Hot or Not

валентино брезгует опираться локтями на барную стойку: там липкая алкашка, чья то слюна и облупленный лак. он улыбается гостям, но сейчас ещё рань господня и, в теории, ему необязательно растягивать губы в сладком-сладком гостеприимстве.  только семь вечера, поэтому гости пьют в основном пиво. вот эти высокие, длинные стаканы. не как в германии на октоберфесте, а другие. вал никогда не был в германии и на октоберфесте, он просто туда не доехал. потому что его свободный год затянулся аж на семь лет, а вестибулярка подкачала и тридцать шесть часов от испании до германии он физически не смог пережить. зато окольными путями его носило по соседним странам. вал разливает химозные шоты по рюмкам и думает, что в амстердаме ему просто судьбой светило задержаться. потому что в скандинавии холодно, в бельгии высокие налоги, а дома в испании успешный старший брат, на фоне которого вал, ну, объективно проигрывает. хуй с ним. если слишком усердствовать — можно заработать геморрой, поэтому сидеть на жопе ровно, тоже, в принципе, стратегия. шоты красные и зелёные, они воняют приторной сладостью и мерзко липнут к пальцам. если пить такое регулярно, желудок разъест язва — вал в этом почти уверен. он не злоупотребляет. он делит полку в холодильнике с соседом по комнате в хостеле, потому что так дешевле. они живут всего в часе езды от центра, но аренда резко падает. вельветт обычно подтягивается ближе к одиннадцати. вал каждый раз косится на дверь и думает, в каком прикиде она сегодня, потому что повторяться она не любит и не считает нужным. девчонка тоже откуда-то там, но помладше и злее. вельветт умеет вертеть бёдрами прямо на барной стойке — сексуально и нагло, так что к утру мужики уже не соображают, куда смотрят. под конец смены она уходит с плотным кэшем, запиханным в колготки с крупной сеткой. вельветт не жадная: она отслюнявливает валу процент за то, что он оттаскивает от неё особо борзых и вовремя напоминает, кому здесь можно распускать руки, а кому — нет.  вал не знает нидерландского, но хорошо стелит на английском. он пытался какое то время имитировать высокий акцент, но он же не в банке работает, верно? их бар находится в двух кварталах от красных фонарей и по ночам полный аншлаг. вал не брезгует пить вместе с посетителями, потому что на трезвую голову этот бред просто физически не воспринимается. он дрыгает задницей в такт музыки и мешает алкоголь-фри мохито — медленно, лениво, почти с издёвкой. вель здесь, она в перьях, в блёстках, с этим легким закосом на бурлеск. уже сильно позже семи вечера, поэтому блядство вошло в фазу уверенности и перестало стесняться. валу эта среда заходит — шумная, потная. куда пизже его прошлой работы. сочнее. там он по восемь часов ковырялся в цветах, клеил ебаные ценники, улыбался через силу и объяснял бабулькам на пенсии разницу между «почти свежо» и «ещё можно». на него чаще всего скидывали полу-дохлые кактусы, которые валу приходилось нагло втюхивать. скукааа. входная дверь хлопает и в бар вваливается орава. студенты, сто проц. яркие, пёстрые, непохожие друг на друга и уже в хлам. вал облизывается, кидает взгляд на вель и подмигивает. та фыркает, смеётся и машинально подтягивает лиф купальника. это к деньгам. сто пудов. их штук десять — парни, девушки, ещё какие-то промежуточные формы жизни. все разноцветные, в идиотских шляпах, кривых очках, картонных колпаках, словно их одевали в темноте и на скорость. они орут песни, не попадая ни в ноты, ни в реальность, и вал морщится, как от резкого света в глаза. это не караоке. это почти изнасилование — слуха, атмосферы и смены. но ребятки, сука, оказываются не такими уж пустыми. шумные, веселые от алкоголя, но живые. из америки, эксчендж-йер в европе — жрут впечатления, будто завтра отменят. сейчас празднуют чей-то др, орут, толкаются, смеются