Спэйс бойз | Спэшл

      Ему выносили мозг расспросами несколько часов. Дела и так полное дерьмище — потеря большей части команды, корабля, груза, логически исходящее из этого полное прекращение миссии "Грозы-1803". Вдобавок чужой капитан — напыщенный старый мудак, а остальные члены экипажа корабля-«спасителя» настроены враждебно. Шастун едва плетётся, когда переходит между отсеками, периодически теряет сознание на ходу, и местный бортовой врач, Позов, ещё и обкалывает чем-то постоянно так, что даже язык едва ворочается.       Поэтому теперь, в силу всего происходящего, Антон намерен вернуться в отсек и злобно проспать ещë несколько суток, чтобы после высказать всё, что он думает о всех планах злоебучего Воли и всей команде, когда оказывается, что его ловушка всё-таки сработала. Кто-то прошёлся по тонкому слою липкой спрей-жидкости, которую он нашёл в тумбочке и распылил по полу, прежде чем уйти.       Следы от носков нечёткие, но разглядеть, куда они ведут, можно. Выглядит так, словно человек тайно пробрался в комнату, пока Шастуна ебали во все щели ни за что. Сама эта мысль распаляет и без того слабую нервную систему, отчего мужчина взрывается и выбирает начать поиски вора, наплевав на слабость и непрекращающийся шум в голове. Что украли, а, Антон абсолютно уверен, что-то из его немногочисленных вещей обязательно было спизженно на этом злосчастном корыте, он пока не знает, но обязательно выяснит, как только догонит владельца белых ушей!       Бывший капитан бригантины на секунду замирает, осознавая последнюю мысль. Перед ним действительно мелькают вытянутые заячьи уши, скрываясь за поворотом, ведущим куда-то в сторону служебных секций.       — Арс?.. — молчание. — Это твои белые пятки сверкают, я знаю. По росту понял, — Шастун неловко смеётся, злость отходит на задний план, сменяясь озадаченностью и недоумением. Зачем штурману что-то у него красть? Они, блять, в открытом космосе и на десяток световых лет вокруг никого нет! А этот шизик что-то задумал. — Я вспомнил, Воля говорил, что ты, придурок, бегать любишь, но не настолько же! — мужчина ускоряет шаг, в коридоре становится всё темнее и темнее, хотя белые отблески «кролика» время от времени показываются, сопровождаясь красными огнями аварийных выходов. Антон думает о том, как Попов скривил испуганную гримасу, впервые заметив приближающуюся к мостику долговязую фигуру, а тот его в свою очередь отматерил. — Я. Ну, в смысле… Ты не придурок, короче!..       Он ускоряется и тут же бьётся ногой об какой-то металлический стол, неудачно оставленный посреди коридора. Ему вторит смешок спереди. К ушам приливает кровь, и звуки глохнут, сливаясь в единое эхо. В глазах начинает двоиться, поворот сменяется поворотом, и всё это совсем уже не весело. Бедро болит, и едва утихнувшая злость возвращается, сопровождаемая мерзким хихиканьем. Может всё же и придурок.       — Попов, блядь! — все ощущения смешиваются в кашу, и Антон рявкает, срываясь на бег. — Мы сейчас как в Сиянии, да? Одна работа, никакого безделья, бедняга Антон не знает веселья! Все-то меня здесь ненавидят и хотят от меня избавиться! — по ноге струится кровь, бурыми пятнами очерняя пол, но мужчине уже плевать. Слишком обидно. Проходы становятся всё теснее, приходится двигаться чуть ли не боком. По мозгам словно вилкой скребут. — Где же, в таком случае, мой топор? Обещаю воспользоваться лишь рукояткой, засунув тебе её в любое из отверстий на выбор.       Он разрождается хохотом, найдя свои слова верхом остроумия, и брызжет слюной. Раздаётся звон металла в замке, и, едва вписавшись в очередной поворот, Антон бьётся головой о дверь.       — Ну разумеется! Блядская дверь, всё так просто, тебе так повезло!.. Блядская ты шкура, ОТКРЫВАЙ! — он припадочно колотит по двери руками и ногами. Ещё чуть-чуть, и его голову разорвёт на части им же издаваемый шум. Он пинает обшивку ещё раз и чувствует что-то металлическое.       — Хах! — Шастун подтягивает к себе топорище, от радости и удивления едва ли не подпрыгивая. — А ВОТ И ДЖОННИ! — лезвие легко прорубает теплоизоляцию, начиная скрежетать лишь при соприкосновении с металлом. Он замахивается раз десять или восемь, прежде чем дверь не изгибается настолько, чтобы в образовавшуюся дыру можно было пролезть, лёжа на животе. Топор он проталкивает первым, не выпуская из рук, и втискивается в щель, раздирая ещё пару участков кожи и ткани.       — Ар-се-ени-ий… — нарочито слащаво растягивает, пытаясь ориентироваться на звук в темноте. — Где твои сладкие ушки? Дед Мазай-Павлуша не спасёт тебя ни от потопа, ни от другого капитана. А уж я тебя и за уши, и за всё остальное оттаскаю и выдеру…       На раздавшийся скрип он реагирует моментально. Годы капитанской подготовки — и вот топор уже летит, словно пуля в «Особо опасном», огибая всё на своём пути и попадая Попову точно между ушей, прижимая его к стенке. Во всяком случае Антон так это себе представляет.       Реальность оказывается не такой радужной, и после раздавшегося хруста его с силой куда-то отбрасывает. Он врезается во что-то и начинает падать.

