Атавизмы

Иван Киврин, будучи чародеем сильным, но, как говорится «полукровным», никакими особыми внешними отличиями от простого человека не обладал — и глаза обычные, голубые, и телосложение, и цвет волос, пока те сединой не подернулись, тоже был обычный, темно-русый. Даже никаких ведьминых знаков вроде треугольника из родинок или заостренных ушей у него не было. Мужчина, что называется, со всех сторон среднестатистический — кроме только магии. Потому что магом он был, хоть и пока в звании кандидата наук, все-таки первой величины. Но трудились в НУИНУ чародеи, которые, как Киврин знал, были, может, и посредственными, но родовитыми, а потому во внешности их присутствовали странные хтонические атавизмы. Вот, например, Лёлечка, ассистентка в Отделе полезных ископаемых, была дура дурой, но приходилась по матушке то ли племянницей, то ли четвероюродной сестрой Хозяйке медной горы, а потому глаза её, лишенные всяческого проблеска интеллекта, меняли цвет каждую минуту, будто переливающиеся драгоценные камни. У руководителя приписанной к НУИНУ зоологической лаборатории было, как у акулы, два ряда зубов. У нынешнего, им самим, Кивриным, поставленным заместо себя руководителем Отдела Времени трогательного очкарика, подающего большие надежды, под полупрозрачной кожей запястий проступали поршни с шестеренками, так как был он из семьи скандинавского Оле-Лукойе, обосновавшейся после всех войн в Ленинграде.  Много было таких в НУИНУ необыкновенных чародеев. Таких, как Киврин, безродных, но талантливых, было еще больше, но визуально никакого интереса они на для кого не представляли. Но самой родовитой ведьмой — впрочем, и самой сильной — во всём НУИНУ была Кира Анатольевна Шемаханская, правнучка настоящей реликтовой Бабы Яги. И атавизмы её, такие же древние и пугающие, как имя всего ее рода, были соответствующие, хотя, впрочем, ловко скрываемые. До поры до времени. Киврин, еще только впервые увидев нового директора (тогда еще казавшуюся ему женщиной мерзкой, вздорной и заносчивой), сразу понял, что что-то в её облике было нечисто. Чрезмерно высокий рост и ярко-рыжие волосы, которые бросались в глаза первыми, были не самой странной деталью. Глаза у Шемаханской, упоительно зеленые, были вроде бы человеческими, но вот зрачки в них были вертикальными. Не как у кошки — как у рептилии. Под идеально накрашенными же губами, когда Кира Анатольевна говорила, отчетливо виднелись острые, хоть и небольшие, клычки. Иван Степанович тогда значения этому особого не придал. «Упыриха, наверное» — решил он, без особого удовольствия пропуская высокую даму вперед в коридоре, — «Они там в Москве все упыри». Но через пару недель, сидя на ученом совете уже в статусе нового заместителя директора по науке и начав в общем-то проникаться к Кире Анатольевне неким подобием корпоративной симпатии (ведь за заносчивостью и жесткостью пряталась, оказывается, просто сбитая с толку молодая и пока неопытная руководительница, которая очень боялась ударить в грязь лицом), Киврин осознал, что, в каком-то смысле, окажись Шемаханская рядовой упырихой, дело было бы куда проще. — То есть, как отчётная форма, о которой я просила, потеряна?! — закричала раздраженная общим негативным настроем ученого совета Шемаханская на второго заместителя, Апполона Митрофановича Сатанеева, который явно нарочно этот отчет не принёс, чтобы выразить поставленной на место, на которое он сам метил, ведьме свое презрение и всеобщий бойкот. Закричала — и вдруг половина зала охнула в ужасе: Глаза Шемаханской, аккуратно подведенные, вдруг будто увеличились в размере и, став полностью змеиными, грозно засверкали. Клычки, милые даже в чем-то, отросли, и меж ними — Киврин аж за сердце схватился, — пролез длинный, жуткий, извивающиеся змеиный язык. — Еще одна попытка саботировать рабочий процесс подобного рода, товарищи, и я подниму вопрос об увольнениях! — зашипела совсем по-змеиному Шемаханская, и Иван Степанович мог поклясться, что все члены ученого совета восприняли слово «увольнение» как эвфемизм кровавого откусывания их голов. Через пару минут лицо Шемаханской снова пришло в норму, и ничто, кроме всегда сохранявшихся в глазах вытянутых зрачков, не выдавало в ней змеиной натуры, но Иван Степанович, помогая директору собрать разбросанные