слишком легко. вал слушает вполуха, кивает, наливает — и внутри что-то тянет, неприятно, как старая заноза. он закидывается текилой, жует кислую дольку лимона, морщится. потому что если не залить это сейчас, можно, чего доброго, начать жалеть. о том, что университет прошёл мимо. что кому-то — кампусы, аудитории, будущее в обёртке, а ему — барная стойка и ночные смены. неа, так не пойдёт. у вала всё должно быть чутка попроще. без этих спидранов по жизни, которые грызут мрамор челюстями и делают вид, что это кайф. он вытирает руки о полотенце, щёлкает языком и сознательно не думает дальше. работает. держится. и на сегодня этого достаточно. валентино резко цепляется взглядом за ещё одного из этой же стаи. парень в костюме — настоящем, не маскарадном. даже пиджак на месте, но галстук уже распущен, первые три пуговицы расстёгнуты, будто он сдался ещё на входе. на башке тоже какая-то хрень, но валу плевать. не в этом дело. глаза. мать твою. разноцветные! он даже замирает на секунду. думает — прожектор шалит, барный свет врёт, текила полезла не туда и рисует спецэффекты. моргает, смотрит ещё раз — нихуя. мальчишка пялится в ответ — нагло, наверное, догадывается, что его сейчас разглядывают, скорее всего, ему это даже нравится. и становится ясно: это не свет и не алкоголь, а подарок от матинки-природы, блядь. у валентино глаз наметан — он почти сразу просекает, что этот тип и есть идейный центр всей компашки. не самый громкий, не самый пьяный, но вокруг него все как-то сами собой собираются, сверяются, ждут реакции. и при этом он явно тут лишний. атмосферка, видать, не зашла. парень жмётся к стене, подпирает её плечом, двигается дёргано, не в такт, будто тело не знает, куда себя деть; коктейль он почти не выпускает из рук, будто это спасательный круг. улыбается тем, кто рядом, но выходит фальшиво, криво — для галочки. выглядит жалко. вал машет ему рукой, и тот чересчур резво подрывается. ни секунды на раздумья — уже здесь, уже рядом. явно не из тех, кто долго думает. — дайкири, секс на пляже или пина колада? — э… что? парень наклоняется ближе, морщит лоб, но басы давят так, что слова рассыпаются. — я говорю… — валентино переваливается через стойку и почти орёт ему в ухо, горячо, с усмешкой. — какой коктейль тебе? он хлопает ладонью по бару. — ты выиграл конкурс за самый щенячий взгляд. приз — один напиток за счёт заведения. чуть тише, с нажимом: — так что, детка. дайкири, секс на пляже… или пина колада? пауза. — виски с колой. валентино присвистывает, тянет губы трубочкой и качает головой, будто услышал что-то оскорбительно трезвое. про себя думает, что это позор, скука смертная. этот американец вообще в курсе, зачем люди ходят в бары в амстердаме? чтобы жгло нёбо, щипало язык и наутро было стыдно вспоминать. — вокс, — парень протягивает руку. вторая у него занята — он воюет с пуговицами на рубашке, промахивается, дергает ткань. очки съехали набок, сидят криво, как и вся его уверенность. валентино кивает, задерживается взглядом на этом цирке и хмыкает. это так жалко, что даже… да. почти мило. — лови! — стакан скользит по мокрой поверхности, лед внутри бьется о стенки.  потом добавляет: — вал. он себе тоже наливает, опять текилу. сыпет соль на ладонь, нарезает дольку лимона. вокс тянется отпить своё — позор, позор, позор. неуч. — стопэ, вокси! — вал хватает его за руку, резко, чтобы тот застыл на месте. — слушай музыку, детка, бас ебашит! — что? — вокс моргает, пытается вхватить ритм. — первый глоток медленно, — вал показывает рукой, — второй быстрее, третий как блять ап! ап, ап, ап. у вокса глаза, как самый ебейший калейдоскоп. они такие прикольно разные, валентино хочется потрогать их пальцами, возможно, ещё языком по векам провести и на очки сверху подышать, чтобы те запотели. уже где-то середина ночи, в тесном баре не протолкнуться, но