Птица

***

Ах, как хороши пасмурные дни в Иркутских окрестностях! Работа по-настоящему спорится: тут и там бродят беззащитные дети, женщины! К тому же, бомжей здесь полным-полно! В голову приходят интересные мысли, а сигарета в юношеской светлой руке только-только была подожжённой, и сейчас находится во власти рта.  Нет солнца. На дворе весна, пускающая свои корни в самую душу; асфальтированные дороги видятся чересчур потасканными жизнью. К горлу подступает ни пойми с чего знакомая и родная тошнота.  Артём проснулся рано. Так сказать, разомкнул усталые веки в четыре с лишним с утра, ну, а в данное время — девять тридцать — он смотрит в окно, показывающее ему его двор, улицу, людей… Он размышляет, когда можно будет совершить очередное убийство. Он ненавидит всё это, ненавидит, поэтому мечтает. Вершить и дальше суд над жалкими созданиями.  Он — Бог. И он вершит суд над ними. Время скоро придёт, стоит лишь подождать. Переждать, притаиться, притвориться, подкрасться, ударить… и дело почти что сделано! Один за другим, второй за другим.  Никита, — думает он вдруг, — ещё дрыхнет. Мне же не до сна.  Артём всегда презирал в Никите его неуверенность в себе. Из-за этого он порой всячески подкалывал его, однако всё это было как-то даже любя. Его подельник… был его лучшим другом и лучшим подельником из всех возможных, потенциальных. У его подельника прыщи по всему лицу, желтоватого оттенка неровные зубы, постоянно грязные тёмные волосы и тёмные глаза, он скромен и очень многое держит в себе.  Они начали убивать вместе и будут до тех пор, пока всё не станет очевидным, и пока менты не вздумают взять их под стражу, отправить их на зону на долгие дерьмовые годы! Конечно, на допросе Артём будет сам за себя.  Ануфриев сбрасывает пепел прямиком на подоконник, раздумывая, чем бы ему занять своё непотешное эго. Ясно, что ему нужен Лыткин, и не кто другой. Журналы, порно… всё это давно перестало его заводить, разве что, из случая в случай. Эх, ему нравится кровь, смерть, молотки… Эх, некуда деться! Остаётся только глядеть по сторонам, бесконечно думать и изредка попивать воды из кружки. Он всегда набирает воды перед сном, чтобы встать посередине смуглой ночи или заебавшего утра и опустошить её немного — оставшееся, ибо бóльшая часть содержимого была выпита ранее. Думать, что он наконец стал, кем хотел, тоже входит в его рутину со времён первого убийства — то было просто интересной затеей. То был пролог. Уже после неизбежны стали потехи в виде жестоких убийств. За их свершением проявлялся, отпечатывался некий больной восторг по отношению к себе, ощущение себя превосходящим над другими.  Стало понятно: пути назад нет, ведь убивать — это такое веселье! Телефон покоится где-то на неубранной кровати, простынь которой хранит в себе потаённое; рядом стоит словно скучающая гитара, забытая хозяином, однако заигрывающе поблескивающая, — если на неё посмотреть, — как перед самой игрой; воды нет в кружке, везде мусор, смятая бумага, постеры, CD, некоторые элементы гардероба. Простыми словами, обычная комната подростка. Но, на самом деле, это пристанище одного из Иркутских молоточников. Весьма забавно, потому что, даже он — маньяк — живёт с той самой мамкой, которая каждый день проверяла его уроки, пристально следила за его внешним видом и заставляла его делать кучу всякой хуйни, например, заниматься спортом, плавать, кататься на лыжах. Мамка скандирует «будь осторожен», хотя Артём, как обычно, «идёт гулять» с другом.  Светловолосый очухивается от раздумий, добавляющих лишней боли его голове тогда, когда в окно, достаточно размашисто окрасив его в алый, врезается птица, с той же скоростью близясь к асфальту.  