Бойся, ибо Он с тобой

      Места здесь были гиблые, промозглые. Поговаривали, в таких северных краях сам Господь не планировать селить людскую жизнь, да только народ — точно семена одуванчика по ветру. Здесь созрели, а потомки разлетались все дальше и дальше. Люда многовато становилось, одна земля не выкормит, потому ничего удивительного, что холода перестали их пугать. Тут хоть сыскать получалось можжевельник под снегом да отощавшего серого зайца, какая-никакая, а еда. Лучше поджарая дичь, состоящая в основном из жил, чем вовсе помереть с голоду. Но смерть подобралась к жителям деревни с другого бока. Вот как ее построили, близ лесной кромки, вот оттуда напасть и пришла.       Видимо, против этих мест Бог все-таки, покинул их.       Сначала подумали все, что волки ребятню таскают. Волк хоть и сторожила леса, ни на кого просто так не нападает, а на него все равно беды вешают, как только те приключаются. Грешат на волчью стаю, на разбуженного раньше весны медведя, на пришлых чужаков-людоедов. Осознание — оно приходит медленно, вместе со смирением.       — Говорят, в ваших краях нечисть завелась? Бесы одолевают или еще кто?       Олег не то, чтобы нуждался в ответе, вопрос задал из вежливости, чтобы смягчить суровый взгляд собеседника. Он чувствовал всем своим существом запрятанный под слоями мехов, шкур и рубахи нательный крестик на груди мужика, встретившего его у ворот. У таких всегда бесятина и Сатана первопричина, в подвидах нечистых сил верующие не шибко вникали. От деревеньки несло чернухой за десяток верст, только поэтому он на них вышел. В такие дебри даже ловцов за нечистью не заносило. Проклятое местечко, и только ему одному не холод губы здесь колол, а остатки дурного колдовства. Бесы, к слову, и правда есть, но как будто не в них причина, не могли эти адовы приспешники такой силой обладать.       — Верно, верно говорите, — мужчина, одетый скорее на манер обыкновенного охотника, но представившийся здешним батюшкой, кашлянул и подсел поближе к растопленной печке. — Все эти отродья у нас собрались. Там, у подножия горы пещера, сука эта там засела и на наших девках жирует.       — Что ж вы сквернословите, отче? — не разобрать, искренне ли возмутился Олег или это было шуткой, но руки священника крепче стиснулись на перекидных четках. Раздался хруст то ли ниток, то ли деревяшек, то ли вовсе дровишек в огне.       — Сил боле нет. Все мы тут умаялись с этой поганью бороться, она нас и близко не подпускает. Идем в лес по ее пропащую душеньку — и начинаем до заката бродить кругами, а пред самой ночью выходим к главной дороге напрямик. Крутит, сука, крутит!       — Когда ж началось у вас это все? Сразу, как деревня отстроилась?       — В целом, так сказать можно. Мы сюда переселились вот третий год как, на прошлом месте поля кормить устали нас, мор случился, ну и выжившие решили себе спасение отвоевать. Я знал, что здесь земли ничейные, так сказать, вот и повел сюда их. Первый год прошел спокойно, тяжко было из-за вечных бурь и метелей, все крылечки и тропинки за ночь покрывались вот таким слоем льда, — мужик показал мизинец на своей крупной ладони. — И дня не проходило, чтоб кто-нибудь не скользнулся и не расшибся. Потом попривыкли… а на второй год завелась погибель, облюбовала пещеру, и конец.       — Говорите, девок только бесы дурманят? — Шепс хлебнул остатки горячей медовухи из гостеприимно предложенной ему кружки. Брать со стола угощение он не стал, не хорошо объедать принявшего его главу и так нуждающейся общины.       — Сначала Глашка была. Пошла вечером за водой, не послушала матери, та, как сердцем чуяла, просила до утра обождать. Было как раз закатное время. Пропала Глашка, нашли спустя пять ночей у речки.       — Утопла? — Олег спросил сущую глупость, но не успел прикусить себя за язык.       — Где там! Закоченела насмерть. Лежала на берегу без тряпицы на теле, волосы в речной лед вмерзли, рубить пришлось, чтобы тело достать и матери отнести. Та от горя спустя месяц аль два померла за дочерью следом, на глазах у нас увядала. Глаша у нее единственным ребенком осталась, мор выкосил двоих старших и младшего одного. А потом уже со счету сбиться можно… Дивчин семерых, наверное, сманила тварь. Пропадали, дурехи, потом находились нагими, говорить-то стыдно. Хотя все хорошие были, праведные, я каждую из них с малолетства нянчил, растил с батьками, мамками, дядьками и тетушками. Но не доглядели все мы, не хватило им моего наставничества, чтобы бесу отказать. Дурехи, что скажешь…       В голубых глазах мужчины блеснула одна-единственная слеза, скатившаяся по лабиринту морщин и затерявшаяся в седой бороде. Олег лишь покачал головой. Он может эту боль, сравни родительской, только представить. Наверняка, сердце священника уже не один раз рвалось в клочья от боли за судьбу девушек, которые ему были все равно, что родными дочерями. Тяжела доля человеческая. Тяжело и умирать, и по мертвым плакаться.       — Когда к пещере у самой высокой горы приближаешься, лес как будто смолкает. Уши как соломой закладывает, понимаете? Ни шелеста, ни хруста веток под ногами, ни уханья чего-нибудь. А если совсем близко подойти, то начинает казаться, что скала вот прям из-за соседних деревьев выглядывает, но сколько к ней не приближайся — тьфу, — мужик плюнул себе под ноги. — Иди, беги, на месте стой, все едино будет, если попался на оморочку эту со скалой, будешь до заката круги наматывать, покуда из сил не выбьешься.       — С мороком совладать у меня получится, спасибо, отче, что предупредили о нем. Отловлю вашу нечисть, сталкивался и не с такими. Вы только меня назад не дожидайтесь, хорошо? Коли не приду, о худшем думать не надо, подождите месяцок-другой, последите за дивчинами. Ежели не пропадет никто, все получилось. Живите дальше счастливо на отвоеванной у голода земле.       — Как же так, не вернетесь? Мы ведь того… Как спасителя нашего не отблагодарить? — священник даже подскочил с лавки от удивления, шарахнулся от печного тепла к Олегу, схватив его за плечи так, будто он вот-вот прямо с места драпанет. Но ловчий только похлопал его по руке, приятельски, как если бы за трапезу они побрататься успели.       — Спаситель у вас один, не забывайте. Один и единый для всех заблудших овец божьих, — Шепс позволил себе улыбнуться. — А у меня примета такая, что не могу в одно место возвращаться дважды в год, вы ведь знаете, что дело у меня непростое. Беду за собой принести на хвосте могу.       — Через год приходи. Я деревенским расскажу, что ты нас всех от погибели защищать вызвался. С Богом! Пусть Господь тебя убережет, таких, людям токмо добро принести желающих, во всем мире мало осталось. Пусть тебя хранит!       Интересное отличие есть у людей от зверья. Животные улыбаться не умеют, у них мы безошибочно можем распознать оскал. У человека оскал легко перепутать с улыбкой. Сам Олежа сейчас не возьмется утверждать, что именно показалось на его лице, но был благодарен мужику за случившиеся в эту самую секунду прощальные объятия. Олег не хотел допускать мысль, что некая паскудная его часть скалилась в ответ на батюшкино благословение.       К проклятой горе в самом деле привело врожденное чутье, внимать которому Олег обучался годами. В роду Шепсов в каждом поколении рождался как минимум один ловчий за нечистью, и каждый быстро добивался славы. О ком-то из предков даже слагали песни, настоящие баллады, как о каких-нибудь почтенных рыцарях. У олеговых родителей ищеек случилось двое: он сам, разумеется, и брат — старший для него, младший для всех остальных. Сашке уже исполнился двенадцатый год, он подмастерьем работал, когда родился Олег. Разрыв в опыте колоссальный, и все же они стремились друг дружку превзойти, словно были самыми равными среди прочих соперниками. Наверное, именно это стремление добиться результатов наравне с Александром и сделало из Олега такого сильного воина. Бесконечные тренировки для закала тела и духа, бесконечные стычки, поиск приключений не просто ради юношеского бахвальства, но чтобы заполучить драгоценный опыт. Сашка теперь далеко, не добраться до него ни своим ходом, ни верхом, даже если бы была возможность всю вечность заложить на путь.       