***

      Антон кувыркается. Раз, другой. Ощущение полёта не исчезает, и в какой-то момент до ошарашенного мозга доходит, что это привычная невесомость. Шастун даже выдыхает, когда тошнота отступает. На её место приходит собранность.       Судя по всему, он случайно пробил панель управления, когда в ярости метнул топор, потому и искусственная гравитация исчезла. Сейчас из пластмассового корпуса торчат разорванные провода, а части экрана разлетелись в разные стороны. Вспомогательные лампочки подсвечивают очертания раздолбанной электроники.       Подплыв к стене, Шастун начинает тянуть инструмент на себя. Капельки собственной крови плавают вокруг, собираясь в шарики, и неприятно лезут в лицо. Мужчина уворачивается от ближайшей бомбочки и чихает, хватаясь за какой-то выступ в стене.       — Да уж. Дыра останется, — раздаëтся сзади, и когда Антон поворачивается, в лицо ему выдувают дыма не меньше, чем на половину доброй сигары. Позов безучастно смотрит на отверстие, держа в одной руке трубку, а во второй фонарь с горящей свечой внутри. — Серëжа будет в ярости.       Он отпускает в свободное плавание светильник, игнорируя опешившего Шастуна, и без труда достаëт топор, не прекращая курить. Бывший капитан отшатывается, дабы не быть задетым, и прокашливается. Позову в стекла очков врезаются капли крови, и он лениво от них отмахивается.       — Я Арса ищу.       — Арса? — на него наконец-то обращают внимание, и с клубом дыма в лицо обращается недовольный взгляд. — Зачем? Его визитка выглядит лучше твоей? Мы не найдём тебе столько пищевой плёнки.       Огонь, переливаясь, скользит по поверхности топора, и Антон испуганно дёргается, когда врач перехватывает рукоять поудобнее. На что тот лишь ещё раз затягивается дымом и больше позу не меняет.       — Он у меня что-то украл, — не видя смысла врать, отвечает Шастун, продолжая цепляться за стену.       — Что?       — Я не знаю. Но я должен выяснить. И ещё у него уши заячьи. И хвост, — зачем-то торопливо добавляет, словно это аргумент, чтобы гоняться за кем-то, размахивая топором. — И он рассмеялся, когда я долбанулся об стол.       — Понятно, — только и произносит Позов. В воздухе виснет молчание.       Вокруг них мрак, освещаемый лишь маленьким фонариком, внутри которого тает свеча. Ещё чуть-чуть, и она погаснет. Тогда гореть будут лишь звёзды в иллюминаторах и тусклые лампы разбитого дисплея панели управления. Антон разбит тоже. Ему впервые на этом корыте становится грустно и тоскливо. Не этого он ждал, отправляясь с Ильёй в первую миссию в качестве капитана. Как-то уж слишком глупо всё вышло. Столько симуляций, чтобы что? Шастун даже не помнит, что случилось. Всё словно смяли, пережевали и выплюнули. Воспоминаний о произошедшем с их Грозой нет. А эти клоуны отмалчиваются и не дают увидеть Макарова.       — А тебе не кажется, — флегматичный голос Дмитрия разрезает тишину, — что если ты не знаешь, что украли, то нельзя быть уверенным в том, что тебе это было настолько нужно?       Антон не отвечает. Он смотрит, как пламя от фонаря пляшет на обшивке, выхватывая уродливые очертания его жизни, и тени выглядят как те, кого он бросил и предал. Ведь остальных не забрали, оставив в бездонной яме чёрнеющего космоса с бездушной формулировкой «их было не спасти». Антон не смог.       — Мне всё нужно. Это не тебе решать, — Шастун вырывает у него топор и взрывается. Голова начинает раскалываться, мозг словно на тёрке натирают. Бывший капитан смотрит в бездушные стёкла напротив. Блядские чёрствые твари без страха и упрёка, которым какая-то железяка — он с отвращением смотрит в им же образованную дыру — важнее человеческой жизни!       — Я найду его сам, раз ты не хочешь помочь, ёбаный червь, — выплёвывает, словно Позов ему всю жизнь сломал.       Хотя так оно и есть.       — Лицемерные лживые крысы! И ты, и дружки твои сраные, лучше бы в космосе со своими гнить заживо остался!       Дмитрий молчит, никак не реагируя, и Антона это бесит больше всего. Он больше не курит. Просто смотрит на почти сгоревший фитиль и кивает в сторону небольшого люка, который Шастун замечает только сейчас. Когда Антон подплывает ближе и открывает дверцу, его буквально всасывает внутрь, и он снова чем-то бьётся, теряя сознание.