как-то похуй. вал чертовски пьян, ему весело, он хохочет, а ещё мешает английский с испанским. вокс понимает его через раз, из-за чего постоянно приходится наклоняться и повторять всё заново, прямо в ухо, проводя губами по складкам, щекоча, оставляя лёгкое, влажное тепло. ему до конца смены сорок минут потерпеть осталось, он постоянно косится на группку студентов, которые до сих пор тут, но уже почти при смерти: кто-то проблевался на улице, кто-то клюёт носом в стол, кто-то заторможенно пытается вызвать такси. вокс ходит вокруг с прямой осанкой, плюётся едкими замечаниями. видно, что ему это всё не всралось, но вроде как, он там главный. валу похуй на эту серую массу. пусть едут домой, лишь бы оставили вокса. потому что у него охуетильная задница, а ещё он выглядит как участник политического клуба и как тот, кто втайне дрочит на мальчиков. а вал… валу резко приспичило, ему резко очень сильно захотелось: каждый изгиб, каждый тон губ. у него уже есть своя идея, как сделать глаза вокса почти радужными, прожигающими, чтобы цвет вызывал желание, чтобы от одного взгляда шло тепло по телу и невозможно было оторваться. они бегом спускаются по лестнице вниз, к туалету, где сидит черная тучная женщина, которой нужно платить евро пятьдесят за сервис. валентино шутя называет её mammy — от неё несёт этим агрессивным доминированием. она его знает, а вал знает вокса, поэтому его новому приятелю удаётся сэкономить. в кабинке тесно, стены облеплены стикерами и расписаны черным маркером, всё слегка плывёт, как будто свет и запахи слились в вязкое нечто. вал дрожащими руками шарит по карманам, пытаясь найти таблетки, а вокс жмётся рядом, у него голова ватная, лёгкое кружение и всё вокруг дергается и скрипит. его другу по ситуации слегка прихуевило, но валентино уверен — это ерунда, через пару минут станет прям пиздец охуенно, и этот хаос начнёт плавить мозг, тело, ощущения. потому что через секунду они сосутся, деля одну таблетку кетамина на двоих. вал толкается языком в чужой рот, языки скользят, скручиваются, наркотик расползается по небу, щекам, глотке, оставляя жгучее, вязкое тепло. руки скользят по плечам, спине, груди, цепляясь за ткань и кожу, пальцы впиваются, сжимают, едва сдерживая. вокс дергается, кашляет, слюна течёт по подбородку — и валентино от этого начинает натурально вести, потому что в мальчишке сейчас больше от собаки, чем от человека. он так послушно притирается ближе, дышит громко-громко, и каждая дрожь его тела стреляет в вала как электрический ток. он пробовал пару раз пэт-плэй — мимо, не зацепило. а сейчас вал не против перепрошиться. это даже не мысль — так, ленивое согласие, которое растекается где-то под рёбрами. вокс тащит его к себе домой. засранец живёт в центре, где-то справа от главного вокзала, между ратушей и кофе-шопом, но улицы путаются, как шнурки. дома вокруг начинают жить своей жизнью: перекатываются, наклоняются, собираются в кривые, насмешливые фигуры. фасады улыбаются. окна моргают. валентино оглядывается — потому что вон та дверь что-то ему говорит. не словами, нет, скорее давит смыслом прямо в лоб. что-то важное, срочное, но язык у этого знания неправильный. вал хмурится, пытается поймать мысль, но она ускользает, как мыло. ну не вокса же ему слушать, верно? тот держит его за локоть — крепко, но неровно, будто рука тоже не до конца понимает, где она. сам вокс идёт ещё кривее, чем валентино, и треплется без пауз: про университет, про джетлаг, про чёртовы семь часов, которые всё никак не сложатся в нормальное «сейчас». точно. время. на церкви бьёт колокол, звук растягивается, как жвачка, и вокс вдруг говорит, что они ещё всё поймут. что он сегодня был хорошим, почти святым: вызывал такси, держал за волосы, когда блевали, улыбался нужным людям. поэтому комиссия обязательно вложится. стартап взлетит. не