от ее вспышки гнева документы, уже не мог смотреть на нее по-прежнему. Когда, спустя полгода, за которые корпоративная симпатия переросла в симпатию обыкновенную и, на встретив сопротивления, медленно перетекла в тягучую влюбленность, которая после череды робких попыток ухаживаний и одной фантастической ночи, виноват в которой был наславший на обоих ее участников заклятие соблазнения инкуб, Иван Степанович снова увидел в опасной близости от себя и острые клыки, и длинный язык, он уже знал, что возникают эти змеиные атавизмы не только от гнева, но и от возбуждения. И, изнывая от того, как этот змеиный язык в особенно глубоком поцелуе призывно оплетает его собственный, не мог отделаться от мысли, что, кажется, начинал влюбляться в эту звериную сущность своей новоявленной тайной любовницы не меньше, чем в нее саму, человекообразную.  А потом оказалось, что язык этот появлялся иногда просто так, по обыкновенному кириному хотенью. Так, например, однажды, проходя в компании директора по коридору Отдела магической ботаники, Киврин хотел было оттянуть Шемаханскую от кучки девушек, явно занятых не прямыми рабочими обязанностями, но та уже, свернув, направлялась прямо в их сторону. — Что это вы тут делаете, товарищи? — наигранно строго спросила она у трех молодых сотрудниц, перед которыми лежала миска с поразительными лиловыми в крапинку вишнями, да только ягоды девушки не трогали — держали в зубах их тонкие черенки. — Да вот, Кира Анатольевна, у нас вишневый сорт новый уродился, — нервно улыбнулась старшая из девушек, — ягоды пока не едим, ждём начальника отдела, чтобы все зафиксировал… А пока у нас спор! Кира скептически изогнула бровь. — Что за спор? Не на деньги, надеюсь? А то у нас такое запрещено, вы же знаете! — Ну что вы, — совсем стушевалась девушка, — на интерес! Просто Лизка… Практикантка из биологического отдела!… сказала, что может языком завязать из черенка вишни бантики… Мы вот пробуем, ни у кого не получается! И кто первый сможет, тот и победил… А победителю первая вишня в подарок идет! Киврин уже набрал в грудь воздух, чтобы начать оправдывать так неловко попавшихся на глаза директору за глупым занятием молодых сотрудниц, но Кира Анатольевна вдруг со все той же скептической миной на лице подцепила из миски самый длинный черенок и, под аккомпанемент синхронно открывшихся у наблюдавших ртов, оплела его своим неожиданно пролезшим змеиным языком. Пара движений, от которых девушки оторопело обмерли, а Киврин почувствовал, что кровь всего тела оттекает совершенно не в ту область, которая отвечала за рассудок, — и Шемаханская перехватила пальцами идеальный, скрученный, как немецкий претцель, в узелок черенок от вишни. — Я выиграла, — пожала она плечами, с трудом сдерживая (Киврин видел, видел!) озорные искорки в своих глазах, — с вас вишня. И прекратите заниматься ерундой на рабочем месте! И так изящно развернулась в коридоре на своих высоченных каблуках, что у всех присутствующих захватило дыхание. — Императрица, — пропищала восторженно одна их юных девиц, выплюнув наконец все зажатые в зубах черенки. Киврин, мысленно соглашаясь с высказанным, подхватил из лаборантской миски пару ягод и поспешил свою «императрицу» догонять. — Как интересно, — задумчиво проговорил он, сидя уже рядом с директорским столом, и кладя Кире, увлеченной какими-то документами, на всё тот же вытянутый язык, одну из ягод, — а мух ты им ловить можешь? И тут же ойкнул, потому что Кира, зло сверкнув глазами, выплюнула ему косточку от вишни прямо в лоб.  — Я тебе не жаба, — фыркнула она, но, казалось, с абсолютно серьезным тоном, — жабьи черты потомки Водяного унаследовали. А мы, вообще-то, от Великого Полоза еще свой род ведем, первая Баба Яга ведь с ним когда-то согрешила! — Очень увлекательное у вас, Кира Анатольевна, семейное древо, — хихикнул Киврин, который был совершенно не настроен погружаться в биографию своей роскошной начальницы, — а чисто физически, насколько он длинный? Прости, что интересуюсь, но это просто поразительно! Кира оторвалась от документов и вдруг взглянула на него таким томным взглядом, что Киврин поджал кончики пальцев. — Насколько длинный? — повторила она со змеиным пришептыванием, и вдруг пресловутый язык, только что аккуратно маячивший меж