***

      Он видит Илью. Потом всех остальных.       Они сидят в лекционном зале и слушают презентацию обновлённой версии «Грозы». Восемнадцатая модификация межзвёздных грузовых кораблей, и их группу готовят именно к ней. Впереди несколько месяцев подготовки на тренажёрах, изучения конструктивных особенностей и отработки внештатных ситуаций, но после… Антон Шастун станет капитаном одного из этих прекрасных жеребцов. И мать им будет гордиться.       — Состав третьего корабля, — когда приходит время официального заявления, их лично оглашает директор Академии Космонавтики. Человек, значительно повлиявший на его становление полноценной личностью, и друг семьи. Первые две команды уже стоят на сцене, улыбаются и машут, зал аплодирует. — Антон Шастун — капитан! Закончил институт с золотой медалью и сдал экзамены с отличием. Зарекомендовал себя как грамотный специалист.       Антон встаёт, и Илья подбадривающе хлопает его по спине. В глазах лёгкая насмешка и гордость. Ребята рядом выглядят донельзя довольными, разве что не такие эмоциональные. Когда молодой человек поднимается на сцену, директор жмёт ему руку, выдаёт ещё одну медаль в коллекцию. Они делают совместное фото, которое так и останется рядом с Антоном. Сначала в рамке на столе во время подготовки, а потом в одном из карманов скафандра.       — Илья Макаров! Штурман, под стать капитану лучший из выпуска. Нурлан Сабуров — судовой врач, Вячеслав Комиссаренко — бортинженер, — директор произносит что-то ещё, раздаёт знаки отличия, но Антон уже не слушает, лишь счастливо улыбается камерам и смотрит, как ребята перешёптываются. — Как можно заметить, — мужчина смеётся, — молодые люди попали в команду по программе «расширения» задействованных команд, а потому их «Гроза», соответствующее оборудование и, в частности, скафандры, будут модернизированы под телосложение.       Со скафандрами пришлось попотеть. Вообще со всем пришлось попотеть за следующие 12 месяцев. Тренировки по десять часов, внештатные ситуации, изоляция, депривация сна, бесконечные психологические исследования, зубрёжка — полный набор боевого «космического перевозчика».       Но оно того стоило. А потом всё безвозвратно исчезло.

