Особое условие

I

Не получилось. Взвились к небесам их сплетённые воедино голоса — полная неподдельной страсти молитва Крисании и выкованное из жажды власти заклинание Рейстлина, — устремились к самому сердцу земли… и бессильно рассыпались на тысячи осколков, истаяли в вечернем воздухе. Розовато-пепельный закат обратился из союзника в свидетеля их сокрушительной неудачи. Маджере хотел выругаться по-эльфийски — набрался от Даламара, не иначе, — но прикусил губу. Всё же Крисания тут… Она — прекрасная в своей готовности служить, отдать душу, броситься за ним в бездну — теперь нерешительно поглядывала то на Рейстлина, то на каменный провал врат: безмолвный, пустой, не отозвавшийся на зов. — Почему… — нерешительно начала Крисания. — Может… — Попробуем ещё раз, — резко прервал её Рейстлин. — Молись усерднее. На мгновение во взгляде жрицы зажёгся огонёк — оскорблённая гордость, желание сказать: «Не тебе указывать мне, как молиться, чёрный маг!» — но она усмирила себя, выпрямила спину, хотя и прежде не горбилась. Кивнула. Радость от осознания того, что Крисания полностью покорилась, что она в его — Рейстлина — руках смешалась со странной досадой, почти… грустью? Нет. Что за блажь? О чём ему грустить? …губы Крисании приоткрыты, точно она ждёт его поцелуя, и во взгляде — столько нежности, столько тепла. И Рейстлин поддаётся искушению — целует, наслаждаясь каждым мгновением этой безумной, непозволенной ему близости. От Крисании пахнет чем-то свежим, дразнящим, а как приятно ласкать её губы, обнимать стройный стан и ощущать, что она тоже притягивает его к себе, что она… хочет. Хочет его — больного, слабого, прогнившего. Желание быть её, слиться с ней становится нестерпимым. Но Рейстлин не торопится снять с неё платье, лишь слегка трётся о неё, намекая… Он сейчас не соблазнитель, не завоеватель, не коварный чёрный маг, стремящийся в бездну ради обретения божественного могущества. Он… просто Рейстлин. И прежде чем Рейстлин успевает спросить Крисанию — она наверняка бы услышала дрожь в его голосе, догадалась, как ничтожен его опыт и как ужасно он боится, что сейчас она оттолкнёт его… да, прежде чем он шепчет: «Ты… правда?.. Я могу?»… Такхизис спасает Рейстлина от величайшей ошибки, напоминает властно: все чувства жрицы — мираж, подделка, да и разве можно в этом мире делать ставку на любовь?.. Маджере вспомнил сейчас свой безумный припадок — как неистовствовал, прогоняя Тёмную богиню, как вцепился Крисании в горло, как накричал на неё… Безумие. Сплошное безумие. Хорошо — хорошо ведь? — что Крисания сделала из всего этого неожиданный, полезный для него вывод. Когда он пришёл за ней, готовый применить всю свою хитрость: уговаривать, льстить, притворно объясняться и вызывать жалость — оказалось, что она уже всё решила. «Я повела себя недостойно, забыла о нашей великой цели… Ты хочешь убить Такхизис во имя мира, во имя Паладайна… Прости, что подвела тебя. Я больше не оступлюсь, Рейстлин». Оставалось только принять это удобное покаяние и гнать прочь любые мысли о той секунде, когда он не хотел ни победы над Такхизис, ни абсолютной власти, а только… её. Крисанию. Рейстлин подавил вздох и снова прочитал заклинание для открытия врат в бездну, а жрица вторила ему молитвой — Тьма и Свет кружились рядом с ними, сплетались в сложные узоры и рассеивались бесследно… Врата снова остались закрытыми. И ещё раз. Ещё… Увядший сад, когда-то разбитый вокруг врат в самом сердце крепости, будто смеялся над ними. Перешёптывались иссохшие сорные травы, смеялись гниющие багряные розы. Заман захватывала ночь — и она была не на стороне Маджере и жрицы. Рейстлин посмотрел на Крисанию — она казалась взволнованной и уставшей, но виду не подавала. Ни слова жалобы не скатилось с её розовых губ. Почему-то это раздражало. Вот если бы она попросила об отдыхе… Сказала бы, что он слишком многого от неё требует, что она утомилась… «Глупость. Это только усложнило бы всё дело. И вообще какая мне разница — устала она или нет?» — Закончим здесь на сегодня, — холодно сказал Рейстлин и остановился взглядом на платиновом медальоне Крисании, бесстыдно лежавшем в ложбинке между её грудей — разумеется, целомудренно закрытых платьем, однако… тревожащих. «Что за чушь. Ничто в ней меня не тревожит!» — Нам нужно кое-что проверить, — заявил маг. Крисания не стала спорить. Смутное подозрение зрело в разуме Рейстлина, но он не хотел верить, что подобное возможно… что Карамон окажется прав.