Артём, без зазрения совести и плаксивых ожиданий, с каким-то белым шумом в голове тушит окурок о белоснежный подоконник, смаргивает мелкие пылинки в глазах, почёсывая запястье в районе выступающей кости. С маниакальной полуулыбкой разворачивается, накинув тут же олимпийку на плечи. Он вслушивается в тишину квартиры, точно удостоверившись, что в ней нет каких-либо признаков проснувшейся мамки, вернувшейся с ночной смены, и только затем тихо отворяет дверь комнаты, теперь смердящей запахом любимых сигарет.  Путь к коридору чист, никого нет, так что он спокойно, размеренно и изящно выбирается в подъезд, перед этим щёлкнув ключом в замочной скважине. Удовольствие превыше всего, ибо он столь молод и юн.  — Блять, — выпаливает парень, чуть не обагровив ступени своим сломанным носом, но нос — о, чудо — остаётся в порядке. Он удерживает равновесие.  Сломанные здесь будут только тело этой пташки без крыльев и старый телефон.  На улице свежо, подбадривающе, хотя куда лучше дождь, ветер или зловещая гроза. Всего ничего: пара шагов до несчастной, желанной птицы. Артём проводит параллель в своей голове. Эта птица заинтересовывает его с той же силой, с какой когда-то заинтересовывал Немыткин. Да, наверное, Артём помнит то время, когда у него потели ладони и порой будоражили собственные странные мысли.  Когда наступают серые будни, когда он уже не учится и не работает в наскучившем музее (хоть и матери толковал долго о том, насколько ему нравится учёба и прекрасный во всех смыслах музей), когда каннибализм то и дело всплывает в мыслях, а сейчас самое время залечь на дно — вот тогда он развлекает себя тем, чем только может, отчаянно надеясь на чужие отрезанные части тела в скором времени.  Надеется он, что в скором времени они с Никитой опять скажут фразу «идём гулять», которая, по сути своей, ознаменовывает собой охоту на этот дебильный мир, где всё состоит из ненависти, насмешек и дерьма.  Всегда приходит ярость к миру и ко всем никчёмным людям, существующим в нём.  Не каждый достоин жизни. Не каждый достоин жить.  Мир сделал Артёма жестоким и агрессивным. Артём покупал ножи, однажды записал убийство одной бабы на диктофон, вспоминал, как прослушивал его по несколько раз в одиночестве в своей комнате. Он не знает, чем мыслит и мечтает — внутри полный беспорядок. Чёрные кроссовки загрязнились достаточно, оружие частенько хранится в его кармане штанов, а руки, в особенности пальцы, вовсе не грубые, намертво держат в себе запах никотина и металла.  Старый-добрый Академгородок. Ануфриев с Лыткиным, делая своё дело, хотят искренне, серьёзно превзойти самого Чикатило, легендарного маньяка СССР! Хороший смысл жизни — лишать безмозглых людей конечностей, стараться изо всех сил, учиться на ошибках других убийц, оставаясь безнаказанным! Дальше у ног будет Петербург, а потом, гляди, и вся Россия! Это должно стать не мечтой, а реальностью, и никак не иначе!  Подбирая еле трепыхающуюся птицу, Ануфриев сперва смотрит по сторонам, проверяя, нет ли «свидетелей» (это уже вошло в привычку), постоянно лезущих под нос и мешающих жить. И, когда они не обнаружены, парень морщится, вздыхая озлобленно, потом же сворачивает, с характерным звуком прокручивает хрупкую голову существа, тем самым доставляя себе удовольствие.  Полная смерть животному! Как жаль, что она не сравнима с ощущениями от смерти человека!  Выжидательно глазея на труп, маньяк тупит взгляд и не своим голосом произносит:  — Попалась… Вцепившись в серые, вперемешку с бурыми, сопоставимыми с говном по цвету, Артём, не прилагая особых усилий, вырывает ей оба крыла и, будто опомнившись, двигается в сторону подъезда.  