зубов, протянулся через весь стол и защекотал Киврину вмиг утратившие способность говорить губы, — Хочешь проверить? Прямо сейчас? И тут же язык этот резко шлёпнул оторопевшего заместителя по науке по кончику носа, проводя влажной дорожкой по всему лицу и совершенно непотребно лаская мочку его уха. Киврин хотел было что-то сказать, мол, давайте хотя бы дверь запрем, Кира Анатольевна, или хотя бы селектор из розетки выдернем, но Шемаханская, коварная змея, ворвалась своим невозможным языком прямо в его приоткрытые губы и совершенно развратно принялась оглаживать уздечку под его нижней десной. На кончике раздвоенного языка все еще ощущался кисло-приторный вкус экспериментальной вишни, и Киврин, прикрыв глаза, уже потянулся через стол, чтобы нормально, по-человечки поцеловать раззадорившуюся ведьму, но вдруг Кира, как настоящая кобра, одним резким броском переметнулась через стол (отчего юбка её чёрного костюма со строгим воротом под галстук задралась до самой кромки чулок) и нагнулась над ним, поставив колено на визитёрское кресло аккурат между его ног. — Ты такой очаровательный, когда не ждешь от меня подвоха, — хихикнула Кира и впилась совершенно по-хищнически в его губы, сминая, властвуя, не целуя, но демонстрируя власть. В этом было их большое различие, которое Киврин, хоть и замечал, все никак не мог определить как плюс или минус: Его собственной стихией был дом, быт и уют, и наиболее комфортно он чувствовал себя в рамках типовой двухкомнатной квартиры, где можно было беззастенчиво зажимать Киру что на кухне, что в ванной, что в прихожей (между прочим, стоило бы починить ту несчастную вешалку, которую они в последний раз в порыве страсти поломали). Кира же — ах, простите, директор Шемаханская! — чувствовала себя как рыба в воде именно на рабочем месте, и как будто все то, что ей там сопутствовало: костюмы строгие, бумаги на столе, должностные звания и календарный план — заставляли её испытывать бедного Киврина, затянутого в галстук не по своей воле, на прочность. Вот и теперь, магическим движением выдернув-таки селектор из розетки и заперев дверь в кабинет, она по-хозяйски расцеловывала его лицо, не давая сделать и вдоха, и Киврин, тонущий в этом зверином напоре, не сразу понял, что Кира, игриво прицарапывая его кожу острыми клыками, медленно спустилась от губ к шее, от шее к ключицам, от ключиц к оголившейся помимо его воли груди под рубашкой, и очнулся уже только тогда, когда услышал где-то краем оставшегося здравомыслия звук собственного расстегиваемого ремня. — Кира, не надо… — жалобно простонал он, на самом деле, больше всего на свете желая, чтобы развратный рот, из-за размазавшейся помады казавшийся кровавой пастью, сомкнулся над его возбуждением, но пытаясь хоть как-то сохранить остатки джентельменства. Что-то было неправильное в том, что он сидел теперь, совершенно безвольный, в кабинете директора с расстегнутой ширинкой и смотрел на этого самого директора, сидящем в сбитом строгом костюме меж его коленей. Все должно было быть наоборот.  Но Кира как-то особенно хлестко шлёпнула его языком по потянувшейся было в протестном жесте руке, и Киврин, сдавшись, замолчал. Тем более, что рука, без всякого стеснения стянувшая его нижнее белье и погладившая всю длину размашистым жестом, не особо располагала к активному возражению. Иван Степанович, не зная, куда себя деть, зажмурился, не в силах смотреть в глаза неистовой чародейке, которая его пленила, но через секунду почувствовал, как над ним сначала сомкнулись горячие губы, а потом — его аж подбросило на кресле — всю его длину оплел тугой, скользкий, напряженный язык, то сжимавшийся, то ослабляющий свою хватку, имитируя пульсацию и безостановочно терзавший его нежную кожу. Открыл глаза — и больше не смог их закрыть, потому что Кира — абсолютно фантастическая в своей увлеченности и пугающая в своей властности, даже при том, что сидела она на коленях у его ног, — смотрела на него, не отрываясь, и зрачки ее, узкие, змеиные, расширились от возбуждения и старания до состояния двух абсолютно круглых лун. Движения её были глубокими, почти болезненными, а руки, прижимавшие его к креслу, наоборот, такими мягкими и ласкающими, что Киврин совершенно утратил связь с реальностью. Он почувствовал себя обреченным пленником