***

В Замане их было только двое — чёрный маг и белая жрица. Солдаты, поживившись добычей, разбежались в разные стороны. Из защитников крепости почти никто не выжил, а если кому-то и удалось спастись, то они тоже постарались поскорее унести ноги. Врата в бездну, найденные Рейстлином, точно пробуждённые его тёмной силой, излучали мрачную, подавляющую энергию. Всё живое чувствовало опасность — врата ещё не были открыты, но до заветного часа оставалось немного, и Заман готовился выпустить тьму из своего сердца. Рейстлин выбрал себе комнату на третьем этаже крепости, Крисания — на втором. Временная мера, ведь они не собирались оставаться в Замане долго, бездна ждала. Сейчас, вместе с Крисанией поднимаясь по частично разрушенной лестнице в свою комнату, Рейстлин прокручивал в голове тот самый разговор с Карамоном. Это случилось ещё во время подготовки к нападению на Заман: Карамон был в палатке Рейстлина — маг как раз читал о ритуале. Со свойственной ему бесцеремонностью Карамон заглянул за плечо брата. Воин нахмурился, но почти сразу его лицо разгладилось, он усмехнулся: — Чтобы открыть врата в бездну, вам нужно… «слиться воедино, достигнув вместе вершины удовольствия»? Ну ты даёшь, брат… Так вот почему ты именно Крисанию выбрал. Карамон не выдержал и громко рассмеялся, толкнув Рейстлина в бок: — Я бы тоже с ней слился… не будь у меня Тики. Рейстлин нахмурился — он сначала не понял, на что намекал брат, но после реплики про Тику всё стало очевидным. И отвратительно вульгарным. — Замолчи. У тебя — одно на уме. — Судя по этой книжке, не только у меня, но и у ваших магов… — не унимался Карамон. — Хватит! — возмутился Рейстлин, закрывая книгу и отступая от брата к столу, на котором лежали исписанные пергаменты. — Речь идёт о религиозном экстазе жрицы и о том удовольствии… Маг оборвал себя. Хотел сказать: «О том удовольствии, что дарит мне мастерски сплетённое заклинание», но не стал. Карамон не поймёт — куда ему? Братец даже в древнем ритуале усмотрел пошлость. Да разве великих чародеев, закрывших врата в бездну, интересовали столь низменные материи как плотское удовольствие? Абсурд! Между тем Карамон смерил Рейстлина нечитаемым взглядом, точно знал куда больше, чем тот мог предположить. Воин хмыкнул и подошёл к выходу из палатки: — А я думаю, всё куда проще, Рейст… ну или сложнее, это уж для кого — как. Больше они к этому разговору не возвращались, хотя, когда позже брат покинул его, Рейстлин подумал зло: «Разумеется, он оставил меня — спешит укрыться под юбкой жены, у него же все мысли — о сраме». Внезапно голос Крисании ворвался в мысли Маджере. — О… — выдохнула она, оступившись на узкой ступеньке и едва не упав. Рейстлин вовремя успел поддержать жрицу, но она тут же отпрянула. И что-то такое было во взгляде Крисании, точно сама мысль о том, что Рейстлин стал свидетелем её слабости, казалась ей невыносимой. А у мага кончики пальцев, на краткое мгновение коснувшиеся её холодной кожи, покалывало и хотелось… — Ты устала, — сказал Рейстлин мягче, чем собирался. В свете вызванного им магического золотистого шара было хорошо видно, что безупречное лицо Крисании портили огромные синяки под глазами, её губы пересохли. — Со мной всё в порядке, — ответила Крисания сдержанно, а потом повернулась к Рейстлину, и на её обветренных губах заиграла нежная, участливая улыбка. — Давай лучше я сделаю что-нибудь для тебя… ты утомился? Приготовить тебе восстанавливающий силы отвар? Они как раз вошли в его комнату — Рейстлин движением руки разжёг огонь в камине, Крисания кивнула на котелок, стоявший на столе. Вообще-то ей уже доводилось в быту заботиться о маге — ещё до того поцелуя, до его рук на её шее, до лихорадочной клятвы: «Я буду достойна тебя, Рейстлин», — так почему сейчас оказалось столь сложно принять её предложение? Он колебался несколько секунд, но затем процедил: — Да. В конце концов, Крисания — лишь инструмент. Если хочет послужить и здесь, пусть старается. И пока жрица готовила отвар по храмовому рецепту, Рейстлин сел на стул, расположился поудобнее и взял в руки древнюю книгу, написанную одним из магов, победивших Такхизис в прежние времена и закрывших врата… «Пред вратами Тьма и Свет должны слиться воедино, достигнув вместе вершины удовольствия. Лишь высвободившаяся в сей момент сила способна открыть проход в бездну». Рейстлин прочитал эти строки несколько раз, с каждой секундой всё больше убеждаясь в том, что теория Карамона — если его вульгарное предположение, высказанное без всякого уважения к древним магическим ритуалам, имело право называться так, — может оказаться верна. «Слиться воедино…» Всё это время маг думал, что перед ним лишь метафора. Однако… Он помассировал виски, тяжело вздохнув. — Голова болит? — заботливо спросила Крисания, ставя на стол кружку с отваром — запах ромашки ударил в нос, и запах Крисании — тоже. Слишком близко она подошла. — Неважно, — огрызнулся Маджере. Рейстлин вновь взглянул на её отмеченное усталостью лицо… Даже утомлённая, утратившая лоск она была прекрасна. И ему хотелось предложить Крисании сесть в кресло, самому налить отвар во вторую чашку и подать ей, возможно, применить магию, чтобы согреть её холодные руки… Нет. Нельзя и думать о таком. От подобных мыслей — полшага до того чувства, которое способно погубить всё, сделать Рейстлина слабым, лишить главной цели. «Нужно не заботиться о ней, а заставить служить. Она ведь этого ждёт. И я… я тоже хочу только её покорности, её сил». И Рейстлин сказал, стараясь звучать строго и властно: — Ты должна помочь мне в одном деле… это касается открытия врат. Нам нужно выяснить кое-что… Пригодится твой медальон. Крисания стояла рядом и слушала со всем возможным вниманием. Чёрные волосы водопадом ниспадали на её плечи, укрывали жрицу плащом. Рейстлин знал, что на ощупь её локоны шелковистые, что касаться их невероятно приятно. «И если для ритуала нам и правда нужно будет, то я смогу…» При этой мысли горло пересохло. Пришлось сделать несколько больших глотков отвара, чтобы собраться с силами и объяснить Крисании, как она должна поступить. — Я сейчас произнесу кое-что мысленно, а тебе нужно будет сжать медальон в ладони и задать своему богу вопрос: правда это или ложь. На лице Крисании отразилось сомнение, желание уточнить детали, но она промолчала. Обхватила ладонью медальон с изображением дракона и приготовилась стать проводником между интересом Маджере и своим богом. «Её готовность помогать мне во всём очень полезна, её безмолвное служение — то, чего я добивался, так почему же… почему же пользоваться ею столь сложно?» Крисании не стоило знать, что дело сейчас было не в Паладайне, не в связи жрицы с ним. Старый учитель Рейстлина однажды рассказал ему: в каждом белом жреце есть магический потенциал, сила, которую можно использовать. И сейчас Крисания, сама того не ведая, стала для Маджере источником. Чары истины были сложны и капризны, маг посчитал, что истощать самого себя нерационально — ведь он надеялся на скорую битву с Такхизис. Лучше использовать религиозное рвение Крисании, её силу, которую так легко захватить во время молитвы. Раскаяние кольнуло холодом в сердце и исчезло. «Да… я поступаю верно. Если бы я пожалел её, не стал бы забирать её силу ещё и для этой магии, то можно было бы подумать, что я забочусь о ней, что меня… волнует её усталость. Но я свободен. Конечно, свободен», — подумал Маджере, ощущая себя победителем, успокаиваясь. Затем он кивнул Крисании, явно пытавшейся стать образцом покорности, и спросил мысленно: «Для открытия врат мне нужно… овладеть жрицей… Крисанией?». Рейстлин видел, как крепко жрица сжала медальон, как дрожь прошлась по её телу — и он потянулся к той силе, которую она давала, сплёл из неё сложные чары. В воздухе заплясали зелёные искры. Маджере нахмурился — странный результат: будто бы магия говорит «да», но требует оговорок. Каких? «Всё дело в этой совместной «вершине удовольствия»? Да?» — уточнил он у магии, краем глаза заметив, что на лбу Крисании выступили капли пота, дыхание её участилось. Теперь искры были золотые, но с зеленоватым отливом… Маджере задумчиво обхватил пальцами свой подбородок. Значит — в целом верно, но опять есть какие-то нюансы… Какие? Он хотел продолжить расспросы, но Крисания вдруг упала на колени. Рейстлину показалось — он слышит стук её сердца. Слишком частый. Руки и ноги Крисании тряслись, во взгляде было что-то безумное… «Она может не выдержать, если я продолжу расспросы. Проклятая магия правды!» «Думаю, ещё вопрос она вполне осилит, мальчик мой. Не будь таким сентиментальным. Подумаешь — девочка немного устала. Помнишь, она желала, чтобы ты закалил её, мечтала о служении…» — пленительный шёпот Такхизис затопил разум Рейстлина. И ведь Тёмная богиня была права… Проклятое зрение, открывавшее самую суть вещей, подсказывало Маджере: если продолжить черпать силы из Крисании, это на несколько месяцев сократит её жизнь, однако разве цена так уж велика? И не ему ведь придётся платить. Главное — для ритуала открытия врат жрица всё ещё будет пригодна. Он снова взглянул на Крисанию — хрупкую, похудевшую со времени их первой встречи… Будто он пил из неё силы не только сейчас, но всё это время, будто оставаться рядом с ним для неё уже означало угасание и гибель. — Довольно, — сказал Рейстлин, не зная, к кому вообще обращается — к Крисании, к Такхизис… или, может, к самому себе? Разорвав связь между собой и жрицей, он указал Крисании на дверь: — Иди к себе. Завтра… объясню всё. Крисания не взглянула на Рейстлина. Вообще ничего не сказала. Но когда она выходила из комнаты, плечи её были согнуты, точно она враз постарела на несколько десятков лет. Маджере поспешно закрыл глаза.

II

Всю ночь Рейстлину не спалось. Он думал о том, что им предстоит сделать… О том, как он будет объяснять Крисании этот новый ритуал… «И потом… я ведь должен буду…» Пока новые условия оставались лишь нелепой фантазией Карамона, в них, вопреки всей абсурдности, виделось что-то смутно-привлекательное, волнующее — точно предстоящий ритуал мог бы стать продолжением того прерванного, их первого и единственного, поцелуя… И воображение рисовало Рейстлину, как он медленно раздевает Крисанию, невесомо касаясь губами её нежной шеи, выступающих ключиц, груди — наверняка приятно мягкой — и… она отзывается, сама притягивает его ближе, шепчет: «Ты нужен мне. Только ты, Рейстлин». Но теперь… теперь всё ощущалось иначе. Рейстлину казалось: он заледенел изнутри, кровь замёрзла и начала распирать вены, грозясь вырваться наружу алыми морозными наростами, превратив его в ещё более безобразное чудовище, чем то, котором он был. «Овладеть… Овладеть Крисанией у врат…» Одно дело произносить эти слова в качестве предположения, части формулы, которую следовало собрать, для свершения ритуала. И совсем другое — проговаривать их раз за разом в ночи, с ужасом осознавая, что на следующий день ему и правда придётся… «Как… как она воспримет? Казалось тогда, что она хочет… Но вдруг… Ей может стать противно… Или… она в любом случае будет терпеть, ведь пообещала, поклялась? Сегодня, когда я использовал её силы для чар, она не попросила пощады… И во время ритуала будет так же?» Мысль о том, что Крисании придётся переносить его вторжение как пытку, что, возможно, пытаясь отвлечься, она закроет глаза и станет молиться Паладайну, нестерпимо горчила на языке, заставляла обкусывать губы. А ведь в тех строках речь ещё шла о каком-то совместном удовольствии… Рейстлин вскочил с кровати, впился пальцами в волосы, пытаясь изгнать из памяти насмешливый голос Терезы, с которой он стал мужчиной: «Понравилось ли мне… с тобой? Ну ты забавный… Что мне могло понравиться в твоих кратких пыхтениях?». Нет. Нельзя вспоминать. И о том, как Карамон тем же вечером похлопал его по плечу и произнёс с отвратительно покровительственной интонацией: «Да не переживай ты. Это же первый раз. Ну и вообще Тереза… она ведь — со всеми… Я когда у неё спросил про тебя, она согласилась, потому что ей любопытно стало, одинаковое ли там всё у близнецов — ты представляешь?» Проклятье! Зачем опять… Рейстлин сплюнул прямо на пол — грубо, как солдат. Слюна горчила, и хотелось бежать прочь от этих врат, от всего мира… «Ну что ты разволновался, точно дева перед первой брачной ночью? — подала голос Такхизис. — У тебя ведь была ещё эта… как её там… Мария?» — Марта, — поправил её Рейстлин, вспоминая добродушную широкозадую женщину, к которой изредка наведывался за довольно солидную, гарантирующую молчание плату. У Марты было мало клиентов, но Маджере всё равно каждый раз проверял её диагностическими чарами — мало ли, что она могла подцепить… И рубашку с себя никогда не снимал — не хватало ещё чтобы она видела его… лапала. Он не навещал Марту уже больше года — не хотелось. «И как я… завтра… после такого перерыва?» Рейстлин скрипнул зубами. Прошёл из одного угла комнаты в другой — и так ещё пару раз. Он чувствовал, что Такхизис пока не отвела от него взгляд — забавляется его мучениями. И правда, ей должно казаться нелепым то, что за тридцать лет жизни он переспал всего с двумя женщинами. «Марте хотя бы нравилось… Она всегда издавала такие звуки! Звуки же… были настоящими?» Он сжал и разжал кулаки, пальцы будто одеревенели. — Зачем… ты прервала нас тогда? Ты вообще знала об этом условии для открытия врат? — обратился Маджере к Тёмной богине, чтобы отвлечься от вопроса: а будет ли Крисания завтра издавать какие-нибудь приятные звуки? Или подобное невозможно? — Ты сам прекрасно знаешь ответ, — отозвалась Тёмная богиня, словно отвечая на все его вопросы сразу. Затем она рассмеялась: — Потрудись для меня завтра, мальчик мой, открой врата. И заодно получи немного удовольствия — жрица-то сладкая, нетронутая. Как же отвратительно прозвучали её слова. — Убирайся! — обессиленно приказал Рейстлин. — Прочь… Он сел прямо на пол, снедаемый отвращением к самому себе. Как сказать Крисании, что им придётся… «Что я хочу и это у неё забрать». Оказывается, так больно порой — быть чудовищем.