Он не совсем боится быть пойманным. Всё равно он сгниёт в тюрьме, а жизнь одна, тем более он высшего ума парень — не станет терять время впустую, не станет подчиняться другим. У него появился шанс доказать, что он выше и могущественнее остальных. Люди так и должны подыхать, по его прихоти. Им уготовлена такая судьба! Птица должна занять его на какое-то время, но не будет так интересна, как Лыткин. И вообще, какого хуя он вспоминает о нём именно сейчас, держа в руках это изуродованное «нечто»? Но… Ануфриев любил подглядывать за парнем, когда тот переодевался, скользя взглядом по его талии или узким запястьям. Он сделал небольшое исключение в своей голове, в первый раз говоря Никите, что терпеть не может пидоров. Тогда младший смущённо отвёл глаза в сторону, однако кое-что читалось на его лице, и Артём вскоре осознал, что нужно действовать.  Никита же такой стеснительный.                           *** Злость переполняет Артёма, злость к Никите. Всё, что происходит в последнюю неделю, звучит как какая-то глупая шутка. Никита раскрыл в нём эту ярость, которая отрешённо и верно копилась и копилась; открылся огонь, и он не подумал, что это может быть фатальной ошибкой. Но ошибки Никита совершает постоянно, как и любой человек — просто сейчас для них было не подходящее время.  В текущую минуту Никита молча выслушивает друга.  — У тебя что, блять, совсем осторожность отшибло к хренам, а? — срывается светловолосый; эхо проходится по всему тёмному переулку, фонарь безостановочно мигает где-то вдалеке. — Что с тобой? Ты совсем долбанутый? — глаза смотрят так озлобленно, что становится не по себе.  — Я… не хотел.  — Заткнись, — прерывает старший. — Из-за тебя мы всего лишь упустили эту суку! Из-за тебя всё пошло не по плану, да мы чуть не попались! — Артём в порыве хватается за Лыткина и звонко бьёт того по щеке, которая сразу же заполыхала.  Никита уставился на него так, словно его только что пырнули ножом — так это было для него неожиданно.  — Ты ваще понимал, что творил? — продолжает Ануфриев, нервно улыбнувшись.  — Нет, прости, — тихо отзывается Никита, другой прижал его к твёрдой поверхности старого здания. Он слегка ушиб затылок и быстро сглотнул, начал искать что-то в чужих глазах.  — Да прощением здесь мало, что изменишь, — отвечает Артём и сильнее вжимает парня в стену. Он вновь не контролирует агрессию, но об этом не думает совсем в этот момент, а глядит на друга перед собой, не отпуская его. Видит, как тот в осознании своей вины опускает глаза и хлопает длинными  ресницами. Внутри него вдруг переливается азарт, смешиваясь воедино с гневом. — Ты всё испоганил, — констатирует он с недоброй улыбкой на лице.  — Извини, — только и молчит парень, поджав губы и покраснев, благо этого Артём не замечает.  — Не отводи взгляд, — внезапно говорит Ануфриев, и когда чужие зрачки уставились на него с непониманием и рассеянностью, быстро замахивается и ударяет ладонью — не кулаком — по той же щеке сильнее.  Лыткин издаёт какой-то неопределённый звук и жмурится, позволяя Артёму делать всё, что ему вздумается, так как он действительно провинился.  — И ты даже не сопротивляешься мне? — спрашивает Ануфриев и хватает Лыткина за шею, сначала легонько, а потом крепко сжимая. — Тебя это, значит, устраивает? — уже с подозрением. — Ну-ка, вмажь мне в ответ, слабак.  В знак протеста Никита виновато качает головой, ощущая собственные горящие щёки.  Пакостливо улыбаясь, Артём понимает, что парень полностью в его власти.  — Я же сказал, Никитка, не отводи взгляд, — что-то щёлкает, причём навязчиво. Он смакует эти моменты уже сейчас, обращаясь так с другом. Ему нравится и как минимум интересно за этим наблюдать, недаром он является садистом.  Тёмные глаза поднимаются, в них блестит мокрота. Ресницы трепещут.  