***

      Антон приходит в себя, лёжа на полу очередного коридора. Мрак рассеивается. Перед ним очередная дверь, а под ногами есть поверхность. Здесь работает гравитация. Мужчина касается затылка и чувствует вязкую жижу, на практике оказывающуюся кровью. Сколько он валялся без сознания? Пять минут? Двадцать? Час? Нужно найти Арсения или хотя бы его каюту, всё это безумно утомляет. Топор тяжелит руку, стоит лишь его поднять, и мозг сжимает словно латексный шар с мелом. Антошка-Антошка — вместо мозга капитошка, как не порубить тебе всех в крошки.       Антон безжизненно смеётся и тянет на себя ручку деревянной двери.       «МЫ ПЕРВЫЕ В КОСМОСЕ БУДЕМ ПЕРЕДОВЫМИ В ХИМИИ!» гласит советский плакат, на который он смотрит. Ими покрыт каждый миллиметр стен, пола и потолка отсека, в который Антон попал, и если бы они не были в открытом космосе, то обязательно и стёкла деревянных окон. Все лица на них изрисованы чёрным маркером, упоминания Союза зачёркнуты так, словно их застали и ненавидели лично.       Всхлип.       На столе стоит начатая бутылка водки и две рюмки. Матвиенко поднимает на него воспалённые глаза и морщится. Но ничего не говорит. Антон молчит в ответ, водя взглядом по красно-сине-белым выцветшим картинкам.       — Где Арсений? — голос хриплый, едва слышимый. В ответ — смешок. Инженер протягивает ему дурно пахнущую рюмку с жидкостью, напоминающей мочу. Беспардонно почти в лицо пихает. И слюну пускает.       — Пей. Ни к чему он тебе, его капитан Немо трахает, — скалится, наблюдая, как Шастуна потряхивает и выворачивает. — Прямо сейчас, в белую попку, — Матвиенко ржёт и бьёт по прибитому к полу столу рукой, словно от самой большой ржачки в жизни. Антон едва не опустошает содержимое желудка. — Капитану на его корабле можно всё, а ты у нас юнгой будешь, йо-хо-хо и бутылка рома, — он резко мрачнеет. — Поди у себя весь экипаж поджал, да душил каждого при случае и без? А тут так не выйдет. Меч «ASSоциации» над нами всеми занесён давненько, да и сами мы не лыком шиты.       Что-то из произнесённого монолога выводит его из себя, и в безумном приступе Сергей разбивает рюмку, с силой бросая её в ближайшую стену. Через мгновение перед ним появляется ещё одна.       Шастун оглядывается и смотрит на чернеющее пятно. На одном из плакатов поверх незнакомого лица смайлик с крольчими ушами. Команда с заклеенными изолентой лицами. В руках все держат стеклянные бутылки с одинаковыми этикетками, помпезно гласящими «СВЕЖА КРОВЬ…       — Союза».       Матвиенко больше не лыбится, не злится. Лишь отхаркивает из лёгких буро-серую слизь куда-то в бумажки. Теперь Антон видит его обвисшую кожу и мешки под глазами, слышит парализующий голос смерти и обречённости. Во всей этой обстановке он словно в склепе, созданном задолго до его рождения, по коже пробегают слабые мурашки.       — А я думал, ты постарше будешь, Зимний Солдат-неудачник, — Шастуна все эти беды с башкой начинают раздражать, у него и своих до хуя в горле. Сергей щурится и выпивает из рюмки залпом. Плакаты в ответ начинают слегка шевелиться, гипнотизируя, словно чешуя змеи, медленно готовящейся наброситься на свою жертву и задушить, не дав ни шанса на спасение. Кажется, бортинженер уже стал первой. — Я думал, в те времена запрещены были испытания на людях. Технологии не того технического уровня, да и кто потом разморозит отмерший мозг? Я думал…       — Петух думал, да в суп попал, попугай ты ёбаный! — ещё одно пятно. Кролики из рук маленькой пионерки сползают вниз, словно облитые кислотой. Едва ли они были достойными спутниками семилетки, отданной на миссию команды Шастуна. Его передёргивает от воспоминаний из Синей Комнаты Совета, в которой он провёл с десяток часов, прежде чем был отправлен на задание с полностью вычищенными и промытыми мозгами. На минуту Антон даже забывает, что перед ним сидят, но его возвращают с небес в космос. — Пей давай. Я здесь как печка — наруби дров да испей водицы, — Антон сжимает топор, но Матвиенко не двигается. Лишь плакаты потихоньку ползают туда-сюда, так и норовя схватить за ноги.       — Он украл у меня кое-что ценное. Арс. Арсений, в смысле, — Сергей смотрит на него как на умалишённого, и это выводит Антона из себя.       Он неосознанно замахивается топором, когда боль в голове возобновляется с большей силой, становясь нестерпимой, но инженер оказывается быстрее и бьёт его в челюсть. Шастун почти падает, теряя равновесие, однако успевает зацепиться за стол. В ушах звенит, в нос вновь бьёт запах из рюмки, и его выворачивает на чьё-то лицо на плакате. С рвотой смешивается остановившаяся было кровь с затылка, и Антон блюёт ещё раз.       Он стоит на коленях, согнувшись в три погибели, со слюнями выхаркивая оставшееся. Матвиенко, вернувшийся на свою табуретку, теряет к нему всякий интерес и в упор смотрит на открывающуюся дверь, в которую вплывает сначала дым, потом трубка, а после уже и остальной Позов. Равнодушный, он не замечает, как карман цепляется за ручку двери, и из него вываливается зажигалка.       — Довыёбывался? — только и произносит своим пресным голосом, выдыхая в сторону мужчин, бортврач. Инженер на это морщится, но молчит. Антон слабо кивает.       Тогда, бывший капитан тысяча-восемьсот-третьей Грозы понимает только постфактум, медик закатывает локти, хватает бутылку со стола, открывает её и выплёскивает содержимое на Шастуна. Хлюпая, прозрачным потоком водка обрушивается на голову, шею, плечи и даже старые раны, полученные не то в погоне за Арсом, не то гораздо раньше. Алкоголь насквозь пропитывает худи и джинсы, и кровавые участки начинают пениться розовыми шерстяными барашками, словно от перекиси, но Антону становится лучше. Кровь остановлена, хотя они на пару с топором насквозь проспиртованные.