***

Сначала Крисания подумала: «Нет… Рейстлин не может говорить серьёзно». Но затем возразила самой себе: «Это же Рейстлин. Он не стал бы выдумывать подобное. Он… кажется, ему противна мысль о том, что нам нужно…» Они снова стояли у безмолвных врат, в саду, который наводил на Крисанию тоску, будто был миниатюрой бездны, её первым наброском. Маг только что закончил излагать Крисании новые условия ритуала. Одновременно очень — примитивно — простые и безумно сложные. — Я не знаю, что делать, — тихо призналась Крисания, глядя в золотые глаза Маджере. Пришлось в который уже раз забыть о гордости, открыться тому, кто, кажется, не мог снизойти к ней: — Я никогда не… Рейстлин кивнул: — Тебе не придётся ничего делать. Только лежать, не двигаясь. От его слов спокойнее не стало. Но Крисания заставила себя сказать: — Хорошо. «Я мечтала о служении, о великой миссии, обещала помочь Рейстлину победить зло и быть достойной. Правда, я и подумать не могла, что придётся… Но разве это имеет значение? Нет, конечно, нет». Ругая себя за сомнения, Крисания с нарастающим ужасом следила за тем, как Рейстлин наколдовывает одеяла прямо у врат. Он по-прежнему казался сосредоточенно-холодным, не испытывающим ни капли сомнения… или желания. Крисании хотелось сбежать. «Я всё же такая трусиха… Я думала, что готова к испытаниям, но…» — устало подумала Крисания. После того как Крисании открылась истина о том, насколько Рейстлин велик в своём стремлении к высшей цели — сразиться с Такхизис во имя мира, — она пыталась соответствовать ему. Он был её героем. Любимым. Почти богом — ведь Паладайн привёл её к Маджере, Паладайн позволил полюбить его, а значит, такие мысли не могли показаться Небесному Отцу кощунственными, он-то знал сердце Крисании: она не умела любить «наполовину». Она хотела отдать Рейстлину всё. И отдавала. Безропотно выполняла каждое его указание. Гасила в себе любое сомнение. Затаптывала возникавшие вопросы. Смиряла гордыню. Однако то, чего он хотел теперь… «Нет. Он по-настоящему меня не хочет. И в этом-то вся беда. Если бы он и правда…» — Разденься и ложись, раздвинув ноги, — сказал Рейстлин, не глядя на неё. Крисании показалось, что его голос дрогнул… Но, наверное, это — лишь мираж. У Маджере не было причин для волнения. Он и о том их поцелуе, который так растревожил Крисанию, явно не вспоминал. «Рейстлин выше плотского. Он…» Сердце Крисании забилось где-то в ушах. Негнущимися пальцами она сумела стянуть через голову цепочку с медальоном, но с платьем уже не справилась. Рейстлин, заметив её мучения, резко распорол швы магией. Заодно он лишил её исподнего. Крисания тут же попыталась прикрыться руками, чувствуя холодные прикосновения ветра на груди и бёдрах… Так стыдно. Теперь оставалось только лечь, с ужасом осознавая свою наготу. — А ты… разденешься? — не сумела удержаться от вопроса Крисания, покорно устраиваясь на одеяле, которое казалось колючим, жёстким. — Нет. «Я, наверное, сейчас умру». Крисания больше не могла корить себя за трусость и слабость. Она вообще не могла думать. Рейстлин стоял над ней и смотрел — то отводя взгляд, то возвращаясь к её телу, которое девушка всё ещё прикрывала руками, насколько могла. Он наверняка находил её несовершенной: слишком тощей, с недостаточно белой кожей… «Ведь… в браке женщины как-то переносят такое… а я… я же по-настоящему люблю Рейстлина. Я должна… или я уже слишком стара для подобного? Мне ведь двадцать пять лет, а замуж выходят гораздо раньше… приспосабливаются…» В голову лезла чушь. Когда Рейстлин приспустил штаны с исподним и опустился на колени между её ног, к горлу Крисании подступила тошнота. Она сжала губы покрепче, надеясь, что этого будет достаточно, если вдруг случится некрасивый приступ. «Я должна. Должна вытерпеть. Должна… Он же терпит. Я…» Вдруг вспомнился тот миг — прекрасный, нежный, — когда она и Рейстлин целовались, когда ей казалось, что он может ответить на её чувства, что он испытывает то же пугающее, но прекрасное желание и… «Нет. То была иллюзия. Я безразлична ему. Тогда, возможно… он захотел моё тело, скрытое платьем, а теперь… теперь увидел мою наготу и понял, что во мне нет ничего особенного, что я…» Раненная мыслями, оглушённая той беспомощностью, до которой дошла по собственной воле, Крисания всхлипнула. Горько. Отчаянно. Всё это было непереносимо. Невозможно. Зажала себе рот рукой, но поздно — он услышал. — Крисания?! — выдохнул Маджере, на которого она не могла смотреть. Позорные слёзы заволокли глаза. — Крисания… — повторил он уже тише. И внезапно в его голосе послышалось не осуждение, не холод… а отчаяние — безумное, горькое. Ничего больше не понимая, окончательно запутавшись, Крисания разрыдалась. Она знала, что ведёт себя непозволительно и глупо. Понимала: Рейстлин после такого предательства с её стороны найдёт другую жрицу для ритуала… И пусть… Пусть… — Я не могу, не могу, — зарыдала она, перевернувшись на бок и подтянув колени к груди. — Ты… я тебе… противен… по-настоящему… — то ли спросил, то ли просто сказал Рейстлин. Кажется, он всё ещё стоял на коленях. Слова явно срывались с его губ против воли. Крисания не в силах была ответить. Остались только слёзы. Она закрыла глаза, растворяясь в собственной боли, а потом вдруг почувствовала, как её укрывает что-то мягкое. Наугад протянула руку и ухватила Маджере за длинные пальцы. Всё-таки выдавила глухое: — Рей…стлин. Он замер, а Крисания, не открывая глаз, сказала тихо, с усилием: — Это я… тебе про…тивна. Из глаз снова полились слёзы. — Что? Ты?! — в голосе Рейстлина было столько изумления. Крисания с трудом понимала, о чём вообще они говорят, но кивнула в знак подтверждения. Услышала слабое, так не вяжущееся со всем его поведением до этого момента: — Как ты можешь быть мне противна… Ты же… Пришлось всё же открыть глаза, взглянуть на Рейстлина, сидевшего рядом с ней. Он прикрыл её наготу своей мантией, а сам остался в рубахе, снова натянул исподнее и штаны. Его длинные седые волосы, которые всегда казались ей столь красивыми, торчали в разные стороны, точно он впивался в них пальцами… когда? Крисания не собиралась этого говорить, но почему-то произнесла: — Ты прогнал меня тогда… Сказать «после поцелуя» было слишком мучительно, но Маджере, конечно, понял, что она имела в виду. Губы жрицы двигались сами, выталкивали царапающие слова: — И сейчас ты… ты так смотрел на меня. Но я… я понимаю, что заслужила… — в последнем порыве самоуничижения она пожала его руку. — Найди другую… жрицу. Я… я лучше умру, чем пройду через этот ритуал. Крисания ждала ответа, однако Рейстлин смотрел куда-то вдаль и понять, о чём он думает, было невозможно. «Наверное, размышляет о том, какая жрица ему подойдёт». Мысль была беззлобной. Крисания даже не ревновала сейчас. Она просто… очень хотела спать. Отпустив руку Рейстлина, она завернулась поплотнее в мантию, пахнущую им — отпылавшим огнём, травами и чем-то пряным. Жрица встала, бросила на мага последний взгляд и пошла к той двери, за которой скрывался потайной вход в крепость — она направлялась в свою комнату. Слёзы, кажется, ещё лились из глаз — сами по себе, неостановимой рекой. В голове гудело. Ноги казались тяжёлыми, неподъёмными, но Крисания всё равно шла. Уже оказавшись в собственной ледяной спальне, она подумала как-то отстранённо, ещё не поверив в это до конца: «Завтра нужно будет уехать, вернуться в храм… Да, так лучше всего — вернуться и помогать страждущим, наставлять людей на путь истинный и… усмирять свой нрав, каяться… Прости меня, Небесный Отец. Я подвела тебя. Не смогла ничего сделать для Рейстлина, для спасения мира от Такхизис… Я такая жалкая».

