О последствиях опиума, мёртвом котёнке и закате (Джисок/Чонсу)
6 января 2026 г., 17:15
— Гониль-хён, это что?
Чонсу хмурится, смотря на вошедшего первородного. Гониль держит за плечи чьё-то тело, но человеческой кровью от него пахнет уж слишком неотчётливо. Видимо, вампир решил начать новые эксперименты, только уже над своими же сородичами. Чонсу откладывает кисть, встаёт из-за стола и подходит ближе, осматривая тело.
— Это твой новый подопытный, — заговорчески говорит Гониль.
— Ты притащил наркомана, — скептически заключает Чонсу после беглого взгляда.
— Вампира-наркомана.
Гониль гордится своей добычей. Хотя было бы чему гордиться. Тело оказывается худым парнем, который живёт теперь лишь за счёт того, что загустевшая кровь перестраивает организм. Хотя можно ли это назвать жизнью, если он сначала умер? Тело еле стоит на ногах, слегка шатается и не поднимает взгляд. Странно, что не упало ещё.
— Тебе же нравятся опыты, — продолжает Гониль, подталкивая тело ближе.
Оно буквально валится в руки Чонсу безвольной куклой. Волосы грязные, под ногтями земля. Само тело весит настолько мало, что вампиру даже сил никаких прикладывать не пришлось, чтобы удержать его от падения.
— Я предупреждаю, когда мне нужны подопытные, — кривит он губы.
— Сюрприз.
Гониль продолжает делать вид, что это всё из доброты душевной. Но Чонсу знает, что у этого старика ни души, ни совести никогда не было. Если обращённым вампирам хоть что-то было об этом известно, то первородные появлялись на свет чистейшим сгустком коварства.
— Гониль-хён, скажи честно, ты его обратил чисто из интереса и теперь мне за ним присматривать, да?
— Слишком грубо. Какого ты обо мне мнения?
Дуется, как ребёнок, хотя разница между ними добрых триста лет. Тут в пору дуться Чонсу на то, какой у него своенравный первородный.
— Самого лучшего.
Чонсу поворачивает чужую голову лицом к себе. Слишком бледный для вампира, с огромными синяками под глазами и впалыми щеками. Телу явно не станет лучше, пока оно не выпьет крови. Но веки закрыты, так что насильно вливать её никто не будет. Нужно подождать пробуждения.
Чонсу подхватывает тело на руки, в очередной раз думая о том, что тела не могут весить так мало. Первое время оно может поспать на циновке вместе с Чонсу, потом нужно заставить Гониля купить ещё одну.
***
Проходит несколько дней, но веки безымянного так и не открываются, а Гониль не видит смысла покупать циновку для того, кто может и не очнуться, поэтому Чонсу приходится ютиться несколько дольше, чем он рассчитывал. На улицу на охоту выйти невозможно, и приходится перебиваться курами. А всё из-за дёргающегося тела, которое отбивает Чонсу все бока. Раздражает. Со слов Гониля, он подобрал совсем бродяжку. Ни в ночи, ни под утро, никто никого не ищет. Ни сына, ни жениха, ни брата. Хотя, семья наверное рада избавлению от зависимого. Небольшая жалость к телу у Чонсу, конечно, есть, но волна раздражения накатывает с очередным тычком. Чонсу слегка рычит (он бы протяжно выдохнул, но он не дышит, а излишним драматизмом никогда не страдал), открывает глаза и оборачивается. Он делает это скорее по привычке, посмотреть, в какой на этот раз позе застыло тело после очередного тика, и слегка пугается, когда видит два распахнутых глаза. — Проспался? — быстро берёт себя в руки Чонсу. Тело легонько кивает, не сводя взгляд с вампира. Он не моргает, вампирам этого не нужно, но радужка глаза трясётся, словно гонг, в который только что ударили. — Как себя чувствуешь? Что помнишь? Чонсу интересно самочувствие вампирёныша настолько же сильно, насколько и Гонилю интересно мнение Чонсу. То есть, лишь номинально и из вежливости. — Помню, что меня обещали убить, — шелестит он после нескольких секунд молчания. — Но мне настолько херово, что кажется, меня обманули. — Ты даже не представляешь, насколько… Раздражение Чонсу переходит на Гониля. Очередной обман, с которым разбираться ему. Вампирёныша становится совсем жаль, но просто жалость ему не поможет. Чонсу садится на циновке спиной к нему, и тонкие слабые пальцы слегка тянут его исподнее. — Добейте меня, прошу… — Невозможно, — решает быстрее ввести парня в курс дела Чонсу. — Ты теперь вампир и не можешь умереть. Могу лишь напоить тебя кровью, чтобы тебе стало легче. Пальцы ослабевают, и рука с тихим стуком падает на циновку. Чонсу оборачивается. Вампирёныш дёргающимися движениями сворачивается