во власти древнего, страшного существа, которое вольно было делать с ним все, что угодно, и от одной только мысли о том, какой он беззащитный, открытый полностью, трепетный в своем подчинении, пожар в нём разгорелся с новой силой. — Кира, я… — с трудом прошептал он, закатив глаза, — я больше не могу… Она оторвалась от него — но лишь на секунду, чтобы взять его ладони в свои и положить на свое лицо. — Можешь, — безаппеляционно-хищно ответила Кира и вдруг резко опустила голову. Киврин изможденно застонал — он почувствовал, как упёрся в ребристую ткань женского горла. — У меня есть еще один змеиный атавизм, — хихикнула зловеще Кира, вновь отстраняясь и, чтобы Киврин не смел расслабиться, крепко сжала его в ладони, медленно, с оттяжкой проводя, — у змей нижняя челюсть не имеет креплений к верхней. И рвотного рефлекса у змей тоже нет. И, обнажив острые зубы, чья близость к чувствительному органу и пугала, и страшно будоражила, вновь насадилась на него, резко наращивая темп.  Иван Степанович лишь через секунду понял,что тот жалобный звук, что летал по кабинету, был его собственным всхлипывающим стоном. Он даже не знал, что нравилось ему больше — то потрясающее непотребство, которое совершала над ним Кира, или та холодная уверенность, с которой она ни на секунду не позволяла ему перенять инициативу. Он все еще помнил их первый раз во всех подробностях — как он брал на себя всю ответственность и ход вещей, и как Кира, отвыкшая от откровенных ласк, смущалась его искушенности, как скромно сводила колени и не давала взглянуть на себя при свете дня. Что вообще он мог говорить теперь об искушенности, если Кира проворачивала с ним такие феноменальные вещи? — Кира, я правда сейчас… — попытался предупредить её он, чувствуя, что скоро взорвется, и потянул было Киру к себе за плечи, не желая осквернять её великолепный рот ожидаемо прозаическим финалом, но Кира крепко перехватила его ладони и снова вернула на свое лицо.  — Так давай же, милый, — прошипела она и чуть повела головой. Это было последней каплей, потому что ощущение под собственными пальцами себя же, скользящего за чужой щекой, никто бы не выдержал, даже самый стойкий. Киврин позорно задрожал, почти физически чувствуя, как в мозгу его взрываются горячие звезды, вскинулся над креслом, а, придя в себя через пару минут, вдруг понял, что погиб окончательно: Кира, до неприличия довольная, медленно слизывала своим невозможным языком с подбородка густые белёсые капли.  — Ну, как? — вдруг спросила она, поправляя чуть дрожащей рукой галстук. Киврину показалось, что он позорно всхлипнул, как ребёнок. — Издеваешься, да? — не хуже, чем его змееподобная любовница, зашипел он, — У тебя еще остались силы на кокетство?! — Никакого кокетства, — она приподнялась, но ноги её от долгого сидения затекли, и она, не удержав равновесия, шлепнулась Киврину на колени, едва успев застегнуть на нём измятые до безобразия брюки, — я никогда такого не делала, вообще-то. Так что честный отзыв потребителя, Иван Степанович, тут был бы очень кстати, после такого детального эксперимента…  Киврин лишь только и смог, что притянуть широко улыбающуюся ведьму в глубокий, благодарный поцелуй. — Вы, Кира Анатольевна, непостижимо талантливая женщина, — шепнул он и, чувствуя себя обязанным, потянулся Кире под юбку, но та лениво шлепнула его по руки. — Успеется, — она коротко лизнула его в нос, подскакивая, все еще неловко на ноги, — у меня много работы. Отдыхайте, Иван Степанович. А потом я жду вас в отделе испытаний! И, как ни в чем ни бывало, поправила на все еще сияющих от густой телесной жидкости губах смазанную помаду.  Киврин, совершенно безумным взглядом глядя на как всегда собранного директора, будто та не ползала только что на коленях перед своим разморенным замом, трясущимися руками застегивал свою рубашку. «Ничего ничего» — думал он, наблюдая за деловито что-то приказывающей секретарю через вновь вернувшийся в розетку селектор Шемаханской, — «Дождешься ты у меня еще вечера, ведьма-змеица». И вдруг напрягся, потому что Кира тихо вскрикнула и зашипела, схватившись за рот. — Что такое?! — подался он вперед, не понимая, что случилось. Кира посмотрела на него странным, беспомощно-игривым взглядом. — Язык прикусила, — по-змеиному прошипела она.