***

Рейстлину казалось — он умер. Неясно было только — когда именно. В тот момент, когда Крисания ушла, сказав перед тем невозможное, потрясшее его до глубины души: «Найди другую… жрицу». Или, может, гибель настигла Маджере ещё раньше — когда Крисания лежала перед ним бесконечно прекрасная в своей стыдливой наготе, но вся будто застывшая, исполненная презрения к нему. И он понимал, что должен совершить ритуал, осквернить эту безупречную чистоту, но возбуждение, охватившее его, когда она оказалась раздета, с каждой секундой таяло. А потом… Крисания расплакалась. «Это я тебе противна». «Я лучше умру, чем пройду через этот ритуал». Маджере помнил каждое её слово, но не мог связать всё воедино. Он осознавал лишь, что мысль о близости с ним наполнила сердце Крисании отвращением и ужасом — немудрено, при его уродстве… «Видимо, тогда, когда мы целовались, мне лишь показалось, что она желает меня… Какое нелепое заблуждение. Мне просто захотелось поверить…» «Ты такой слюнтяй! — с гневом заявила Такхизис. — Почему ты вообще обратил внимание на её слёзы?! Подумаешь… поплачет и перестанет. Ты позволил ей управлять собой, отпустил! И это после всех усилий…» Рейстлин не стал ей отвечать. Он вдруг представил, как сплёл бы заклинание возбуждения для себя — ведь член стал предательски обмякать, как только Маджере увидел точно заледеневшее лицо Крисании, эти бескровные губы и словно остекленевшие глаза, — и вошёл бы в неё, игнорируя всхлипы и то, как она напряжена, какая она сухая… она ведь точно была бы сухой. Рейстлин вспомнил давние слова Карамона: «Ну надо поработать, чтобы женщина завлажнела — так и самому приятнее». Проклятье! И здесь — брат… Что-то подсказывало Рейстлину: Карамон никогда бы не опустился до подобного — не заставил бы Тику, Крисанию или любую другую женщину лежать перед собой, нагую и беззащитную, не желающую его. «Нас нельзя сравнивать. У меня есть цель. Я должен… стать богом, обрести высшее могущество. Это стоит всего… Верно?» Приступ кашля скрутил Рейстлина, заставил упасть на землю и свернуться клубком — точно Крисания совсем недавно. Он кашлял, уткнувшись носом в одеяло, которое расстелил для жрицы, на котором планировал… «Принести её в жертву. А может… и себя», — мелькнула горькая, пахнущая кровью мысль. Такхизис издевалась над ним, кричала, ругалась. Действительно ли она с самого начала знала, какую цену им с Крисанией придётся заплатить? Маджере не был уверен. Он не помнил, как добрался до своей комнаты. Успел лишь протянуть золотую нить чар к Крисании — Рейстлина терзало ощущение, что она может выкинуть какую-нибудь глупость, стоило последить за ней, — и забылся тяжёлым, не приносящим облегчения сном. …Проснулся Маджере от того, что магическая нить, обвивавшая его запястье, напряглась, завибрировала. Это означало лишь одно: Крисания уходила из крепости. Она. Уйдёт. «Нет! Нельзя допустить…» Рейстлин перенёсся к жрице в одно мгновение — возник перед ней в тёмном коридоре, заставил вздрогнуть от неожиданности. Крисания успела отойти от своей комнаты лишь на пару шагов. В бледном сиянии луны, пробивавшемся сквозь узкое коридорное окно, она выглядела особенно хрупкой и печальной… а теперь — ещё и испуганной. «Она не может уйти одна… Это опасно!» Мысль была спасительной, правильной. Вот почему Рейстлин так разволновался: он просто не хотел, чтобы она пострадала… Всё-таки не чужая она ему теперь. «Не чужая! Женщина, которая лежала перед тобой нагая и рыдала… просто «не чужая», — съязвил внутренний голос, кажется, когда-то бывший его совестью. Самоирония жгла, причиняла боль. Крисания тем временем сказала тихо: — Рейстлин… зачем ты здесь? — Ты знаешь, — бросил он коротко. Боялся, что она услышит в его словах… отголоски страха? Правду, от которой его сердце леденело?.. Хотя нет — наоборот билось непозволительно часто, точно он был глупым юнцом, кем-то, способным желать не только силы и власти. Кажется, его ответ стал последней каплей. Из груди Крисании вырвался тяжёлый вздох, а затем она сказала резко — как давно уже с ним не говорила: — Нет! Я не знаю! Не знаю, Рейстлин! Скажи мне или… оставь! Он не ожидал такой вспышки. Впрочем, он и сам не знал, какая реакция ему нужна. Понимал только: не может её отпустить. Не хочет. Рейстлин шагнул вперёд, схватил Крисанию за плечи — сильнее, чем собирался. Жрица поморщилась: — Хватит… Ты понимаешь, что мучаешь меня? Что я… просто не могу вынести… — Не уходи, — сорвалось с языка жалкое, умоляющее. — Я сам ничего не понимаю, но… Она попыталась высвободиться — он лишь усилил хватку. — Рейстлин… я же сказала: я не могу так. Я понимаю, что разочаровала тебя и Паладайна… И всё-таки… я не в силах. Я обещаю, что поговорю с кем-нибудь в храме, попробую убедить какую-нибудь жрицу… — Нет. Мне не нужна другая. Эта правда далась ему куда легче, чем просьба остаться. Представить на месте Крисании другую жрицу… Нет. Исключено. Невозможно. Крисания вдруг прикрыла глаза, потом снова посмотрела на него — взгляд её сочился болью. — Отпусти. Пальцы Рейстлина всё-таки разомкнулись. — Я… настолько… — проглотил остальные слова, сказал глухо, отворачиваясь. — Да, конечно… Как я мог сомневаться. Надеяться… — Надеяться? — недоумённо повторила она. Затем схватила его руку, погладила, сказала сорванным, измученным голосом: — Рейстлин, я и правда не понимаю тебя. Но… я хочу, чтобы ты знал… раз уж пришёл попрощаться. Я ухожу… не потому что не люблю тебя. Всё наоборот — я люблю, люблю тебя больше жизни, поэтому и не могу остаться. Я не гожусь для ритуала, а значит… Я должна уйти. — Ты… — прошептал он, свободной рукой погладив её холодную щёку. Казалось, его опалённые магией пальцы могут поранить это нежное совершенство. А он вовсе не хотел причинить боль… Ведь это Крисания. Крисания… «Она и без того страдает». — Знаешь, я… — продолжила Крисания почти неслышно. Она, кажется, не могла не говорить, но речи выходили сбивчивыми, будто рванными. — Я давно мечтала о твоём поцелуе… и когда мы… когда это случилось там… после битвы, то я… толком не знала, чего хотела, но было такое ощущение… И если бы ты… Она встретилась с ним взглядом: — Но у врат… вот так… я не могу. Прости. Я… оказалась недостойной. Я… буду молиться за успех твоей миссии. И снова попыталась отойти, но Рейстлин воспротивился, обнял Крисанию, заставляя её уткнуться носом ему в грудь, сказал ей в волосы: — Нет. Теперь тебе точно нельзя уходить. Неважно… что ты не можешь… у врат. Я… не стану настаивать. Верила ли она ему? Он не знал. Верил ли он себе — вот в чём был главный вопрос. Но ответить на него Рейстлин не мог. Он слышал только «Я люблю, люблю тебя больше жизни», «Я давно мечтала о твоём поцелуе». Невероятное. Прекрасное. Пугающее до дрожи. Оттолкнуть Крисанию или притянуть ближе? Позволить уйти или всё же заставить остаться? Вопросы сплетались в тугой клубок, мучили, отзывались болью не только в груди, но в каждой частичке его усталого, отвратительного тела. Да, его тело — жалкое, малоопытное, противно жёлтое, болезненно-худое, испещрённое шрамами от магических ритуалов. А Крисания… Крисания говорила, что хотела его поцелуев… его всего. «Неужели… правда? Неужели её чувства — настоящие? И поэтому она не может пройти через ритуал… безумно, но почему-то я понимаю, что она имеет в виду». — Рейстлин… если… если ты так сильно хочешь, чтобы я осталась, то я… буду рядом. Если нужна тебе. Но… — она попыталась пошевелиться в его излишне крепких объятиях, усилившихся, когда он услышал заветное «я буду рядом». — Ещё немного и ты меня задушишь, — помедлив, добавила Крисания с долей неловкости. Он вздрогнул, ослабив хватку. Её слова напомнили о том, что он едва не сделал в недавнем прошлом. О его пальцах на её идеальной хрупкой шее. И уже позже, когда они сидели в комнате Крисании — на её кровати, с трудом понимая, что теперь делать, Рейстлин спросил: — Крисания… может, ты… боишься меня? Ещё и поэтому хотела уйти? Она переплела свои пальцы с его — белое и золотое дополнили друг друга. — Я не боюсь. Тогда тобой владела Такхизис. Ты… не причинишь мне вред… так. — «Так»? Крисания вздохнула, призналась, глядя в темноту: — Во время ритуала мне было страшно. Ты… будто смотрел на меня, но не видел. Рейстлин осторожно обнял её за плечи — эта новая близость таила в себе опасность, Такхизис напоминала о том снова и снова, он пытался не слушать. И ещё… он знал, что хороший человек сейчас бы попросил у Крисании прощения за пережитое по его вине. Но Рейстлин никогда не претендовал на столь высокое звание. Он смог сказать: — Я всегда вижу тебя, Крисания. Вдруг добавил искренне, ведомый её нежным взглядом: — Ты… я не встречал никого красивее. Она коснулась его щеки губами — робко, быстро. Рейстлин подумал: как сладко было бы слиться с ней в поцелуе сейчас. Возможно, это помогло бы забыться… Хотя Такхизис скорее всего вмешалась бы, снова испортила момент. Тёмная богиня злилась — Маджере не хотел поддаваться ей. И он просто погладил Крисанию по голове, а она прислонилась к его плечу, подставляясь под ласку, успокаиваясь рядом с ним. Ощущение было приятным, волнующим — стать для неё источником тепла, а не муки… Он справится? Тогда, после гибели Истара, Рейстлин утешал Крисанию, но ни на секунду не забывал о своей миссии, её спокойствие и доверие казались лишь необходимыми условиями для достижения его цели. А теперь… Теперь всё иначе. И когда Крисания уснула, Рейстлин долго ещё сидел, не двигаясь, боясь потревожить её. Голова разрывалась от криков Такхизис, от привычной, утомительной боли. Но Крисания была рядом, Крисания не ушла… и это казалось самой важной победой из всех, когда-либо одержанных им.