Никита не понимает, о чём думает. Дорог ему Ануфриев, всё-таки, больше всего на свете — становится стыдно. Он боится потерять эту единственную дружбу, так что готов терпеть все эти манипуляции, да и не важно, что ещё. Он хочет быть неразлучными, а ещё не хочет подводить его.  Сразу же, как наворачивающиеся слёзы были обнаружены Артёмом, тот довольно ухмыляется и не прерывает зрительного контакта. — Ну, конечно, — еле слышно звучит от блондина; он, всё удерживая Лыткина так близко к себе, лениво ерошит его волосы и одновременно цепляется за них пальцами. И пока тот ни черта не врубается и вдыхает уличный воздух, он оттягивает эти волосы, дёргает и вновь оттягивает, дабы выместить злость. Делает это, особо не прилагая усилий, как вдруг слышит хрипловатый, почти даже томный стон.  А ведь даже не осознавая этого, Никита ни на шутку возбудился. Он не до конца понимает, что привело его к стояку в джинсах, однако… Прекратив оттягивать волосы, Артём сканирует лицо парня: на щеках блестят дорожки солёных слёз, в губу впиваются зубы. Странно. Смотрит вниз и ухмыляется:  — Так во-от оно что, Никитка. Ты, оказывается, пидор. Что я такого сделал?  — Ничего, — пытается безуспешно спастись кареглазый, сглатывая.  — Хм… очень интересно, — замечает Артём. — Тебе понравилось, когда я «касался» твоих волос?.. — он приблизился к уху. Рука опускается на стояк Никиты, другая достаточно плотно прилегает к волосам и пальцы начинают водить по голове, массируя. В ответ смущённый и возбуждённый стон, а после мычание, потому что Лыткин закрыл рот, чтобы не быть таким громким. Ануфриев горячо хихикает, щекоча.  — Нет, — противится ЕБЛЫТКИН (он будет наказан!). — Ну ты и педик, — тянет Артём и сжимает стояк в ладони, слушая внимательно тяжёлое дыхание и снова хриплый, жалостливый стон. Улавливает дрожь.  — Нихера… подобного, — шепчет и жмурится.  — Ага, — старший спускается от уха к рельефной бледной шее, нарочно тяжело дыша, отчего Никита покрывается мурашками и дрожит, судорожно хватая воздух.  — Остановись… Артём, — просит парень и ведёт тазом вперёд, скулит.  Другой же паренёк наслаждается реакцией, его-то и самого, если честно, заводят эти звуки, которые издаёт его товарищ, поэтому он кусает шею, опасаясь, что сам уже достаточно возбудился, трогая чужой стояк через одежду и слушая тихие вздохи. Невозможно держать себя в руках, когда знаешь, кто кто-то столь покорен тебе. Невозможно, когда ощущаешь фантомные прикосновения, держаться.  — До моего дома всего ничего, пошли, — выпаливает он, прекращает манипуляции с податливым и, очевидно, девственным телом. — Быстро.  Опустив глаза, Никита повинуется, и его тут же хочется облапать и снова припасть зубами к горлу.                            ***  — Мамки по обычаю нет дома, как вовремя, — говорит Ануфриев, по-собственнически оглядев Лыткина, скованного и возбуждённого. Щёлкает замком двери и спешно скидывает обувь и куртку.  — Пойдём в мою комнату, пидр, — цепко хватает Лыткина, утаскивая за собой в порыве нетерпения и заинтересованности.  — Не пидр я, — Некиш тупо встаёт у кровати друга, не зная, что делать теперь. Он в безысходности. В этой ситуации у него нет права уйти. По крайней мере, он так думает (самовнушение).  — Поздно оправдываться, Никит, — ехидничает светловолосый и грубо толкает младшего на кровать, чего тот никак не ожидал. — Давай-давай. Сними худи.  Помедлив всего пару секунд, парень с горем пополам справляется с этим приказом под пристальным наблюдением.  — А кто джинсы твои снимать будет? — вопрошает Артём, сняв собственные штаны с мыслью о том, что он не ебёт, как оказался здесь и как дошёл до такого. Мелькает сомнение и страх, но кто он такой, чтобы бояться? Артём не такой.  