в клубок, прижимает ладони к голове, а лицо прячет в сгибах локтей. — Я даже заплакать не могу, — обречённо шепчет он. Чонсу молча встаёт. Вампирёнышу не до него. Он пытается выдавить из своего тела жидкость, которой теперь нет. Сейчас всё внимание должно быть сконцентрировано на этом. Он быстро одевается и выходит во двор. Полумесяц одиноко висит на небе, изредка пропадая за облаками. Ночи постепенно становятся холоднее, но Чонсу это понимает только по постепенно желтеющим листьям. Сам он холода не ощущает, лишь приятное дуновение ветра. Чонсу принюхивается, пытаясь найти жертву поменьше. Нечего переводить много крови на того, кому нужно только вкусить кровь, чтобы оклематься. Вампир кидает резкий взгляд в сторону одного из кустарников, в мгновение оказывается возле него и за загривок поднимает котёнка. Видимо, совсем недавно окотилась местная кошка: глаза ещё закрыты. Идеальная жертва. Чонсу прижимает животное к себе, чуть гладя его по голове, успокаивая перед смертью, и заходит в дом. Вампирёныш лежит на том же месте и в той же позе. Понять с такого ракурса, оставил ли он свои попытки заплакать или нет, невозможно. Зато можно увидеть, как разом всё тело напрягается, переставая дрожать, как только вампирёныш чует запах крови. Опиум, оставшийся в загустевшей крови, не повлиял на инстинкты, отлично. — Завтрак, — коротко говорит Чонсу, садясь на корточки. Вампирёныш сразу убирает руки от лица, обножая острые клычки. Под тихое мямленье котёнка, он забирает его из рук Чонсу и вонзает эти клыки в шкурку. На мгновение его лицо морщится, но вампирёныш всё равно допивает котёнка без остатка и кладёт к себе на колени, приглаживая шёрстку. — Горько, — констатирует он, облизывая постепенно уменьшающийся клык. — У котят кровь самая чис… — хмурится Чонсу, но быстро понимает суть проблемы. — Да иди к чёрту, тебе таких же наркош надо… — Мне надо умереть. Взгляд, который бросает на вампирёныша Чонсу, заставляет его сжаться и прижать мёртвую тушку к своей груди. — Как зовут? — наконец-то спрашивает Чонсу, понимая, что достаточно припугнул вампирёныша. — Джисок. — Джисок, я ещё раз повторяю: ты не умрёшь. Гониль-хён — падла ещё та. Тебе он даровал вечную жизнь, а мне подкинул ребёнка на попечение. — Мне двадца… — Мне всё равно, — перебивает Чонсу, — для меня ты ещё лет сто будешь ребёнком. Дай руку. Джисок хмурится, но послушно выполняет указание. Рука больше не дёргается, но неизвестно, насколько долог будет эффект от чистой крови. Чонсу подхватывает чужую ладонь, прокусывает указательный палец и слизывает с него языком капельку крови. — Больно, — возмущается Джисок и пытается освободиться. Но Чонсу уже и сам отпускает руку и откашливается. — Отвратительно, — выплёвывает он слово. — Я в курсе, — угрюмо говорит вампирёныш, потирая ранку и наблюдая за тем, как она быстро начинает затягиваться. — Я поговорю с Гониль-хёном о переезде в Китай, — говорит Чонсу, про себя отмечая, что и способность к регенерации не пропала. — Тебе там будет проще найти жертв. А пока не высовывайся. Пока ты молод, я буду таскать тебе животных. — И долго? — Пару недель. — Понял. Джисок смотрит на мёртвого котёнка в своих руках и отдаёт его Чонсу. Избавив себя от ответственности над трупом, он вновь сворачивается клубком, словно с кровью впитал и характер животного, и отворачивается от Чонсу. Что ж, раз он очнулся, Гониля теперь можно заставлять купить третью циновку.***
Необходимость переезда Гониля не радует. В Корее они обосновались около двухсот лет назад, а теперь нужно оставить тут все связи, статус и дом. Но Чонсу совершенно не жаль Гониля: он сам обратил наркомана, а первородным нужно заботиться о своих обращённых. Всё, что касается Джисока — сложно. Мир его был ограничен спальней и кабинетом Чонсу, который в отличии от Гониля, выходил на улицу только на охоту. Чонсу стал всё больше замечать, что вампирёныш правда похож на запуганного котёнка: ходит хвостиком за ним, настороженно смотрит, пугается, когда его оставляют в доме одного. Третья циновка не пригождается: Джисок не может спать один и постоянно норовит выйти днём на улицу. Мелкий суицидник. Перевозка, которая началась через месяц, даётся сложно. В порту Джисок чувствует тех, кто отравлен опиумом, и приходится прикрывать ладонью его клыки. В каюте же он забивается в самый угол, но Чонсу и Гонилю всё равно приходится следить за