III

Сколько времени прошло с тех пор, как Рейстлин — в своей манере — попросил её остаться? Две недели, три? Крисания не знала точно. Видела только, что маг страдает — с ней он был непривычно мягким, порой умилительно неловким, но Такхизис жестоко карала его за промедление с ритуалом. Рейстлин закашливался чаще обычного, а от головной боли его спасали только руки Крисании, только её жреческий исцеляющий дар. Рейстлин мрачно шутил: «Твоим пальцам, видимо, придётся прирасти к моим вискам. Неудобно же нам будет ходить». По ночам Маджере мучили тяжёлые, нестерпимо яркие кошмары — Крисания узнала об этом не так давно, когда он, утомившись, случайно уснул в её комнате после долгого разговора. Рейстлин дёргался во сне, кричал что-то неразборчивое — о матери, о проклятье… о Крисании? Удивление вспыхнуло и исчезло. Главным было сострадание — глубокое, искреннее. Не сомневаясь, Крисания села рядом с Рейстлином, стала гладить его по спутавшимся серебристым волосам, по горячему лбу. Она напевала колыбельную, расхрабрившись, нежно целовала Рейстлина в лоб и щёки, а когда он вцепился ей в руку длинными пальцами — безжалостно, оставляя синяки, не закричала, не попыталась отстраниться. …Он затих вскоре, задышал более спокойно, и Крисания почувствовала себя счастливой — кажется, ей удалось помочь ему. — Откуда это? — спросил Рейстлин следующим вечером, заметив синяки на запястье Крисании. Весь день она скрывала их, периодически поправляя рукав платья, но во время ужина в его комнате забылась, и он увидел лиловые отметины. — Неважно, — сказала Крисания. Он, кажется, не понял, что она утешала его ночью. «Пусть так и остаётся. Рейстлин не примет подобную помощь от меня… он был столь уязвим. И синяки… он может оттолкнуть меня, если поймёт, что причинил боль». А Крисании так не хотелось терять установившееся между ними хрупкое, пленительное перемирие. Рейстлин целыми днями искал другой способ открыть врата — то перемещался куда-то и возвращался с древними свитками, то шептал заклинания около самих врат, — но по вечерам они собирались вместе: ели, разговаривали, порой Рейстлин делился с ней чем-нибудь особенным — моментами детства, которыми дорожил, светлыми эпизодами из своих ученических лет («Когда я в первый раз вызвал дождь, то позволил ему вымочить всю мою одежду до нитки… Просто не мог перестать смотреть на него… чувствовать»)… Крисания, движимая его искренним любопытством, в ответ рассказывала, каково это воспитываться в княжеском доме, порой упоминала храм («Мне кажется, я всегда хотела стать жрицей. Знаешь, когда возносишь молитву, то чувствуешь себя такой цельной, чистой. В первый раз я ощутила это лет в пять-шесть»)… Во все прошедшие дни они не касались друг друга — лишь для лечения, — и Крисанию томило нежное, горячее, властное чувство, но она не смела сказать о своих желаниях. Подавляла их, опасаясь, что лишится их новой выстраданной откровенности. И из-за этих синяков она тоже не собиралась терять самое главное. Поэтому Крисания повторила: — Ерунда. Но, возможно, в том и была ошибка. Рейстлин нахмурился. Отставив тарелку с похлёбкой, он взял Крисанию за руку — не причиняя боли, но жёстко, не давая вырваться. — Это… я? — глухо спросил он и, отвечая себе, обхватил запястье Крисании так же, как делал это ночью, хоть и с куда большей осторожностью. Разгадка не требовала большого ума. Рейстлин вскинулся: — Ты… так, значит, мне не привиделось! Ты пела! Крисания кивнула — теперь не было смысла возражать. Оставалось только принять последствия. И попытаться объяснить. — Ты ведь помнишь, что уснул у меня. Я не стала тебя будить, расположилась в кресле, а потом… потом ты закричал, и я проснулась. Я попыталась помочь. Его лицо обратилось маской ярости: — Ты не должна была! Я… Крисания мягко высвободила свою руку из его хватки, потом погладила костяшки пальцев, уголки её губ приподнялись в нежной, успокаивающей улыбке: — Рейстлин, ты не виноват в том, что Такхизис мучает тебя. Если бы я только могла помочь… по-настоящему. К её удивлению, он сказал примирительно, почти ласково: — Ты помогла, — продолжил с горечью, покачав головой. — Но то, что я сделал… опять. Они молчали некоторое время — Рейстлин провёл ладонью над синяками Крисании, стирая отметины магией. Затем сказал, глядя то на её руки, то куда-то в угол комнаты: — Возможно… есть один способ… то, что ты могла бы сделать. Если… ты захочешь. Это древний ритуал… я давно знал о нём, но было одно… особое условие. Может быть, теперь всё удастся. Тогда Крисания кивнула, призывая его продолжить, объяснить. И Рейстлин сказал ей, что как жрица Паладайна она обладает силой, способной не только унимать его кашель и приносить облегчение при головной боли, но творить нечто куда более важное. «Ты… думаю, ты могла бы создать щит — ослабить влияние Такхизис на мой разум. Но для этого тебе нужно не просто призвать силу и направить её ладонями, как ты привыкла… Тебе… придётся произнести заклинание». Он хотел, чтобы она сотворила магию — перешла черту, отделяющую жрицу от колдуньи, пусть и белой. Памятуя о страданиях Рейстлина, Крисания желала немедленно согласиться, но не смогла разлепить плотно сомкнутые губы. Разве не был сам Рейстлин живым напоминанием о том, куда может завести магия? Старшие жрицы в храме, встретившись с кем-то из белых магов, неизменно повторяли: «Он хороший человек, а всё-таки не божеский». Жрец служит. Маг творит. Сердце жреца чисто и открыто лишь богу. Маг же жаждет новых знаний, силы, власти… Даже самый добрый из магов отравлен. «Но я ведь люблю Рейстлина, я… желаю его, а значит, уже не совсем жрица. Не как мои сёстры», — твердила себе Крисания позже, когда попрощалась с Маджере, так ничего и не ответив на его вопрос. Странно — он принял это безропотно, старался вовсе не возвращаться к главной теме вечера. Хотя… если подумать, то он так и не объяснил, о каком «особом условии» шла речь, почему он никогда не пытался поставить подобный щит раньше, оставаясь пленником Такхизис. Впрочем, Крисания не могла долго задаваться подобными вопросами, куда больше её волновало иное… «Произнести не молитву, а заклинание… каково это? Что я почувствую? Не решит ли Паладайн, что я отреклась от него? Он благословляет белых магов, однако они ведь не жрецы… Как мне поступить, Небесный Отец? Почему в последнее время я не слышу твоего голоса? Это из-за моей любви к Рейстлину? Но ведь ты сам направил меня к нему. И ты… позволил ему прозреть после того страшного, не свершившегося ритуала у врат… Рейстлин переменился и вместе с тем остался прежним. И он просит моей помощи! Как же сложно…» …Несколько дней Крисания провела в тяжёлых раздумьях и молитвах. Она не видела Маджере наяву, но во снах он приходил к ней раз за разом — то жестокий, с холодным взглядом, как во время не состоявшегося ритуала, то уязвимый, нуждающийся в её помощи, точно в ту ночь, когда она пыталась защитить его от кошмаров. «Рейстлин… Милый». Больше нельзя было ждать. Сердце колотилось с ужасающим грохотом, и Крисания напрасно просила его замолчать. Поздним вечером она остановилась у двери в комнату Маджере, постучала и сказала громко: — Рейстлин, это я. Можно? Спустя несколько безмерно долгих секунд Крисания услышала: — Заходи. И когда она оказалась внутри, взгляд золотых глаз пронзил её: — А я думал, ты забыла дорогу до моей комнаты. Рейстлин сидел за столом и снова изучал какой-то свиток. Маг выглядел ещё более измученным и обессиленным, чем обычно. Сердце Крисании затопила острая, невыносимая жалость. Она сказала поспешно: — Я сделаю это. Прочитаю нужное заклинание. Маджере поднялся навстречу ей, отложил свиток и подошёл ближе. Крисания