Забравшись на Никиту сверху и сняв собственноручно с него тёмную футболку, он оглядывает худое тело. Постучав по своему ремню в раздумьях и вынув его из петель, чтобы воспользоваться, всё же выдаёт:  — Сложи руки вместе, — он, не церемонясь, хватает чужие тонкие запястья и проходится взором по всей фигуре снова.  — Что? — удивляется Никита и хмурится, но не может скрыть возбуждения: теперь-то виден его яркий румянец и извращённый блеск в глазах. — Я тебе не баба какая-то.  — Заткнись ты, — прыскает тот и уже готовится связать потные руки напротив. — Я знаю, Никитка, тебе нравится такое, — усмешка на его лице становится шире, и дышать совсем нечем.  — Очень туго… — скулит младший, двинув руками под давлением кожи ремня. Он не осмеливается просить, чтобы Артём сделал посвободней, потому что благодарен за каждую секунду, проведённую наедине с ним. Он в тупике, но зато не один, зато с Артёмом. — Вот, а ты не хотел, ведёшь себя как последний педик, — Ануфриеву до дрожи в коленях нравится доводить в этот миг Лыткина, подшучивая над ним. — Ты ж мазохист, ну как? — Артём, хватит, всё, — постанывает глухо Никита, и это его даже не трогали. Но будут. — Не смешно.  — У-у, да ты пиздец как возбудился, — смеётся Ануфриев, заметив колом стоящий член и намокшую ткань трусов.  Смех прекращается, потому что Артёма удивляет, насколько часто и тяжело дышит Никита. Так что он сжимает через трусы его стояк, наслаждаясь громким оханьем. «Круто Никита стонет», — проносится у него в голове, и что-то тёплое тянется внизу живота, когда он вспоминает, что руки у кареглазого связаны. Теоретически, он обездвижен, и уж точно в его руках, под его контролем — значит, он имеет право дразнить его столько, сколько потребуется.  — Хочу просто посмотреть, — озвучивает он и тащит податливого Никиту на пол, помогая ему перебраться туда.  Так уж сразу выходит, что Лыткин изначально оказывается на коленях, потому Ануфриев внимательно оглядывает его всего, от растрёпанных волос до длинных пальцев рук, нервно теребящих друг друга.  — Никитка, ты словно создан для этой позы, — скалится блондин и оттягивает волосы друга на затылке.  К паху приливает сильно.  Тот, услышав некое поощрение, внутренне радуется и хнычет от всех этих манипуляций, поднимая стеклянные глаза.  Они вновь на кровати — члены обоих сочатся естественной смазкой, они целуются по инициативе Ануфриева, который проталкивает свой горячий язык в рот Лыткина, негромко постанывая. Затем он опускается на шею, целует её ничуть не нежно, получая стоны взамен. Стоны продолжаются, стоит ему спуститься и коснуться кончиком языка твёрдого соска, а вторым заняться пальцами.  — Нравится же ведь, — похотливо-насмешливо комментирует светловолосый, продолжив и услышав ещё один стон. — Я решил. Я трахну тебя, — озвучивает он и дышит уже в пупок Никиты.  — Но я же… Далее звучно раздаётся возглас, ибо Артём сильно и резко кусает его низ живота, не убирает пальцев с сосков. Никита выгибается и кусает губы, он действительно взвинчен и не может терпеть. Артём ухмыляется, увидев такой отклик. Он быстро снимает с друга трусы, следом делает то же со своими. Его разум полон таких пошлостей, что он сам рвано выдыхает.  Перевернув Никиту на живот и увидев, как его смазка пачкает простыни, Артём, к своему удивлению, ловит себя на мысли, что хочет её попробовать, однако отбрасывает это желание куда подальше. Он обильно смачивает свои пальцы и безо всяких предупреждений засовывает один внутрь, на полную длину.  — Ай!.. — громко звучит из уст Лыткина, подходящее очень даже на стон. — Бля-я-ять… блять, Артём!.. — хнычет он, краснея и сжимаясь от боли.  