе позволяешь? Мы не будем тренироваться с представителем низшей расы. Директор пришла к нему с просьбой ранее, обрисовав положение. Но просила она вмешаться вовсе не Джеймса, а его отца — бывшего тренера японской сборной. Который раньше, по чистой случайности, был её одноклассником. Джеймс же, ошарашенный, активно стал доказывать, что и сам может справится, что отец обучил его многим вещам. Джеймс берёт на себя слишком много обязательств. Причина этого кроется в умоляющих глазах, прожигающих сейчас дыру в напряжённой спине. — Мне напомнить, кто является настоящим представителем низшей расы в этом помещении? — Джеймс шипит сквозь зубы, зло. Намекает на признание годовалой давности, которое перечеркнёт всю безупречность статуса непоколебимого капитана. Ему надоело мириться с несправедливостью и унижением. Он выкладывает на стол распечатки с пометками, адаптированными именно под школьную команду. Под его голосом, холодным и уверенным, Конхо замирает и сжимается до размеров мокрой, меленькой крысы, а потом начинает кивать. Это решение. Логичное, беспроигрышное. Его подхватывает вся команда. Но для Мартина… Для Мартина это удар ниже пояса. Джеймс пришёл спасать. Не извиняться, не объясниться, а вытаскивать его задницу из очередной трагичной ситуации, которые преследуют, будто тень в солнечный день. Мартин видит это, как последнее, самое изощрённое доказательство собственной «проклятости»: теперь тот, кого он чуть не сломал вчера, вынужден взвалить на себя ещё и ответственность за всю его команду. Только когда Джеймс поворачивается к команде. Его взгляд скользит по ним и на секунду — только на секунду — задерживается на Мартине. В нём нет ни страха, ни стыда. В нём тихая, невербальная просьба. Дать ему единственный шанс остаться рядом в том единственном облике, котором сейчас он может себе позволить.

***

      [Paranoid Android - Radiohead] Зал муниципального центра гудит от эха ударов мяча и сдавленных выкриков. Джеймс стоит у боковой линии, найдя опору левой руке в области талии. В другой — планшет со схемой. Его взгляд упрямо направлен не на ведение мяча на площадке или перемещение игроков. Он прикован лишь к одной точке. К Мартину. Первые два дня властвования над командой прошли в леденящей тишине. Он отдавал приказы. Мартин исполнял их с каменным лицом, избегая любого контакта. Между ними висел густой туман недосказанности. Но сегодня, разглядывая в такой приятной близости все тонкости игры, Джеймс перестал видеть в Мартине просто феномен, движущийся на площадке. С пугающей ясностью его тело считывалось на лету, подавая тревожные сигналы. Мартин делает рывок к кольцу для подбора. Его опорная нога — правая, и в момент отрыва от пола левое колено, всего на долю секунды, подламывается внутрь. Никто не замечает этой изящной компенсации движением бедра, кроме пары глаз, пристально пожирающих каждое нестабильное движение. Упражнение на скоростное перемещение в защитной стойке Мартину тоже даётся с трудом. Особенно отработка смены направления, ведь при резком движении влево он приземляется на ногу чуть мягче. И самое очевидное, что Джеймс для себя отмечает, когда Мартин отходит к скамейке на отработке штрафных, — боль. Мартин вытягивает ногу и, с чувством, закусывая губу, сводит брови на переносице. Только после того, как проводит большим пальцем по внутренней стороне колена, выдыхает с облегчением. Джеймс понимает — это не просто спортивная травма. Это физическое доказательство собственной теории. Мартин буквально разваливался на части, пытаясь втиснуться в чужую, тесную роль. — Остановились! — резко командует. Звук улетает в тишину, прервав бесконечные броски, ребята замирают. Конхо, уже закипевший от того, что им командует «коротышка в очках», язвительно поднимает бровь. — Проблемы, тренер? Джеймс игнорирует. Делает пару шагов по направлению к Мартину, который всё ещё массажирует бедро. — Мартин. Твоё колено, — констатирует факт. Мартин вздрагивает и выпрямляется. На лице мелькает подобие испуга, которое быстро скрывается за напускной, привычной закрытостью. Голос Джеймса звучит до жути противно. — А что с ним? Всё в