ожидала, что он обрадуется, сразу начнёт диктовать ей нужные слова, но маг лишь смотрел на неё — почему-то с горечью. — Ты… наверное, считаешь меня очень жалким. — Что? С чего ты… — Сначала я требовал твоего тела, теперь… не могу обойтись без твоих чар. В усмешке, исказившей губы Рейстлина, было что-то трагическое, потерянное. Крисания хотела ободрить его, произнести правильные слова, способные вселить в него уверенность, подчеркнуть: она искренне желает ему помочь. Но вспомнила вдруг, как лежала на земле голая, а Рейстлин нависал над ней чёрной тенью — холодной и неотвратимой. Видимо, ужас перед прошлым отразился в глазах Крисании. Рейстлин тяжело сглотнул, затем сказал резко, больше не смотря на неё: — Не надо. Я… не должен был просить тебя о чарах. Это всё… — он резко взмахнул рукой, словно пытался создать невидимую стену, отгородиться так от Крисании. Но она не отступила, приблизившись, нежно коснулась шеи Рейстлина, обвела пальцами его острый подбородок. — Ты не жалкий, Рейстлин… Не можешь быть таким. Но я… — она тепло улыбнулась ему. — Я вижу теперь столь ясно, что ты тоже человек. И это… это хорошо. Маджере сначала сердито поджал губы, напрягся весь, обратившись натянутой струной, словно она оскорбила его своим «ты тоже человек», попробовал отодвинуться от Крисании, но она отрицательно покачала головой, шепнула: — Рейстлин… Потому что в его имени был и ключ, и смысл… и весь мир. Обезоруженный, взятый в плен её тихим пониманием, светлой нежностью Рейстлин смирился. Прикрыв глаза, отдался её целомудренным ласкам. Ещё долго они стояли рядом, и Крисания гладила его по шее, груди, лицу, вдыхая любимый запах, пытаясь сказать безмолвно: «Ты нужен мне. Не как бог или повелитель. Просто как Рейстлин… тот, кто не перешёл черту ради ритуала, пощадил меня… нас обоих. Тот, кто просил меня остаться и рассказывал о своём детстве». Тёплое, искреннее чувство охватило Крисанию — сейчас рядом с Рейстлином, постепенно смягчающимся под её прикосновениями, она ощущала: всё теперь иное. Рейстлин и правда не бог, не может карать её или миловать, требовать жертвы и сурово взыскивать с неё за ошибку… Но зато может попросить: остаться с ним или прочитать заклинание. Крисания хорошо знала: боги не просят. В прошедшие дни она не осознавала этого, не могла сформулировать, но чувствовала — у них с Рейстлином теперь всё иначе, их мир перевернулся, когда он не дал ей уйти, пообещав не принуждать к ритуалу. Рейстлин, которому она хотела рьяно служить, начал исчезать. Она сама… будто снова стала дышать. «Я люблю его… и хочу сделать для него всё возможное, но уже не только как жрица». Грустная усмешка изогнула уголки губ Маджере: — Значит… я лишь человек, просящий жрицу о помощи? Один из тех страждущих, что приходят в твой храм? — Ты всё понимаешь неверно, — покачала головой Крисания. — И я… уже говорила о своих чувствах. Не заставляй повторять. «Я ведь не услышу ответного признания — это было бы слишком хорошо». Кажется, что-то Рейстлин всё же осознал — уткнулся носом в ладонь Крисании, вздохнул устало: — И почему ты такая… А потом сгрёб её в объятия, защищая, укрывая, точно утверждая: «И всё равно я главный… Да?». Она позволила. Влекомая им, присела на кровать, но вскоре, немного смущённые, переполненные тёплом, они разомкнули объятия. Крисанию вдруг охватило разочарование. Ей хотелось… чрезмерного, наверное. «Стереть призрак тех секунд у врат. Быть с Рейстлином… как тогда, когда мы целовались. Только… не останавливаться». Возможно, тогда она бы почувствовала себя любимой. Крисания встряхнула головой: что за жалкие, порочные мысли… В конце концов, Рейстлин так устал. И она пришла помочь ему, а вовсе не… — Скажешь, что я должна делать? — спросила она тихо. Рейстлин кивнул, снова становясь деловитым и серьёзным, но в самой глубине его необычных глаз теплилась нежность, принадлежащая только Крисании. Это успокаивало. Дарило глубокое, прежде неведанное наслаждение. Между тем Маджере магией призвал со стола одну из книг, открыл её и подал Крисании, указывая на верхний абзац: — Вот эти чары. Прочитай, потом произнеси заклинание, направляя силу на меня… Можешь использовать привычный жест, чтобы было проще. Крисания кивнула, вглядываясь в эльфийскую вязь. Сердце застучало быстрее. «Так, значит, я и правда… буду колдовать?» В горле вдруг пересохло. Крисания сказала резче, чем это звучало в её голове: — Я сейчас попробую. Маджере кивнул — его взгляд стал тяжёлым, полным значения. Рейстлин будто хотел сказать: «Я доверяю тебе. Ты сможешь. Именно ты». Но этот призыв не ощущался как что-то давящее, властное, жестокое… Скорее — как высшая правда, как истина, от которой нельзя отвернуться. И несколько раз повторив заклинание про себя, надеясь, что верно запомнила его, Крисания чуть склонилась к Рейстлину, положила ладони ему на виски, открыла рот… Она ожидала, что ритуал будет тихим и прекрасным, полным исцеления для Маджере. И, возможно, потом она спросила бы у мага, о каком «условии» шла речь. Или, может, прочитала бы ту книгу внимательнее — он ведь показал ей лишь один абзац… Вдруг Рейстлин разрушил торжественность момента — маг закричал, забился, пытаясь скинуть её руки: — Прочь! Убирайся! Ты… Глаза его расширились, точно загорелись пламенем, лицо обратилось маской злобы. Видимо, Такхизис разгадала их план, почувствовала что-то и теперь пыталась помешать чарам. Крисания не собиралась её слушать. Она плотно прижала ладони к голове Рейстлина, произнесла первое слово заклинания… Он оттолкнул её, с неожиданной для его хрупкого тела силой сбросил Крисанию с кровати, заревел, точно раненый зверь: — Пошла вон! Ты… «Не слушать. Не возражать. Действовать». Крисания быстро поднялась с пола, подбежала к Рейстлину, ей удалось обхватить его за талию, но он сопротивлялся, махал руками, тряс головой, отчаянно пытался высвободиться из её рук. Он кричал страшные, горькие слова: — Ты всего лишь ключ! Негодный, жалкий! Побоялась исполнить ритуал, да и перед магией трусишь! Ты слабая! «Это не он. Это Такхизис. Только Такхизис». Пытаясь очистить разум от его слов, не дать им проникнуть в сердце, Крисания, до боли вцепившись в Рейстлина, начала читать заклинание. Эльфийские слова прерывались его дикими криками: — Оставь меня! Ты мне не нужна! Ты отравляешь меня этими лживыми словами о любви… — Я никогда тебе не врала, — не выдержала Крисания. Чары, кажется, не сработали. Немудрено — произносить своё первое заклинание срывающимся голосом, будучи придавленной к кровати, потому что Рейстлин, не сумев сбросить Крисанию с себя, лёг на неё. Он лежал на Крисании — спиной к ней — и вдавливал её в кровать, извергая проклятья. Цепочка на шее девушки натянулась… «Главное — чтобы он не сорвал медальон!» Воздуха не хватало, голос Рейстлина обращался гулом, морским прибоем… Или это шумела её кровь, бьющаяся в висках? Крисания снова и снова повторяла заклинание, надеясь, что правильно запомнила слова. Не срабатывало. Не помогало. Крисания боялась лишиться чувств. Боялась, что не поможет Рейстлину… что он напрасно страдал. Магические слова подводили, не слушались. — Пожалуйста… — тихо попросила Крисания, думая о своём боге, о Рейстлине, о том, что она не может позволить себе слабость — не сейчас, не сейчас… «Пожалуйста, помоги мне, Небесный Отец. То есть… не мне. Ему. Рейстлину… моему изломанному, сложному, любимому Рейстлину. Эти чары… оградят его разум. Спасут». И ей показалось — белый свет засиял перед глазами, раздался звучный голос: «Благословляю». Крисания снова повторила заклинание, уже сама вжимаясь в спину Рейстлина, давясь его волосами, которые лезли ей в рот и в нос… Добавила мысленно: «Молю».