зря же он ради этих лошар ввязался в организацию дня рождения, да? вал кивает. конечно, не зря. вокс — хороший мальчик. мысль теплая, липкая. вал треплет его по голове, пальцы вязнут в волосах, и почему-то кажется, что под ладонью не совсем череп — что-то мягче, податливее. валу мерещится, что у вокса сзади под брюками что-то есть — движение, намёк, продолжение тела. мысль, возбуждающая. он пытается нащупать собачий хвост, руки сами лезут, лапают чужую задницу, проверяют реальность на прочность. мир отвечает странно: тело вокса будто плывёт, множится, дыхание становится громким, слишком близким. вал прижимает к входной двери, грудь к груди, чувствует биение сердца сквозь ткань, слишком быстрое. руки сами находят талию, спину, задерживаются дольше, чем надо. мир в этот момент сужается до дыхания, до запаха, до того, как вокс смотрит снизу вверх — распахнуто, доверчиво, будто вал и есть единственная опора в этом расползающемся городе. о боже, у них сейчас будет просто охуенный секс!  мысль приходит не словами, а вспышкой, как если бы кто-то щёлкнул выключателем прямо в затылке. вокс целует ему шею, и по коже идут волны, не сверху вниз, а сразу везде. губы мажут ниже, ткань под пальцами перестаёт быть тканью, становится чем-то тёплым, податливым. валентино усаживают на колени, и в этот момент пол будто слегка проседает, как резина, а комната дышит вместе с ними. вал решает, что хуй с ним, что сегодня он может позволить себе подставиться.  потому что вокси старается, слишком старается, ловит каждое слово, каждый выдох, будто это инструкции по выживанию. выясняется, что на мальчиков он, может, и дрочил, но никогда не трахал. льстит. греет. повезло же выцепить этого белого лотоса! вал направляет и движение становится осторожным, вокс аккуратно растягивает вход, почти не царапает кишку изнутри, и стон валентино отскакивает от стен, возвращается эхом, будто их тут больше, чем двое. он шепчет воксу в ухо сладкий бред, слова крошатся, теряют смысл, остаётся только интонация. считалочки всплывают сами, одна за другой, как обрывки детства, и каждая звучит важной, сакральной. на каждое новое начало вокс добавляет палец.  вал уже насчитал штук тридцать, не меньше, хотя цифры путаются и считать давно бессмысленно. столько пальцев у человека быть не может — иначе было бы больно, а ему сейчас охуенно. вокс снизу стонет глухо, с надрывом, нетерпеливо толкается бёдрами вверх, будто ему всё время не хватает ещё сантиметра. руки липкие, жадные, он тянет за золотую цепочку между чужих сосков, дёргает, цепляется, как будто боится отпустить. валентино морщится, сжимает челюсть. он прижимает эти настырные культяпы к матрасу, вдавливает запястья, фиксирует и начинает методично объезжать тело под ним, жёстко, выверенно, не давая сбиться с ритма. кровать скрипит под ними, тело под ладонями горячее, влажное, слишком живое. господи боже, только бы не сдохнуть сейчас от кайфа. пожалуйста! ещё немного. ещё совсем чуть-чуть! утром проснуться выходит раза с шестого. хотя, если честно, вряд ли это утро — скорее что-то уже ближе к вечеру. валентино не уверен: телефон далеко, а вокса он будить не станет. хотя хотелось. очень. это было прикольно. ярко. познавательно. вал завязывает шнурки и чувствует, как внутри что-то противно грызёт. хочется зацепиться, найти причину, объяснение, но так, чтобы всё выглядело случайным. само случилось. никто ничего не понял. никто не при делах. он опирается на тумбочку, чтобы поправить носок, и пальцы натыкаются на пластик. карточка. на ней — фото вокса, фамилия и имя, совсем не те, что он называл. валентино хмыкает. ну конечно. он фоткает номер телефона с обратной стороны и выходит, тихо прикрыв дверь. чуть позже он перезвонит. обязательно спросит про стартап, университет и почему, чёрт возьми, винсент напиздел про своё имя.