тем, чтобы вампирёныш ни на кого не накинулся. А сам Китай… В Корее, конечно же, было спокойнее. Здесь пришлось довольно грубо избавиться от какого-то старца в ветхом деревенском доме и ответить на множество вопросов местных. Но Гониль всегда был убедительным. Он убедил лекаря в том, что лишь хочет показать, где растёт нужная ему трава. И объяснил наркоману, что избавит его от страданий. И сейчас доказывает старейшине, что они дальние родственники убитого, но очень много работают по ночам, поэтому днём спят. Проще говоря, Гониль умеет филигранно врать. Но эта ложь позволяет начать выводить Джисока на охоту: учить бегать по полю, искать нужную жертву. Вампирёныш жадно впитывает человеческую кровь, отравленную опиумом. Чонсу она противна, она кисло-горькая. Но Джисок расцветает. Он безумно улыбается, обнажая свои клыки, которые ему совсем не хочется прятать после трапезы. И тогда Чонсу видит настоящего котёнка — игривого, жаждущего всё изучать, мурлыкающий себе под нос какую-то песню. Через полгода оказывается, что если Джисок начинает голодать, то ему не просто становится плохо. У него начинается ломка. Такие дни сродни пытки для обоих. Вампирёныш кричит днём, бьёт кулаками пол и стены, пытается выйти на улицу. Зря Чонсу в объяснил ему, как солнце действует на вампиров. Что смерти не будет — будет адская боль, к которой он и стремится. И поэтому Чонсу в такие дни не спит сам и прижимает Джисока к себе. Он хочет его защитить. Он не хочет, чтобы Джисок себе навредил.***
У Чонсу получается уснуть в одну из ломок. Кажется, это первый раз за десять лет. Заснуть сложно уснуть уже не только из-за ответственности над вампиром, но и из-за его ударов. Кулаки часто прилетают в плечи и грудь Чонсу, после чего Джисок вечно извиняется. Но вампир никогда не ругается на него, лишь шебуршит тонкие сухие волосы и успокаивает. Гониль же, после полного отчёта о влиянии опиума на организм вампира, игнорирует их. Экспериментатор хренов. Сон у Чонсу беспокойный. Он то и дело просыпается, проверяя, что Джисок никуда не убежал. На седьмое или восьмое открытие глаз вампир понимает, что объятья его пусты. Он резко садится, мотая головой, привыкая к темноте. На это уходит не дольше секунды. В комнате только они с Гонилем. Если Гониль спит, значит солнце ещё не зашло. Значит Джисок там, на улице, получает ужасные ожоги. Чонсу вскакивает с циновки и барабанит в дверь. За ней раздаются шаги, и через несколько секунд Джисок прошмыгивает в комнату. — Ты с ума сошёл? Чонсу крепко прижимает Джисока к себе. Он не ждёт ответных объятий: руки вампира обессилены. — Прости, — тихо шепчет Джисок куда-то в грудь. — Я просто хотел взглянуть на закат. — Это же больно. Чонсу наконец расслабляет объятия и осматривает лицо Джисока. Кожа его чистая и гладкая, будто он и не вампир вовсе. Чонсу ловит чужие ладони, подтверждая догадку: закатное солнце нисколько не вредит Джисоку. — Я хотел боли, — объясняет вампир во время осмотра, — но её не было. Может, если я выйду раньше… — Джисок, — прерывает Чонсу, сильнее сжимая чужие ладони. — Ты не будешь это проверять, понял? Если надо — бей меня. — Чонсу, я не хочу причинять тебе боль, — строго произносит Джисок. — А я не хочу видеть, как солнце испепеляет твою кожу и понимать, насколько тебе больно. Чонсу притягивает Джисока к себе, зарываясь пальцами в его волосы. Он никогда никому не пожелает переносить солнечный ожог. — Сегодня пойдём на охоту, — уже успокоившись произносит Чонсу. — Я хочу бросить… — Опиум из твоей крови уже не вымоется никогда. Тебя обрекли на вечное страдание, ломки и боль. Можешь сказать Гонилю вновь спасибо, когда он проснётся. Джисок тихо хихикает, обхватывая Чонсу своими длинными тонкими руками. — Если ты вечно будешь рядом, будет ли это страданием? Чонсу усмехается. Он пропустил момент, когда они стали близки настолько, что такие фразы не вызывают вопросов. — Останется ломка и боль, — сразу рушит всю романтику он. — Ну… Да, не то, что стоит терпеть. — Давай поспим ещё немного? — Чонсу отпускает Джисока и смотрит ему в глаза. — И ещё… Не выходи на улицу, если ты не уверен, что там действительно уже закат. Джисок кивает, но Чонсу понимает, что просьба его несёт лишь рекомендательный характер и вряд ли вампирёныш будет прям сильно проверять. Они ложатся на циновку, переплетая конечности. Кажется, они нашли смысл в этом вечном существовании.