***

Волна жара прошлась по телу Рейстлина — Такхизис, бесновавшаяся в его разуме, закричала так дико, что он подумал: голова сейчас разлетится на куски… А затем наступила тишина. Чистая. Кристальная. Это было так внезапно, ново, что Рейстлин не поверил сначала. Такхизис ведь столько лет жила в его голове — даже если не шептала, не насылала сны и видения, то ощущалась точно незаживающая рана, точно тяжесть, от которой невозможно избавиться. И вот… Он вдруг услышал тихий, прерывистый вздох… под собой. И с ужасом осознал, что лежит на Крисании, точно на одеяле… «Проклятье! Что я…» Рейстлин не знал, сколько времени прошло с начала ритуала, не мог толком ничего вспомнить… Он взглянул на Крисанию — она казалась полностью обессиленной и, кажется, находилась на грани между реальностью и сном. Он заметил ссадины на её руках, красноту на шее. Чёрные волосы девушки были растрёпаны, цепочка медальона вдавилась в кожу. — Крисания… — склонился к ней, прислушался к дыханию. «Да… определённо дышит. Но… что я сделал с ней?! Снова…» Отвращение к себе было мощным, властным, но Рейстлин не мог утопать в нём. Он призвал магией склянку с быстродействующим восполняющим силы зельем, разомкнул губы Крисании и влил жидкость ей в рот. Надеялся — поможет. И так странно… Пока он заботился о Крисании — не только поил её зельем, но и укладывал поудобнее на кровати, укрывал одеялом, залечивал ссадины, — пока наливал себе травяной отвар, пока стерёг сон, в который погрузилась девушка… Да, всё это время его сопровождала тишина. Такхизис молчала. «Ага, молчит она… Наверняка кричит и исходит злобой, вот только дотянуться до меня не может». Рейстлин взял в руки книгу, заклинание из которой применила Крисания. «Её первые чары… И я ведь явно мешал ей… как ей вообще удалось? Что если она… окончательно разочаровалась во мне? Помогла лишь из жалости, но теперь после этого отвратительного припадка — наверняка всё было ужасно — уйдёт? Но ведь если чары подействовали, значит, она и правда…» Заклинание, использованное Крисанией, было сложным не из-за магической формулы — та читалась легко, состояла всего из нескольких слов. Нет, вся трудность заключалась в условиях: «Белые щитовые чары способны защитить разум и душу человека от влияния самой ужасной тьмы, но применить заклинание сможет лишь тот, чьё сердце полно истинного света и искренней любви к спасаемому». Страшные строки. Рейстлин нашёл эти чары давно… но сразу отмахнулся от них, ведь условие было невыполнимым. Он вспомнил о заклинании вновь — после признания Крисании, но до последнего сомневался: сможет ли она зачаровать его, хватит ли её сил… её чувств? Хватило. И возможно, это было страшнее всего, ведь теперь он знал… Точно знал. «Чем сильнее магический дар заклинателя, тем дольше будет длиться действие щитовых чар, однако в любом случае их придётся обновлять». Рейстлин хмыкнул: из одной зависимости — в другую… Отвратительно. Наверное. Не получалось всерьёз сравнивать постоянное присутствие Такхизис в измученном разуме, её отравляющее влияние и чувства Крисании к нему. Что-то мешало… его глупое, гулко бьющееся сердце. Рейстлин закрыл лицо ладонями. Нет — он ошибся: страшнее всего то, что он хотел быть рядом с Крисанией всегда. Неважно — сможет ли она снова и снова накладывать щитовые чары. Просто… это же она. Такая сильная и хрупкая одновременно. По неизвестной, безумной причине по-настоящему полюбившая его. Всё это неправильно. Страшно. Непредсказуемо. Однако… Отложив книгу, Рейстлин лёг рядом с девушкой, вгляделся в её нежное лицо — красота Крисании могла показаться ледяной, но он знал, сколько в ней тепла, сколько ласки, — поднёс руку Крисании к губам и оставил на ней благодарный, тёплый поцелуй. А затем, измученный сложными размышлениями и противоречивыми чувствами, уснул рядом… Без сновидений.

