юлик

юлик любит объятия, жаркие поцелуи, когда его гладят по голове, когда спрашивают, хорошо ли он себя чувствует, когда переживают, когда нежат в кровати с позднего вечера и до самого утра. юлик тактильный, ему всегда мало. еще юлик любит тимофея — они вместе и в огонь, и в воду, но ему все равно мало. поцелуи в лоб как-то приелись, при поцелуях в губы ему сильно сдавливают мягкие щеки, а на чувствительной коже остаются красноватые следы. юля это терпит, он вообще старается все перетерпеть, его солнечная наружность не дает истинности вырваться из него. искренность для него — человека набожного, верующего — что-то безумно страшное, запретный плод, который он может сорвать, но каждый раз себя останавливает, обнимая тимофея, занимаясь петтингом с ним и только с ним. дьявол есть, и он беспощаден, иначе как объяснить все соблазны, которым юлик не может не поддаваться? александр шепс, зашедший в гримерку к юлику в первом реванше, буквально сбил его с ног. саша красивый, статный, почти аристократ. юля пялится на него с минуту, не слыша бархатной речи. саша говорит что-то про съемку, а сам тоже юлика оглядывает с головы до ног. котов, возмужавший с девятнадцатого сезона битвы, вызывает неподдельное восхищение. но первое впечатление от их встречи спустя столько лет почти ничего не значит, когда юлика выдалбливают в матрац в сашиной квартире, пока олега дома нет. голова юлика откинута назад, отросшие волосы путаются, а глаза закатываются, когда саша попадает по комку нервов. спина выгнута, а ноги закинуты на сашины бедра. саша юлины икры придерживает, чтоб не ерзал сильно, двигается быстро, склоняется к животу, шее, мягким губам. саша шепчет приятности, мол: «юлик, какой ты хороший мальчик, умничка моя». юлик течет как девочка от высказываний, произнесенных невероятно блядским и приторно сладким тоном. саша старается, он хочет хорошенько юлика оттрахать, чтоб тот понимал, что может он — саша — и чего не может его ненаглядный «тимуля». отвратительно, отвратительно, отвратительно! — думает юлик. но ахуенно, ахуенно, ахуенно себя ощущать в чужих, не родных руках, которые трогают буквально везде, и губах, что целуют, куда только могут дотянуться. соблазнов со временем становится все больше, и вот он уже стоит перед владом череватым, сидящим в судейском кресле на реванше, на коленях. случились перебои электричества, из-за чего вся команда разошлась кто куда, пока это все не починят. камеры и свет не работают, и юлий этому хитро улыбается с самого начала. влад как-то пьяно смотрит сверху вниз, кладет руку на подбородок и приподнимает юлину голову. юлик облизывается и вырывается из некрепкой хватки, сразу тянется к чужой ширинке на бежевых брюках. влад не сопротивляется, он даже откидывается назад, никак не контролируя процесс, просто продолжает смотреть. а юлик видит, что на него смотрят, и владу — женатому человеку, отцу замечательного четырехлетки — нравится. очень-очень нравится. член у череватого крупный, больше, чем у тимофея и саши точно, потому что в рот помещается намного сложнее. почти рвет уголки губ, когда юлик пытается взять глубже. из глаз юлика начинают течь слезы, но его это ни капли не останавливает. влад рукой задает движения, намертво цепляется пальцами в золотистые волосы на затылке и склоняет чужую голову еще ниже. юлик сам стонет от своего положения — буквально за стеной, в гримерке, сидит его тимофей, даже не подозревая, что происходит с его юлей. он представляет, как в любой момент электричество могут врубить, в зал снова повалят люди; он стонет прямо с членом влада во рту, по нему раздается вибрация, и влад громко выдыхает. удивительно, что из уст череватого не было произнесено ни одного прикола, шутки, даже просто слова. он промычал что-то только когда кончил. что-то похожее на «юль…» раздалось по залу. и юлик тоже кончил, только более позорно — себе в штаны. по ним расползалось темное пятно, которое сложно было бы объяснить кому-либо. он склоняет голову, лбом утыкается в колени влада, пока тот застегивает ширинку. юлик снова стыдится, но думает, что ни о чем не жалеет. левин другой — он не реагирует на юлика ровно никак, и это, блин, обидно! юлик старается громче смеяться, громче шутить и ярче светиться. ангелина хлопает его по плечу, тихо посмеивается, видя, что юля из кожи вон лезет и на максима поглядывает, а в начале испытания как бы ничего не значаще спрашивает: «а у вас что? отношения какие-то?». надеется, что из занятых только владик, который сказал, что это не важно совсем, если самого юлю устраивает все — а ему похуй вообще-то. только почему-то положение максима его волнует очень. «у тебя проблемы с отцом» — юлик уже пожалел, что сказал, а через секунду к нему подлетает злой левин, хватает за шкирку и кроет матом. юлю охватывает ужас и одновременно какое-то упоение — ругающийся максим выглядит еще более сексуальным, насколько сексуально может выглядеть очень взрослый