***

      На Шастуна пялятся две пары живых глаз и несколько нарисованных. Он кашляет, зажимает нос и встаёт. Окончательно пропитавшись для сочности, стаскивает с себя кофту и откидывает её куда-то в сторону. Она чернилами спрута разливается до угла, и больше Антон про неё не думает. Вспомогательный тандем его не беспокоит, возвращаясь к рюмке и трубке. Их интерес исчерпан.       Осознав, что здесь его никто не держит и полезного ему ничего не скажут, мужчина выходит, подбирая по пути зажигалку Позова и сжимая топор в руках. Тот почти ощутимо жжёт руку, словно напрашиваясь на использование по назначению. Он грязный и липкий. Ладони потеют, на них всё ещё смерть из крови и пыли, Антон по очереди вытирает их о джинсы и шмыгает, высмаркивая всё, накопившееся в носу.       Шастун поднимает взгляд. Впереди, в свете неоново-голубых ламп, зияет очередная пасть прохода. Вместе с выдохом вырывается короткий стон. Как же заебало. Но он вынужден продолжать путь, потому что где-то за стенкой слышится голос его жертвы. То есть цели. Вора.       Арсения.       После шестого поворота, ничем не отличающегося от предыдущих пяти: тёмно-синий металл, редкие закрытые отсеки, тусклое серое освещение, провода и бесконечные вырвиглазно-красные рамки с подписями «Работник месяца!», Антон упирается в стену. И он бы соврал, сказав, что не устал. Его тошнит, голова, слегка успокоившаяся от монотонности окружения, начинает ныть с утроенной силой. Бывший капитан в отчаянии бьётся ею о ближайший предмет, и им оказывается собранная стремянка. Мужчина разворачивает её, садится и бросает ношу — топор — неподалёку, когда сверху доносятся разговоры. Речь о нём — как бы достать мозги, да побольше из них узнать; где на самом деле груз «Грозы»; сколько выжрал этот слон — его даже не покормили ни разу! — что так разбух; откуда эти шрамы…       Достав из кармана спизженную зажигалку, Антон встаёт и поднимает огонь над головой. Из расположенной под потолком вентиляционной шахты дует слабый ветерок, покачивая пламя из стороны в сторону. Четыре слабых самореза — единственное, что держит решётку на месте. Ухватись — и они слетят быстрее ребёнка с залитой снежной горки, оставив лишь дырки, словно от вилки. Что Антон и делает — подрыгнув, дёргает металл вниз, и тот, с плаксивым всхлипом, без труда падает под тяжестью мужчины.       Сначала в отсек отправляется топор, а после уже и Шастун подтягивается всеми своими килограммами.       Плесень, затхлость и трупный запах — первое, что бросается в нос, едва только Антон просовывает голову. Он тут же тычется в паутину и чихает, морщась и пытаясь обтереться об стенку носом, сдуть паутинку с губ. Эхо голосов становится тише, но оживлённости не теряет.       