***

Проснувшись, Крисания увидела, что Рейстлин смотрит на неё в своей обычной манере. Но сейчас в его взгляде было больше ласки, тепла и ещё чего-то — волнующего, жадного, точно он звал Крисанию, точно говорил ей: «Я хочу стать ближе к тебе. А ты?». И она готова была ответить: «Да, я тоже. Только смотри на меня, как сейчас, пожалуйста». Однако стоило Рейстлину заметить, что Крисания очнулась, как в золотых глазах с диковинными зрачками в виде песочных часов отразилось беспокойство, а лицо стало напряжённым — он больше не звал. Он готовился… к нападению? К защите? Сразу нахлынули воспоминания о ритуале — тяжёлая волна из его ярости и её решимости затопила Крисанию. Нежные желания растворились, не успев обернуться намерениями. Жрица присела на кровати: — Рейстлин… как ты? Заклинание подействовало? — Да, — произнёс он глухо, копируя её позу. Крисания ожидала, что Рейстлин продолжит говорить, но он замолчал, больше не глядя на неё. «Он… сейчас скажет… что я должна уйти? Что он для меня опасен?» Крисания приготовилась спорить, доказывать, убеждать. Она удивлённо приподняла бровь, когда Рейстлин, сцепив свои длинные пальцы в замок, сказал: — Я должен… я хочу… поблагодарить тебя, Крисания. Я не помню, что именно происходило накануне, но, судя по всему… это было ужасно. Жрица кивнула, затем пошевелила руками, головой — казалось, после вчерашнего всё тело должно ныть, однако боли она не почувствовала. Нахмурившись, взглянула на тумбочку у кровати и увидела пустую склянку. — Ты… поил меня зельем. Что-то восстанавливающее? Рейстлин кивнул, спросил с беспокойством: — Помогло ведь? Ничего не болит? — Всё хорошо. По его губам скользнула быстрая улыбка, затем он добавил: — Ты… не представляешь, что сделала для меня. Мне наконец-то так… тихо. Последнее слово он произнёс почти шёпотом и очень искренне, словно из сердца вырвал. Осмелев, Крисания придвинулась ближе к Рейстлину, погладила его руки, всё ещё сцепленные вместе. — Я очень хотела тебе помочь, Рейстлин. Очень. Казалось, он физически не мог больше смотреть на Крисанию ни секунды, упорно отворачивался, и ей хотелось… хотелось обнять его крепче. Сейчас. Немедленно. Но она не решалась пока, чувствовала — ему нужно высказаться. И Рейстлин произнёс, почти не разлепляя губ: — Всё это… всё, что я сделал с тобой и что только собирался… как ты можешь… оставаться рядом и… И по тону Рейстлина Крисания поняла: он, конечно, знает ответ. Но главное: он теперь действительно верит в то, что она любит его… И возможно, поэтому ему так страшно. Возможно, поэтому он словно пытается напомнить ей: «Я ужасно поступал с тобой… Ты должна мечтать о побеге». Крисания придвинулась ещё ближе, наклонив голову, прижалась лбом ко лбу Рейстлина, сказала честно: — Знаешь, я боялась… что если применю магию, перестану быть жрицей, потеряю… часть себя. Но… — она коснулась ладонью своей груди — того места, где так отчётливо билось сердце, и продолжила: — Я колдовала, а Паладайн помогал мне. Я никогда не откажусь от своего долга перед Небесным Отцом, но… он милосерден. Он не карает за желание идти по новому пути… не наказывает за любовь. Услышав последнее слово, Рейстлин всё же взглянул на неё. По его лицу словно пробежала рябь: — Не слишком ли… Крисания не дала ему договорить — выстроить новую стену, попробовать объяснить ей, что она не должна его любить или… что он там хотел сказать? Она чувствовала: это неважно сейчас. Крисания шепнула, желая, чтобы он знал, чтобы не сомневался: — Я не хочу убегать. Даже думать о разлуке… больно. И затем она коснулась его губ своими — так, словно имела хоть какой-то опыт за плечами, словно не боялась отказа или внезапной холодности, или… Рейстлин ответил с жаром — целоваться было легче, чем вести откровенные разговоры. Крисания закрыла глаза, погружаясь в эту новую, сладкую ласку — она зарылась пальцами в длинные волосы Рейстлина, играла с прядями, а потом касалась его шеи… И сама не заметила, как так вышло, что они уже лежали рядом и он вновь и вновь приникал к её лицу губами, словно хотел так изучить каждую черточку. «Или… он не решается на большее?» — осознание было внезапным, но очень ясным, точно молния осветила небо. Рейстлин снова и снова дотрагивался до её талии и груди через платье, не пытаясь снять его… «Он думает о дне ритуала? Тогда было так страшно, но сейчас… сейчас всё другое» Крисания хотела утешить Рейстлина, убедить его в том, что он не должен вспоминать прошлое. Но он опередил её: — Крисания… милая. Эта ласка тронула её. Ей вдруг показалось очень важным услышать то, что он скажет. Не перебивать сразу, даруя прощение. — Я… напугал тебя. Я вовсе не настаиваю… просто ты сама… и мне показалось, — говоря это, Рейстлин нежно поглаживал её по щеке, осторожно касался шеи. Он был сейчас безоружным и прекрасным — тем, кто делился с ней воспоминаниями о детстве, тем, кто не хотел причинять ей боль. И улыбнувшись, испив его слова — каждое, до последней капли, она ответила: — Всё хорошо. Ты… не напугал вовсе. Просто… — она поймала его пальцы в ладонь, поцеловала их по очереди и призналась. — Я хочу, чтобы мы оба разделись. Понимаешь? Он кивнул, прекрасно осознавая, почему она просит об этом. Но в движениях его чувствовалась скованность, губы сжались в прямую линию. Наконец Рейстлин произнёс: — Я… не могу отказать тебе, но… нам нужна ночь. Сначала Крисании показалось, будто он предлагает подождать до ночи. Она ощутила разочарование, но не собиралась настаивать — боялась показаться слишком развращённой, нелепой в своих желаниях… «Он всё же не стремится ко мне так, как я к нему», — пронеслась горькая мысль. Но затем Рейстлин произнёс пару слов — голос его звучал хрипло, властно и пробуждал в Крисании что-то, чему нельзя было противостоять… она моргнула, когда в комнате стало смеркаться — тьма нарастала, пока наконец не обернулась таким плотным мраком, точно наступила беззвёздная и безлунная, самая чёрная ночь — возможно, в мире и вовсе подобных не случается. Крисании казалось: она ослепла. Но Рейстлин, видимо, был доволен. Она услышала шорох сбрасываемой одежды, а затем его губы коснулись её лба — очень нежно. — Я… разделся. Ты… Он не торопил. Ждал. Он будто был столь же неопытен, сколь и она сама. Это ощущение омыло душу Крисании теплом. Подумалось: Рейстлин удивляется тому, что она полюбила его, с трудом верит в её чувства… Но разве она могла не отдать ему своё сердце? Ему — таящему в себе столько контрастов: сильному, властному, целеустремлённому до фанатизма и вместе с тем… уязвимому, ранимому, нуждающемуся в ней, как никто и никогда прежде. И когда Крисания разделась, когда ощутила его губы на своей шее, груди, животе, то всё происходящее стало казаться правильным, верным, единственным возможным. Остановившись в своём исследовании, он вернулся к груди Крисании… Его язык, касавшийся то одного её соска, то другого, заставлял Крисанию вздрагивать, тянуться навстречу этой ласке, его горячему, желанному рту. Она постанывала, вздыхала, ощущая, как внизу живота становится всё теплее и между ног… было так влажно, так… необходимо. — Я… — попыталась сказать она, но он, видимо, понял — коснулся этой влажности пальцами, не погружаясь, а дразня. Его движения были порывистыми, то дающими удовольствие, то сбивчивыми. Крисании казалось — она стала струной, которая вот-вот может разорваться надвое, но разрыв этот принесёт что-то сладостное, неизъяснимо приятное… И она ждала-ждала развязки, ведь он теперь входил в неё пальцами снова и снова, и что-то шептал — если бы она не утратила способность понимать, то обязательно ответила бы, но ощущений было слишком много, слишком… Рейстлин вдруг прервался, в его хриплом бормотании Крисании уловила: — …не могу… ты ведь… А потом она почувствовала и смутно увидела — глаза привыкали к темноте, она больше не была «слепой», хотя и зрячей себя не назвала бы, — что Рейстлин меняет позу. Он не касался её пальцами, он готовился войти в неё иначе. Крисания не могла разглядеть его член, но, если бы Рейстлин спросил, сказала бы, что хотела… изучить его — осторожно, стыдливо, однако… Она знала об этой части мужского тела только из подслушанных разговоров — когда она ещё была княжеской дочкой, то слышала пару раз, как хихикали служанки, — и теперь то прошлое, давнее ожило в ней любопытством. Но Рейстлин сейчас явно не мог остановиться и дать ей время для исследования — его руки на её талии были горячими и шершавыми. Его губы, касавшиеся шеи, — жадными, сухими. А потом она уловила движение, прочувствовала… он толкнулся в неё с тихим стоном — и тут же резкая боль заглушила сладость, окутывавшую Крисанию совсем недавно. — Рей… Он замер, спросил сорванным голосом: — Что… я… — Больно. Он, кажется, хотел отстраниться, покинуть её, но Крисания чувствовала — нельзя этого допустить: — Ничего. Пройдёт… наверняка пройдёт. — Я могу… магией. Я… — Не надо. Лучше… поцелуй меня. И помедлив, Рейстлин склонился к Крисании — поцеловал нежно, словно окропил её губы мёдом. А затем стал двигаться в ней — поначалу медленно, явно сдерживаясь изо всех сил, потом всё сильнее, быстрее, и это было уже не слишком больно, но ощущалось странно, как-то чужеродно и непонятно. Поцелуи и те ласки, что он дарил ей прежде, приносили куда большую радость. Но атака не продлилась долго — с губ Рейстлина сорвался стон, ещё один и ещё… И потом он обрушился на неё, закрыл своим телом, словно защищая от всего на свете. От тьмы, в которую погрузил комнату. Он целовал её виски, щёки, прикрытые веками глаза и шептал: — Спасибо… Крисания… Милая. А Крисания, чувствуя себя нужной, желанной, важной, — наверное, даже любимой — крепко обняла его, не отпуская, не позволяя отстраниться. И только теперь она ощутила под пальцами его тело, которое он столь тщательно стыдливо скрывал. Наощупь Рейстлин казался худым, почти хрупким — но это не было для неё открытием. Огладив его бок, Крисания приметила излом на коже — шрам. Когда и где Рейстлин его получил? Сколько ещё на его теле шрамов? «Я всё узнаю, — подумала Крисания с нежностью. …Позже, когда они оба привели себя в порядок, оделись, и Рейстлин полностью изгнал мрак из комнаты, Крисания разлила по чашкам травяной отвар. Они сидели на кровати, подложив под спины подушки и осторожно переглядывались. Было странно смотреть друг на друга после только что пережитого. — Я не знала, что это больно, — призналась вдруг Крисания, ощущая потребность говорить. Между ног ещё немного ныло, но она не тревожилась. Боль будто крепче связывала её с Рейстлином. Маг пару раз стукнул пальцами по своей чашке: — Я… слышал от Карамона, но забыл. Я никогда до тебя не был… с девой. Он вытолкнул слова изо рта насильно и явно надеялся, что на этом неловкий разговор закончится. Но у Крисании возник вопрос, и она поспешила его задать: — А ты… не знаешь, девушке каждый раз больно? Тут он ответил поспешно: — Нет! Конечно, нет! Кажется, Рейстлин тоже хотел спросить о чём-то, но не решался. Незаданный вопрос застыл во взгляде Маджере, повис в воздухе. — Рейстлин, ты… будто хочешь спросить… — догадка пронзила её, вмиг стало холодно. — Ты же не думаешь, что я теперь соглашусь… исполнить ритуал у врат? Я… я точно не стану. Никогда не смогу. Крисания прикусила губу. Сейчас, когда они стали так близки, представить, что можно заняться тем же самым у врат для исполнения ритуала, было и вовсе невозможно. Сама мысль вызывала жгучее омерзение. Но, к радости Крисании, на лице Рейстлина, когда он услышал её слова, отразилось то же чувство. Отвращение к подобной идее. — Я тоже не смогу, — он встретился с ней взглядом, сказал с усталой хрипотцой. — Не думай обо мне… так, милая. Я… хотел спросить о другом… ты правда… Он, кажется, пытался, но не мог скрыть волнения. Их связь сегодня стала слишком явной, приятно телесной — Рейстлин оказался не в силах сразу закрыться от Крисании, вернуться к своей саркастичной маске. Он продолжил с той же уязвимостью, что столь сильно пленяла Крисанию, отделяла его от божественности: — Ты правда… желала бы ещё раз? Со мной? Вопрос залил щёки Крисании алым, она сказала, глядя в бездонные золотые глаза: — Да. Рейстлин ничего не ответил, лишь отвёл взгляд в привычной манере и накрыл её руку своей. Они долго сидели так — в тишине, объединённые столь многим, умиротворённые. Потом, допив давно остывший отвар, Рейстлин сказал: — Ты ведь захочешь помочь мне в изысканиях? Нужно… отыскать другой способ открыть врата. Пока мне не удалось, но… Крисания могла бы ответить: «Мы оба понимаем, что другого способа нет». Но не стала. Этот самообман пока был нужен им обоим, хотя Рейстлину — всё же больше. «Интересно… он и сейчас думает о будущем сражении с Такхизис? О возможности оградить мир от зла? Но… кажется, врата вполне надёжно удерживают Тёмную богиню в бездне. И раз так, то… может, всё будет хорошо, если Рейстлин откажется от своей идеи? Надо будет позже поговорить с ним». Поднимать сложную тему сейчас не хотелось — было у Крисании смутное ощущение, что, вопреки прежним заверениям Рейстлина, он стремится уничтожить Такхизис не только во благо всех живущих, что о чём-то он жрице пока не говорил или упоминал лишь намёками. Крисания сказала уклончиво: — Да, найти иной путь в бездну, другие чары… это очень трудно. Рейстлин промолчал, затем произнёс деловито: — Знаешь, нет смысла оставаться здесь. Я… огражу врата чарами, и мы с тобой перенесёмся в мою башню. Так будет удобнее… работать вместе. Крисания кивнула с готовностью: — Я согласна. Рейстлин погладил её ладонь: — В башне спокойно, там легко работается, — сказал он. — Есть… комнаты с призраками, но я всё тебе объясню. — Договорились… и, кстати, Рейстлин… у того заклинания, которое я произнесла для тебя, было какое-то особое условие — ты не объяснил. Расскажешь потом? Или дашь прочитать в книге? В глазах Маджере вдруг заплясали искорки: — Возможно. Улыбка коснулась губ Крисании и тут же отразилась на лице Рейстлина. Их новая близость, полная одновременно откровенности и недоговорённостей, ощущалась странно, волнующе… и очень хорошо. И Крисании хотелось верить в то, что дальше всё будет только лучше, и вместе с тем хотелось замереть в этом идеальном, нежном мгновении. Она прикрыла глаза, растворяясь в тишине, ласке Рейстлина и его запахе. Он сейчас принадлежал Крисании — весь, до кончиков пальцев, скользивших по её ладони. И она надеялась — это продлится как можно дольше.