порядке. — Нет, — отрезает Джеймс, подходит ближе, чуть убавляет динамику голоса, но слышат его абсолютно все. — Ты щадишь его на рывках. Меняешь опорную ногу. После каждого контакта под щитом переносишь вес. У тебя хроническая боль. Сколько это продолжается? Мартин смотрит прямо в глаза, в собственных: гнев, стыд и море страха. Он ненавидит, что собственную слабость выпотрошили на всеобщее обозрение. Перед командой. — Ничего такого не происходит. Это просто старая забитость, — бормочет он, отводя взгляд. — Забитость не заставляет колено подламываться внутрь при вертикальной нагрузке, — холодно парирует Джеймс. Его аналитический ум уже отключил все фильтры. — Это признак нестабильности. Ты играешь через боль. Каждый раз, когда ты идешь на силовой подбор вместо того, чтобы оттянуться на дугу и отдать пас, ты крадёшь у себя карьеру. Ты это понимаешь? Последняя фраза звучит противоположно обвинениям или подколам. Джеймс произносит её с надломом, будто физически ощущает то, что чувствует Мартин, который, в свою очередь, сжимает кулаки, выпустив стереотипного баскетболиста наружу. — А ты что понимаешь? — его голос, низкий и хриплый, прорывается сквозь тишину. — Ты думаешь, прочитав кучу книжек и нарисовав схемы, ты знаешь, что у меня там болит? Твоё дело — говорить, куда бежать. Моё дело — бежать. Не суй свой нос туда, куда не просят, Джеймс. Это личное. Мартин осуждает. За молчание, за нерешительность в действиях. Злится. И Джеймс прекрасно понимает причину, но пока ничего конкретного ответить не может. Сейчас, на первом месте красным флагом стоит спасение карьеры упёртого, слепого баскетболиста. — Моё дело как тренера — сохранить ключевого игрока до матча. А ты — ключевой игрок. И ты себя убиваешь. С завтрашнего дня тебя ждёт индивидуальная программа. Меньше работы в краске, больше бросков со средней дистанции и работы на периметре. Мы перестраиваем твою роль. Это слишком. Не только для Мартина. Для Конхо, чья роль разыгрывающего и так пошатнулась с приходом Джеймса. Это слишком даже для самого Джеймса, который и полномочий то таких не имеет, но кто спрашивал, чем конкретно ему разрешили заниматься с командой? — О, так вот как! — злорадно выкрикивает Конхо. — Коротышка решил сделать из нашего тарана трёхочкового снайпера? Забавно. Его место — под кольцом, ломать хребет противника, а не щеголять на дуге, как балерина. Джеймс поворачивается к нему, и в его взгляде читается такая внезапная, бездонная презрительная ярость, что Конхо невольно отступает на шаг. — Его место, — произносит, отчеканивая каждое слово, — там, где он принесёт команде максимальную пользу. А вы, со своей примитивной логикой, если высокий, автоматически равно таран, уже почти довели его до операции. Хотите играть в матче без центрового? Продолжайте в том же духе. Он снова смотрит на Мартина. На сжатые челюсти, на боль, которую тот так яростно прячет. — Индивидуальная работа. Завтра. В семь утра в зале, перед уроками, — говорит он тихо, но так, что слова висят в воздухе приказом. — Это не обсуждается. А сейчас — продолжаем. Без силовых контактов для Мартина. Работа на технику. Он разворачивается и отходит к своему планшету, будто только что не устроил землетрясение в хрупком мире этой команды. Мартин стоит, чувствуя взгляд каждого из товарищей на себе. Как запасной состав перешёптывается, гадая кому же отдадут место. Как смотрит Конхо, с ненавистью. Сонхун — с испугом. Кихо — с привычной, аналитической отстранённостью. А Джеймс. Джеймс больше не смотрит. И самое ужасное кроется в том, что в этой холодной, бесчеловечной точности Джеймса Мартин, сквозь ярость и унижение, видит правду. Ту самую, от которой он бежал годами. Правду о том, что его тело кричит о помощи. И что тот, кто этот крик услышал и расшифровал первым, оказался не тренером, не врачом. Этим человеком стал парень с планшетом и безупречной, безжалостной логикой, который теперь смотрел на него, как на сломанный механизм, который нужно срочно исправить. От этой мысли становится ещё больнее. Потому что «починить» — значит изменить. А изменить — значит признать, что всё, чем он являлся до сих пор, было ошибкой.