Сияние и жар зажигалки разбавляют мрак ледяной вентиляционной пещеры, обнажая все неровности — свисающие и изредка искрящиеся провода, жёлтую изолирующую пену, острые углы в стыках. И тут по нему что-то проползает. Сначала по ноге, а после и в складках джинсов, у бедра, появляется шевеление… И было бы даже славно, окажись это его членом, но—       — Блядь! — Шастун хрипит и дёргается, когда мягкие лапки невероятных размеров тарантула возникают прямо перед зажигалкой. Антон отбрасывает её от себя в сторону жирного брюха и восьми чёрных глаз. Опаленное, паукообразное бросается к стене, и исчезает в одном из стыков металла.       Сердце колотится где-то в горле, вырабатывая адреналина больше, чем на испытаниях в академии, в своё время. Капитан Грозы замирает, прислушиваясь к тишине и ожидая нового нападения. И слышит. Шуршание. Писк. Шипение, шорох, шёпот, шелест. Десятки звуков, запертые наедине с ним в металлическом горле метр на метр. Антон подтягивает топор, в спешке куда-то заброшенный, хватает зажигалку и ползёт-ползёт-ползёт, словно одна из тварей вокруг, стараясь не останавливаться, не дышать и не думать, лишь время от времени поджигая особо крупных и мохнатых.       Проход постепенно расширяется, и вот он бежит, спотыкается, спотыкается и бежит. Сначала на четвереньках, а после и кое-как на своих двоих. Вокруг всё дышит и движется, и одной зажигалкой уж точно не обойтись, нужен целый огнемёт. Стены пульсируют, твари свистят, шипят, поют, сыпятся с потолка, обвивают всё, что могут. Антон дрожжит, пытается заткнуть уши, рот и нос, лишь бы не видеть зла, не слышать зла и уж точно не говорить ни с ним, ни о нём. Всё тело в гадах и членистоногих, их испражнениях, яйцах, лапках и тушках. Они словно рождаются, раздирают его кожу и умирают в бесконечных муках одновременно и все разом.       Запнувшись, Шастун летит кубарем вперёд уже по инерции, зажигалка тонет где-то в темноте, а топор — наоборот летит вперёд вместе с владельцем дальше, пока они не падают на что-то мягкое и пружинящее. Вентиляционная шахта кончается.

***

      Воля на Антона смотрит с лёгким презрением, стоя во фраке, со шляпой в одной руке и кроликом в другой. Он что-то горячо и доверительно шепчет животному в ухо, и тот согласно кивает с таким серьёзным видом, словно вчера докторскую защитил. Парочка растягивается в улыбках кафельно-белых кривых зубов, и Шастун, ещё не пришедший в себя после кишащёй мерзкими отродьями кучи, пятится назад, сползая с полосатого матраса, подготовленного, судя по всему, персонально для него.       — Итак, фокус! — Капитан «Искры» от радости искрится тоже. — Для нашего многоуважаемого долгоожидаемого дорогого гостя! Заяц! Запевай!       Животное начинает кричать словно маленький ребёнок, на пол валятся воздушные шарики и конфети, и в следующую секунду из шляпы на Шастуна вылетают голуби, а заяц исчезает в её недрах.       — Хватит! ХВАТИТ! — кричит Антон, раздираемый какофонией на части, подрывается и бежит, видя неподалёку дверь. Она сразу поддаётся, и мужчина вылетает в проход. — Эту чушь я слушать уж точно не буду!       Он пытается прийти в себя, наклоняется на стену и валится назад в открытый люк.

