in the shadow

— Что это за шрам? — он любит задавать вопросы, беспардонно касается тонкой выпуклой линии за ушами и отдергивает руку за секунду до того, как Рафаэль попытается воткнуть в него клинок. Попытки были, но превращались в танец на костях прошлого. С Сайлусом всегда… так. Начинается-то все невинно. Любопытная ворона, с воронятами, слежка. Рафаэль сталкивался с сумасшедшим фанатами, не то чтобы в это не было следа его собственной руки, но, какая к чертям разница? Что сделано, то сделано. Просто как-то не вяжется. Ни мафиози из зоны отбросов, ни его хроническое ночное преследование. Ласковое: что думаете о кофе? — это где-то между часом и двумя ночи. Чашка превращается в бокал, а вопросы становятся вовсе не невинными. В довесок пришли церковные цитаты. Рафаэль никогда не был религиозен, но… А потом появился этот зуд. Взгляд то тут, то там, хоть кожу сдирай. Не спасала театральщина ввиде картинно сложенных на груди рук, ни танго уходов от ответа. Сайлус добивается своего всегда и любыми путями. Вскрывает грудную клетку, как кто-то скрывает створки раковины устриц. Он нос свой засовывает чересчур далеко. Видимо, вороне не объяснили, что крылья легко сломать в буреломах чужой истории. Столько жизней, тяжелая вязкость сна, недописанный проект и четыре пропущенных от Томаса на телефоне. Хорошо, что не сорок четыре. Как-то он обрывал линию пока не заявился в поместье сам. Это было… давно? — Что это за язык? — мир расплывается, а в горле все еще стоит ком. В мастерской темно, хоть глаза выколи. Рафаэль чувствует, как кожу печет, а влага слез подсыхает на щеках. Шорох пиджака и скрип кресла напротив, мозг запоздало подгружает мешанину серого-чёрного, разбавленного красными точками. — Тебе говорили, что ты жуткий? — лучшая защита нападение. Рафаэль прячет лицо в ладонях, ком в горле никуда не девается. У него болят фантомные перепонки за ушами. Болят перепонки, которых нет меж пальцев. Болит хвост. Но его в этом теле нет. Ножом по горлу, страх обвивает обручем голову, воспоминания душат. Показываться вороне таким, равно смертоубийству. — Кыш, — вялая попытка в словесную баталию. Он ее проиграет. — У тебя разве нет важных мафиозных делишек? Запихивать пистолет в рот? Воровать сладости у непослушных детей? Боксировать? Выгуливать эту страхолюдину… Господи, кто додумался до того, что это ворона? — Думаю, Мефисто не очень был бы рада твоим описаниям, — задумчивость холодной реки. — Что это за язык? Какой же ты настырный. Лемурийский. Он часто говорит на нем во сне. Томас уверен, что это латынь, пришлось отбрехаться, что ему снились горы костей, которые он учился по анатомии. Хотя дальше пресловутых ключица-грудина, Рафаэль так и не разобрался. — Рыбка? О. Завали рот! Остается только попытка проглотить ком в горле, но тот застревает шаром в груди. — Принеси воды, если решил побыть полезным, а не воровать очередную мою картину, — полигон для вечного недовольства. Сайлус первое время парировал, а потом перевел в фоновый шум игнорируя все шпильки уколов на эту тему, будто картины в его подвале за семью печатями не существует. Слова рассыпаются по ворсу ковра, вместе с чужими удаляющимися шагами. Должно ли его беспокоить, что Сайлус знает где в особняке кухня? И графин с водой? Боль накатывает по-новой, в сочетании с острым чувством пустоты. По лимурийски никто не отвечает ему и не зовет в ответ. — Совсем раскис, принцесса, — холод стакана к губам и ладонь под затылком. Мог бы и подольше поторчать вне зоны видимости. Где там чувство такта потерялось, м? — Если не поможет вода, я все ещё помню где лежит то вино, которые ты прячешь на чёрный день. О. Вино. Было бы… славно. Прохлада воды точит камень в груди.