мужик. откусываться как-то — себе дороже, так что юлик бросил эту идею еще в начале, спасает только ангелина, сидящая рядом. страшно даже подумать, что бы сделал грозный колдун, если бы его никто не приструнил. страшно кому угодно, но не юлику, размышляющему над этим, лежа в спальнике в палатке ночью. он представляет, как максим бьет его в скулу, как по щеке расползается яркий синяк. максим, конечно, за это не извиняется, наоборот вовсе — заставляет извиняться юлика! опускает его на колени, грубо бьет пощечину по другой щеке… юлий вырывается из мыслей, когда слышит жужжание молнии на палатке. сначала его это пугает, но внутрь заходит максим. немного отлегло, а через секунду он уже лежит на животе, максим сидит сверху, чуть приподнимая его задницу, чтобы стянуть свободные штаны вместе с бельем. — че, сука? думал, что тебе все с рук сойдет, гаденыш, — левин до сих пор зол. голос грубее, чем обычно, он говорит — почти кричит, но старается вести себя тише. все палатки расположены друг к другу очень близко. юлик лежит лицом в подушку, заглушая натуральный вой, выходящий из его пухлых искусанных губ. светлые пряди разметались по наволочке, руки крепко держат сзади чужие шершавые пальцы, прижимая их к юлиной спине. задранные кверху полные бедра горят от шлепков, укусов, ударов. он до чертиков переживает, что их услышит кто-то, кому слышать это вовсе не нужно. но максиму похуй — он снова ударяет по уже и так горящей ягодице, от чего юлик громко выдыхает. он лежал и понимал, что дьявол действительно беспощаден, потому что он принимает облик не только соблазнителя, но и карателя. и юлик, все такой же набожный и верующий, снова и снова тянулся к ним — извращенным мыслям и фантазиям, потому что только в этой боли он чувствовал себя по-настоящему живым до самой своей грешной, неправильной сути. заканчивается все отвратительно грязно — максим кончает ему на спину, разбрасывая свою сперму по всей оголенной части. он не заботился об удовольствии юлика, но все равно прижимает его к себе и спешно додрачивает, закрывая рот свободной рукой. юля целует его ладонь и успокаивается только когда заканчивает. максим уходит, сказав что-то до того неприятное, что юлик не запоминает совсем; он снова ложится, даже не вытирая белесую жидкость, и кутается в спальник. пиздец. это повторяется не один раз, только вот, в отличие от нежного, ласкового саши, веселого, пошлого и настоящего влада, жесткий и такой странный максим захаживает слишком часто. все трое стали неотъемлемой частью похабной жизни юлика, о которой тимофей понятия не имеет. это стыдно, это грех, но разве от удовольствия и удовлетворения кому-то будет плохо? отвратительно липкий страх расползается по телу юлия, когда он начинает думать о реакции тимофея на все происходящее. юлик сам ему в этом не признается никогда, тем более сейчас, когда у них все только начало налаживаться, а животная ревность тимули за столько лет поутихла. юлик теперь думает, что как бы к нему ни относился его тимофей, это все неправильно. его любят, он вроде любит, но эта любовь такая абсурдная, что бежать от нее — единственный выход. тимуля-то любит бескорыстно, он уже привык любить и быть рядом с кем-то, а этот кто-то рядом с ним. но юлику только и подавай эмоциональную разгрузку в чистом виде, да на блюдечке с голубой каемочкой. об этом тимуля думать не хочет, считает, что у его юлика экзистенциальный кризис, или как это еще по-другому назвать? истерия? в общем, это не его — тимы — дело, что там с юлей происходит, пока он сам об этом не расскажет. замкнутый круг вокруг них сгущается, мешаясь с самобичеванием котова с каждым днем все больше. он успокаивает снова взбушевавшегося тимофея, который теперь сходит с ума от нового приступа ревности. так что, возвращаясь домой от максима, он выслушивает истерики, мол, че это от юлика так чужими духами разит да почему на запястьях синяки наливаются ярким цветом. еженедельно это повторялось как порочный ритуал: ссоры с тимофеем — секс с сашей — ругань с его тимой — минет левину — тимофей не возвращается домой — влад на пороге тут как тут. александр с его бархатными ласками и шепотом, обесценивающим все юлино существование. влад с его тупыми шутками, за которыми, как юлик теперь понимал, скрывалась та же самая жгучая жажда, сидевшая глубоко внутри все это время. и максим. всегда максим. макс грубый, безжалостный, откровенно использующий его, но единственный, кто не требовал притворяться солнышком. с максимом он был гаденышем, сукой, шлюхой — темной, грязной, но честной частью себя и своего эго. и каждый раз после их встреч, вытирая с себя следы, юлик чувствовал не опустошение, а странное, пугающее насыщение. но юлик все еще был с тимофеем. все еще целовал его в лоб перед сном, все еще терпел его глупые закидоны по поводу и без. он привык к этому. они были «и в огонь, и в воду», но огонь, что горел в юлике, требовал другого топлива, и он знал, где его брать.