Все равно не успеет Олежа вовремя.       Сашка теперь далеко, а перед носом Олега открылся вход в колдовское логово. Как он и предполагал, лишних сил обход морока не затратил. Навеянная на лес волшба разошлась под взмахом заговоренного кинжала, распалась на рваные лоскутки, пропуская его все дальше, все ближе. Открытая пасть пещеры встречала Шепса чернотой и той самой тишиной, о которой предостерегал священник. Так не молчит ни лес, ни какое-либо иное место.       Олег опустился перед скалой на колени, чтобы прикрыть зажженную толстую свечку от порывов ветра. К ней он наклонил небольшое обсидиановое зеркальце. Эти тонкие пластинки ему приходилось начищать ежедневно, обновляя заговоры, чтобы черный камень ни на миг не утрачивал способность отражать потустороннее. Обсидиан ценный, ужасно красивый камень, жаль только, что хрупкий и требует осторожности. Но для олеговых нужд подходит, как ничто другое. Закоптив зеркало свечкой, Олег положил то на землю и разбил вдребезги одним ударом все того же кинжала. Вместе с треском вернулись и звуки. Шум ветра в древесных кронах. Шелест жухлой травы. Приближающиеся к не званному гостю шаги.       — Упертый, — протянул чернокнижник, выйдя из укрывавшей его темноты. Олег поднялся, отряхнув ноги, выпрямился, чтобы поймать насмешливый взгляд черных глаз. В них ни блеска солнца, ни отражения замершего неподвижно Олега. Надо же, они напоминали расколовшийся только что обсидиан, точь-в-точь заговоренный камень. — Нравишься, говорят, нравишься такой смелый, прямо рыцарь. Как в сказочках, которые в малолетстве любил. Матушка читала, поди? Ты представься хоть, боец, а то мои говорят, убить замышляешь, нам бы знать потом, кого хоронить. Меня в здешних краях Владиславом кличут.       — Олег, — произнес ловчий собственное имя скорее инстинктивно, в ответ на чужое представление, потому что обычно так делать не допускалось. Имя должно оставаться тайной если не под семью печатями, то, как минимум, припрятанным в рукаве козырем. И ведь нечестивый, как пить дать, не истинное сказал. Украл у кого-нибудь, как крал попадавшихся под руку девиц.       — Рады, рады, рады говорят. Прям не затыкаются тебе бесы-то, какой ты лакомый, точно медок. Бери и ложкой ешь.       Глаза у Владислава горячечные, по ним сразу видно, что их обладатель колдовствует, да не абы как, а исключительно по-черному. Знахари, лекари, ведуньи и те же пресловутые ловчие использовали волшбу во благо, но всякой силе находится обратная. Упыри, русалки, ведьмы, колдуны, одержимые, черти… Список злодеев, подлежащих истреблению во имя спасения душ человеческих, был воистину впечатляюще длинным.       — Убить меня пришел, получается, а, храбрец? Бравых рыцарей в этих захолустьях днем с огнем не сыскать, откуда ж такое чудо выискалось на наши головы? Как нашел? — Владислав голову вбок склонил, потирая пальцами линию подбородка. — Говорят, очень силен ты, многих успел положить, на шабашах о тебе ведьмы частенько шепчутся, когда очередную ихнюю подружку подрежешь ножичком своим. Добрался до нас благодаря носу своему. Показывай, полностью открывай, говорю и показывай… Вынюхал, как примерный пес, поздравляю, дворняжечка, жаль за ухом почесать не дашься. Отвечай, Олежа, отвечай, чего меня убивать явился? Или не только?       — Не только, ты прав, — Олег нахмурился, каждое произнесенное чернокнижником слово откликалось в нем желанием поежиться. Мрачнел, тускнел взгляд серо-зеленых его глаз, как поволоку на них накинули. С роду такого не было, чтобы чью-нибудь силу он ощущал наравне с собственной. Нет, не наравне, превосходящей даже. Тяжело смотреть в бесовские глаза, но Шепс не мог потупиться или хотя бы моргнуть. Это не просто проигрыш в зрительной дуэли, это смертный приговор. Прежде, чем заговорить снова, он так сильно сжимает губы, что чувствует широкий и глубокий шрам. Тот не только верхнюю губу пересек, он и жизнь на до и после разделил. — Сначала молить пришел, а что дальше будет — рассудим.       — Забавный ты, Олеженька, а мне весело посреди вечной зимы давно не было. Открывай, говорю, по рукам, по ногам, супротив воли, супротив разума, во всю силу работай да показывай…       Олег в общем-то был благодарен нахальным чертям Владислава за вторжение в прошлое. Измотала его необходимость каждый раз сызнова рассказывать историю, заведомо зная, что никакого понимания ждать не приходится. Не та оказывалась публика, которая изумленно ахает и рвется приголубить страдальца.       Через три месяца Шепсу исполнится третье столетие. Человеку больше века прожить едва ли под силу, но упырю повезло вместе с перерождением кроме отупляющей жажды заполучить бессмертие. По Олегу не скажешь, что это не первый его век на земле, что он пережил и мамку с папкой, с самого старшего брата, и даже Сашку с его женушкой, похожей на тощую рыжую гончую. И двух детей их, и даже одного внука. Никак пребывание Олега на земле не заканчивалось.       — Ходили упырицу убивать с побратимами, — Влад не говорил, он бормотал слова под нос так быстро, что одно сбивалось и находило на следующее. Разобрать фразы получалось лишь особенно напрягая слух. — Красивая была, волосы развевались, как пламя, тело ладное, горячая была б девка, если б не холодная такая. Билась она с вами до последнего, всех из твоего отряда положила, ей обычные ловцы за бесятками не указ. Через этот поцелуй жизнь из тебя высосала, — заслушавшийся Олег успел забыть, что Владислав стоял на расстоянии шага. Но тот сам о себе напомнил, вытянув руку и положив большой палец на выпуклый шрам. — На него пролила свою кровь. Обратила, получается.       Олег каждую из тысячи прожитых ночей глодал себя сожалениями и вопросами: почему упырице приглянулся именно он? Командиром был другой парень, сейчас даже имени его вспомнить не получалось, кол умудрился в нее вогнать, пусть и не насмерть, еще один боец из их отряда. Олег в нее только осиновыми стрелами попал пару раз, а потом прыгнул с кинжалом со спины… За это наказала, за подлость? Да только это был последний шанс дать хоть кому-то из товарищей спастись и помчаться за подкреплением, пока тварь не дожрала остатки вояк и не набросилась со злостью на ближайший город, кошмарить невинных его жителей. Олег помнил ее низкий гортанный смех, похожий на собачий лай. Помнил полную луну, освещавшую очерченный его собственной кровью рот и блеск длинных клыков. В легендах упыри прокалывали ими кожу, в реальности — рвали, точно зверье.       Упырица тогда гоготала вдоволь, разложив истощенного обращением Шепса на своих коленях: «Ведьму себе сыщи, упыренок, она порченную твою кровушку расколдует. Колдовство это темное, древнее, только тьма с тьмой справится. Проси у низших, упыренок. Проси у падших, у грязных, у тех, кто насилует красавиц и младенцев жрет, да наоборот. Такой тебе нужен помощничек, чтоб спасение обрести».       У Олега нюх ловчего не отбило даже перерождение упырем, нечисть по-прежнему видела на его лбу печать охотника за нею, а потому помогать не торопилась. Ее смешила мнимая сила, оказывавшаяся в руках в тот момент, когда Олег отчаивался настолько, чтобы открыть правду. Он не мог умереть от солнечного света, вредили только первые рассветные лучи и последние закатные. От них тело покрывалось болезненными ожогами и каменело до ночи, а потом восстанавливалось за считанные часы. В церкви войти получалось вовсе безболезненно, ни вреда никакого, ни толка. Стрелы, яды, копья, мечи — ничто не могло оборвать жизнь, либо ломалось о твердую кожу, либо ранило недостаточно сильно. Заговоренный, черт подери, кто же знал, что ведьмовская порча может надежнее любых латных доспехов работать?       