Хмыкнув, Артём осторожно принимается водить внутри Никиты пальцем, растягивая его и радуя свой слух различными возгласами и хрипами, издаваемыми им. Вскоре он ускоряется и уже, можно сказать, понемногу трахает парня.  — Артём… блять… — стонет в подушку младший, до побеления костяшек сжимая свою кисть. — Пиздец, ты стонешь как девка, кстати, — отвечает Артём и вводит резко второй палец со злой улыбкой.  — Блять! Я бы посмотрел, как… ты… блять… если тебе так же… — больше выговорить Никита, по-видимому, не сумел. Влага скопилась в его уголках глаз. Ему незачем было озвучивать это: ему нравилось.  Завидев слёзы чуть позже, Ануфриев начинает остервенело двигать пальцами, чтобы увидеть их ещё больше. Он хочет увидеть боль. В очередной раз слышит жалобные стоны Никиты и сам не замечает, как они становятся всё протяжней и выше, а это может означать лишь одно. Никите это всё доставляет удовольствие!  Лыткин старается стонать приглушённо и тихо, порой робко, но это получалось до поры до времени, а сейчас он попросту не способен сдерживаться.  — Артём, блять! Помедленней! — выкрикивает Никита, чувствуя, как Артём немного замедляется и тянет его за волосы. Темп становится гораздо медленнее. — Ах, блять… Но уже через минуту блондин вовсе перестаёт щадить Лыткина и резко входит пальцами, улыбаясь при стонах своего имени. Тут он обхватывает чужой член рукой и совершает пробное скольжение, совсем не оказывающееся сухим. Раздаётся скулёж. Проводит ещё пару раз и далее убивает руку как из задницы, так и от члена.  Слегка подрагивая, Никита с разочарованием выдыхает от таких потерь, но силится совладать с собой, хотя куда более заманчивым кажется сказать: «Сука, Артём, заебал!». Но нет. Артём ведь будет издеваться над ним ещё больше после такой наглости. К тому же, сам он не педик, так ведь?  Артём приподнимает задницу Никиты, дабы было удобнее, потом жёстко толкается в него на всю длину своего ствола, попав сразу же в нужный угол, задев простату.  — Ах, блять! Сука! — тут же чувственно вскрикивает Лыткин, то ли от удивления, то ли от какой-то приятной боли.  — Что, прямо туда, наверно? — спрашивает на выдохе Ануфриев, толкнувшись опять и выбив изо рта товарища неприличный возглас, вмиг глушимый подушкой.  От ощущений Никита кусает ткань наволочки подушки зубами. Рефлекторно насаживается, сомкнув веки и подняв брови. Артём, в свою очередь, отмечает узкость и жар внутри парня, двигаясь быстрее, тянет волосы Лыткина и мычит, закатывая глаза. И именно когда он хватает его за них, тот, отстраняясь от подушки, становится сам по себе громче.  Вдумываясь в эти звуки, попадая по простате, Ануфриев надраивает правой рукой Лыткину, уловив бормотание: — Да, пожалуйста… Никита прикусывает подушку, уже полную слюны, со стоном изливается на простынь и в кулак старшего так сильно, как никогда. Через шесть секунд кончает и Артём, не прекращая водить рукой по члену друга, выжимая из него всё оставшееся. Он не выходит из темноволосого, кончая внутрь, даже не спросив об этом и зная, что сегодня он вправе делать с этим ничтожным человеком всё, что захочет.  Чуть оправившись от оргазма, Артём восхищённо разглядывает красные мокрые щёки, беспорядок на голове, сперму, вытекающую из ануса Никиты, бордовые метки на шее. Когда очередь доходит до рук, связанных вместе, он произносит:  — Дай развяжу.  Дальше они оба уставшие лежат на кровати, не говоря друг другу ничего. Неловкость повисла в воздухе — появляется ощущение, что это навсегда.  «Наша дружба испорчена, он больше никогда не захочет меня видеть», — думает Никита и задумчиво потирает лоб потной ладонью.  Ануфриев прочищает горло и спрашивает:  — Чё, я могу переночевать у тебя?