***

      Окружение меняется по мере его падения, и Шастуну приходится зажмуриться от слепящего свечения десятка led-ламп, отражающихся в сотнях малых и больших отражающих поверхностях — зеркала, драгоценности, стразы, камни, даже столовое серебро валяется. Ну разумеется. Где же ещё искать самовлюблённого вора, если не в подобной норе.       И он действительно здесь.       Сидит спиной к Антону посреди своего мусора, словно в калейдоскопе с камушками, и в ус не дует — у него их нет — лишь ногти ковыряет на изящных графских ручках. Заячьи уши, за которыми Шастун гнался столько времени, аккуратно спадают на плечи, прижимаясь к ним и слегка подрагивая.       — Верни фотографию.       Голос кажется чужим — измотанным, хриплым, высоким, тихим и в то же время оглушительно бьющим по барабанным перепонкам.       Белый кролик оборачивается и смотрит на него небесно-голубыми глазами, заторможенно хлопая ресницами. Он ничего не отвечает, лишь достаёт из нагрудного кармана картинку и отдаёт белой стороной фотобумаги вниз Шастуну в дрожащие руки. Тот жадно хватает и прячет в задний карман на джинсах, не проверяя. Достаточно того, что она возвращена. Действие адреналина кончается, и все чувства и ощущения, отброшенные на потом, возвращаются с усиленной тяжестью.       — Гроза была для меня всем... Подвинься, — правый глаз у него дёргается в такт слегка притоптывающей ноге Попова. Тот послушно смещается, и Антон заваливается на белоснежную кушетку всем комком безумного пережитого напряжения. Откидывает голову назад, прикрывая веки, и продолжает: — ты и не знаешь, что такое коллектив-семья. У тебя только нечисть вокруг да грязь. Я такого даже среди отбросов, которых дядя на службе накрывал, не видел.       На Грозе всё было так хорошо, думается Антону. На Грозе было безмятежно и спокойно. «На Грозе угроз нет, мы, верзилы, — вывезем». Шастун смеётся, но без радости. Честно сказать — ещё чуть-чуть, и волком завоет.       И тут происходит нечто неожиданное.       Арсений тихонько берёт его ладонь в свою и слегка поглаживает, успокаивая. Руки у него нежные, бархатные практически. Тёплыми пальцами он растирает мозоли, размазывает следы крови, спирта, пыли и прочего по собственной рубашке, и Антон от этого плавится словно масло под солнечными лучами. Может, зря он, в конце концов, это затеял?       — Арс… — тот даже вздрагивает от неожиданности, поглощённый процессом слишком сильно. — Зачем ты фотку спёр? — хмурится. Бровь выгибает, но молчит, боязливо поглядывая на отставленный топор. — Я не собираюсь ничего с тобой делать, просто извинись и всё.       Ушастый качает головой и выглядит даже обиженно. Отпускает ладонь и скрещивает руки на груди.       — Ты украл мою фотографию.       Качает активнее и тычет пальцем в себя.       — С хуёв ли она твоя? Совсем уже крыша поехала? — хотя звучит это нагловато — для человека, который сегодня с какой только сранью ни столкнулся, но Шастун и не такое повидал! Наверное. Сейчас вот театрализованное представление от кролочела смотрит. Тот как раз тянется к заднему Антоновому карману, пытаясь достать фотографию. — Не лезь!       «Убьёт.»       Антон изгибается, и всё же подхватывает деревянную ручку, вставая в оборонительную позу, разве что не замахивается.       Замечает лишь, как картинка вываливается и падает на пол. Они оба к ней тянутся, и будь это подростковый сериал — столкнулись бы лбами, но Шастун оказывается быстрее, и всё-таки подхватывает первым. Голубоглазый скукоживается от ужаса, весь как-то уменьшается, ужимается до размеров настоящего зайца, практически под кушеткой скрываясь.       На фотографии сам Арсений. Обыкновенный Арсеньевский Арсений, без заячьих ушей, в стандартной штурманской униформе. Улыбается, хоть и грустно. На размытом фоне, в отдалении, стоит сцена. На ней стоит Антон с медалькой и его друзьями.       — Так тогда это был ты?

***

      — Он на меня слюней напускал, отключившись, Серёж, — Арсений морщится и вздыхает, тыча пальцем в сопящего гостя. — Вышел от Паши, увидел меня и мгновенно вырубился. Умственно отсталый.       — Ему Дима седативного вколол, — Матвиенко пьёт витаминный коктейль и что-то чертит. — Брось его где-нибудь, не тащить же теперь до каюты. Нам за это не заплатят.       Они смеются, и Попов аккуратно перекладывает Антона с плеча на кухонный диван.