Колдуны и ведьмы, к которым Шепс приходил, потешались: давай, мол, поползай у нас в ножках, повымаливай, а мы потом ой как тебе с барского плеча отвесим. После того, как в приступе безумного голода Олег загрыз на безлюдной улочке старушку, он действительно завалился на колени перед каким-то еретиком. Выл, скулил, просил избавительной смерти из его рук, а перед глазами стоял образ женщины с разорванным горлом, чьи губы широко распахнулись в беззвучном крике. Матушка чья-то, жена и бабка… Но и тот колдун, и все прочие, натешившись унижениями, отвечали одно.       «Хоть убей, ничего тебе снимать не буду. Мучайся голодом, мучайся слабостью, мучайся потом совестью, что опять не сдержал монстра и кого-то пожрал. Ты, милок, нас в Преисподнюю полчищами отправлял и отправляешь, так чего нам тебя от твоего Ада спасать? Нет, это твой круг, по нему сколько нужно раз пройдешь, понял?»       — Ну, ты это брось! Олег, кому говорю, отомри, отомри! Куда девался, дурень? — Олег стряхнул наваждение, повисшее перед глазами, и уставился на трясшего его за плечи Влада. Насмешливые голоса смолкли, и только сейчас он сообразил, что слышал и видел прошлое практически как наяву. Вот тебе и разрушитель оморочек, хвастался, что с любой справится, а сам в очередную с головой провалился. — Это мне рассказывали, на кой черт тебя дернуло моих бесов слушать, с дуба рухнул аль как? Бестолочь, даром прожил столько лет.       — Ты знаешь все. Теперь понимаешь, почему я нечестивую родню твою ищу, почему умолять готов и в земле ползать, почему убивал всех сестриц и братьев твоих по черному ремеслу. Нет, не потому что помочь не пожелали…       — Но и не из-за того, что они все людей губили. А от того, что потешались над тобой, ерничали, унижаться заставляли, — Владислав задумчиво потер пальцами шею, нахмурился и сморщился на мгновение. — За их тщеславие убивал, за то, что твоей гордыни на хвост наступили. Беда-беда. Упырячество же не исцеляется, это не как просто сглаз или порча работает, то есть это не просто полноценное заклинание само по себе, в результате него меняется все тело. Этот процесс односторонний, его вспять даже Господь Бог едва ли обернуть бы смог, что уж говорит о Дьяволе. Он, конечно, посговорчивее будет, но тоже не всемогущий.       — А если ты… упокоишь меня. Согласишься? — почему-то Олег глянул на Владислава с такой надеждой, что того, как лезвием полоснуло, как студеной воды в лицо брызнуло. Быстро же воин света признал несостоятельность своей расколдовки. Чернокнижник на шаг отступил. Что в нем расположило Олега к откровенности? Он единственный, кто не превратил в потешку историю о проклятом охотнике на ведьм?       — Да ты так и так в Ад попадешь, чего торопиться? Сколько б ты благих дел не совершил, право, само обращение отрезало ту тонюсенькую ниточку, твой дух со святостью связывавшую. Сам же почувствовал, что боженька на твои мольбы не откликается, что церквушки и соборы для тебя все равно что библиотека или сарай, просто домики разных размеров и выделки. Ну, чего? Говори же, Олежа, перестал Бог на молитвы твои отвечать, как-то было раньше, покоем сердце наполнять? Молчит?       — Уж начинаю думать, что всегда молчал… — Олег прикусил щеку изнутри, глаза жгло, как если бы в них насыпали песка. — Быть может, коли не молчал, коли ответил, я бы чудовище внутри себя удержать смог, не навредил бы никому.       — И ведь правда, что упыри кровавыми слезами плачут, впервые вживую вижу, — Владислав наклонился, нос к носу оказавшись рядом с лицом Шепса. Рука, до этого небрежно тыкнувшая в шрам, теперь потирала впалые щеки, пачкаясь чужой для них двоих кровью. Доказательство всех олеговых грехов запечатлелось багряными разводами по ладоням Владислава. — Владом просто зови, такое у меня имя.       Влад облизал с пальцев слезы Олега, затем, будто этого было мало, прижался ртом к оставшимся на скулах кровавым дорожкам. Губы у него оказались горячими, обветрено сухими и с жесткими корочками. Не целовать получалось, а шкрябать кусочком наждачной бумаги, и оно к лучшему. Пусть это не походит на нежность, пусть лучше станет в голове Олега каким-нибудь ужасно неподобающим обрядом, хуже — осквернением, нежели проявлением заботы. Олег сильный, он выдержит обрушавшееся на него колдовство, но от ласки сломается, как одно из собственных зеркал. Покроется трещинами, рассыплется в песок. Ласка для него смертельнейшее из оружий, он того сам еще не успел понять. Поэтому Влад скребся, счищал с его лица остатки преступлений, отпускал все грехи, как положено после исповеди.       — Почему бы не сдружиться нам, упырь? — десны и зубы Влада окрасились в неправильный красноватый оттенок, делая его куда больше похожим на кровопийцу, нежели Шепса. -Ты с кровью чернокнижника дольше от голода удерживаться сможешь, а мне только на руку такой, как ты, под покровительством. Ну что, пойдешь?       — В услужники зовешь, чернокнижник? — выдохнул Олег, не сумев разобраться со своими чувствами. Ужас, удивление, отвращение, радость? Чтобы испытать все перечисленное одновременно, нужно если не быть, то хотя бы родиться человеком. Только человеку может хотеться одновременно рыдать, выть, кричать и смеяться.       — В друзья, в приятели. Авось переберемся подальше от этих мест, вдвоем веселее дорога.       — И ты думаешь, что я так легко пойду с тем, кто девиц тут два года насильничал и губил? Влад, да с чего бы…       — Нет, Олеж, я думаю, что пойдешь ты со мной. А с тем, кто дивчин губил и насиловал, ты за одним столом медовуху пил, да у печки душегубской погреться успел. Чего глаза выпучил, разве не дошло еще, что тот отче блаженный к бедам деревенским причастен? После случившегося мора он оставшимся людям голову заморочил, мозги все проел, и умотал с оставшимися на север. А кто выжил-то в основном? Правильно, молодухи, вот он их потихоньку оприходовать старается. Седина в бороду, а бес в ребро. И душит тех, кто болтать про его похождения начинает иль вырываться.       — Да… Быть того не может! — Олег с таким праведным ужасом оттолкнул от себя Влада, что тот чуть пополам не сложился с искренним хохотом.       — Еще как может. Я хоть сегодня тебя к речке проведу, где у очередной дивчины с ним свидание уговорено, своими глазами убедишься, как он этих молодушек на своих руках взращивает. Сатир старый. А ко мне тебя он направил, потому что сам сюда ходил, хотел заварки из пижмы достать, чтобы ненужные приплоды во чревах травить. Чтоб, так скажем, слухи не поползи. Я его пуганул тогда знатно, видимо, отче порешал, что тебя я точно убью, раз ты за бесятиной явился. Но не всегда в бесах зло. Наверное, даже зачастую, в самих людях.       — Почему не убил его? Ты ведь мог этих девушек спасти! Он… тварь эта столько лет их мучает, принуждает, от детей вынуждает избавляться! Черт возьми, это ведь тоже адов круг, и его остановить можно был все это время!       — А мне то оно по что? Я все же чернушник, потому в чужие дела не вмешиваюсь, ни в благие, ни в скверные. Но коли решишь этой ночью мужичку урок преподать и за все с него спросить, тебе, Олежа, помогу. И мешать не буду, и друзей своих родненьких одолжу, они всегда согласны покуролесить.       — Тебе… тебе все равно же, так только что сказал? С чего вдруг свою услугу предлагать вздумал?       — Говорю: интересный ты, за расположение твое побиться охота. Если цена тому расплата старого развратника, готов уплатить. Если тогда со мной останешься, я тебе ведь много чего рассказать могу. И на много каких людей показать, с которыми тебя нюх подводит…       — И, значит, покажешь, где на реке это свидание сегодня?       — Договор. Покажу тебе всех-всех злодеев, от которых черной магией не пахнет. И тогда ты моим станешься, да, Олеженька? Товарищем моим. Скрепишь обещание свое на этих условиях?       — Каким образом ты предполагаешь его «скрепить»? — Олег вопросительно вздернул бровь, своевольно подбородком мотнул. Последнее слово не сказано было, а выплюнуто. Строптивый у него взгляд, и самое важное, что человеческий, упыри по-другому смотрят. Выхолощено, по-мертвяцки холодно. И как с него минувшее время не сбило пламень жизни?       — Так, как тебе не в первой. Договоры и заговоры — все едино, кровью подписываются.       Шепс проворонил тот момент, когда палец ногтем уперся в изученный ранее шрам на губе, поддел его, оттопырив в сторону. В глаза не бросалось прежде, что на руках Владислава самые настоящие звериные когти, длинные, вострые, крепкие. Такими можно распороть человека от темечка вдоль хребта, что говорить о тонкой кожице на лице, пусть и принадлежавшей нежити. Влад рвал ровно по затянувшейся линии, Олегу сложно сказать, требовал ли того задуманный чернокнижником ритуал или действиями руководило собственничество. Отметина той упырихи всегда было, как зарубка на память. Тело все равно заживет до прежнего состояния. Каким обращался, к такому облику и будет Олег возвращаться, чтобы с собой не делал: порезы все исцеляются, шрамы испаряются, отстриженные волосы через день до плеч обратно падают. Влад знал, что делал, конечно, губа срастется вот-вот знакомой бороздой, но только теперь уже им распоротой. Он собой чужой след перекрывал, как и говорил, под покровительство брал… А нужно ли самому Шепсу это?       Не мечи бисер перед свиньями, не давай святыни псам. Ничего святого в Олеге не осталось, прав в этом и Влад, и бесы.       Владислав заверял заключенное меж ними соглашение, наклонившись вплотную к лицу Олега и позволив голодному упырю вгрызться в собственный рот. От поцелуя тут только сбитое дыхание и резкие движения навстречу друг другу. Олег зажмурился и пил, впервые получая кровь по согласию жертвы, жадно глотал слишком вязкую и горькую жидкость, и готов был поклясться, что та черная, как кипящая в Преисподней смола. Кровь Влада обжигала гортань и приносила тяжелую сытость заместо внутренней пустоты. Лишь слегка утолив первый позыв жажды, Олег сообразил, что Владислав точно также пил его самого, раздвигая языком надорванную губу, напарывая ее на клык Шепса, мешая срастаться. Слез недостаточно было, неужели не распробовал? Или, наоборот, оказалось мало…       Олег не соображал, когда успел оказаться прижатым к одной из стен внутри пещеры. Влад утянул его в тень, воспользовавшись помрачением.       — Уговорились. А покуда ждем вечера, хочу о тебе еще послушать. В жизнь не поверю, что у ловцов не найдется в запасе интересных историй. Ну, ну! Опять чего-то обмер! Олежка, пойдем, знакомиться, что ли, будем.       Странный он. Эта мысль не покидала голову Олега: будто бы Владиславу все равно, что он уже три столетия вырезает его соплеменников, он как будто не собирался его за это наказывать и заставлять мучиться. Он будто слишком легко ко всему отнесся, Шепса вовсе счел равным, пусть чувствовалось, что посильнее будет. Его ехидство не обижало, оно… успокаивало.       Олег пошел за ним. Не потому, что поверил в благие намерения, не потому что решил дождаться, когда колдун ослабит внимание, чтоб напасть на него исподтишка. Ему, в сущности, не за кем было следовать больше.       Владислав первый за триста лет, кто позвал его, и это что-то значило. Что конкретно — Олег пока разобрать не мог, но надеялся сделать это позже.