Андеграунд

Пролог

Его призвали почти что случайно. Намеренно, но волей случая, потому что его слишком давно не призывали в мир людей, тем более, за чем-то столь глупым и не существенным, что в своем понимании обесценивало душу до никчемной стоимости. В его паутине, поверив в сказку о щедрой фее, запутался молодой парень, на вид едва ли отметивший порог двадцатипятилетия. Он не пытался вырваться и не то, чтобы выглядел напуганным, когда у его головы появился огромный паук, щелкающий маленькими клешнями. Встревоженным, но не напуганным. Потому что иначе представлял себе «фею». Потому что мужской голос заставил его покрыться мурашками с ног до головы. — Интересный сон, но кошмаром не назову, — парень подвигал рукой, прилипшей к паутине, проверяя насколько сильно он распят. Паук подполз ближе, коснулся его острой как бритва лапкой, и тот вздрогнул от неожиданного тактильного контакта. — Ты призвал меня ради сладкого сна? Как мелочно. — Для феи ты какой-то… Членистоногий. Меня Никола зовут. Можно просто Никки, для друзей. А тебя как? — Чего ты хочешь? Тебе известна цена? — вместо ответа, спросил паук. Страх он все же ощутил. Забитый, задавленный, придушенный страх, спрятанный так глубоко, насколько это возможно для человека. Его спросили об имени, но такие, как он, имен не носили и принимали то, что им давали, если до того доходило. Обычно людям требовалось немного: иллюзия собственной непоколебимости и мешок с безграничными богатствами. — Феи разве не альтруистичны? — почти весело спросил забредший к нему человек. Это вызвало у него насмешливую ухмылку. — Демон. Чужой потаенный страх выплеснулся на него как из лопнувшего пузыря. Тот, кто представился Николой, затаил дыхание и еще раз дернул рукой, видимо только сейчас осознавая чарующую реальность, сопряженную с ужасом. Вкус эмоций приятно растекся на языке. — Тогда тут альтруизмом и не пахнет. Никола откинул голову назад, длинными объемными волосами прилипая к паутине. Светлый худой глупый мальчишка, щурящийся от плохого зрения серо-голубыми глазами. Челка легла на его нос, и он попытался её сдуть, что-то приговаривая себе под нос. Ему было странно наблюдать смесь человеческого страха с удивительной непосредственностью. — Знаешь, меня в жизни мало, что держит, но кончать с собой как-то… Слабовольно что ли. Отдать душу — значит умереть, да? А потом перерождаются? Или я навечно буду принадлежать тебе, пока что-то не случится? Внутри проснулось позабытое к миру любопытства. Его использовали для своих амбиций, а не как метод ухода из жизни, последнее если ему и встречалось, то всего пару раз. Он жил долго. Очень долго. Когда-то ему поклонялись как божеству и приносили детей и взрослых в жертву, и он трапезничал не только душами, принесенными в дар, но и плотью и кровью. — Да, это равносильно смерти. Да, ты будешь навечно моим. Твоя душа исчезнет вплоть до страшного суда, а я полностью распробую её вкус, — спустя короткую паузу ответил демон. — Трусишь? — Немного. — Никола слабо улыбнулся. — А кто бы не трусил на моем месте? Спрашиваешь тоже. — Тогда уходи, пока можешь. Договора ещё нет и претендовать на твою душу по законам мира я не имею права. Душа — это то, что можно отдать только добровольно. Паутина, вопреки его словам, не ослабла. Теперь Никола не мог ни опустить, ни повернуть головы. Он наблюдал за ним, и облик паука изменился на бесформенную жуткую маску, где едва ли угадывалось человеческое лицо. — Я пришел сюда исполнить своё желание. Оно имеет цену, и я считаю, что я вполне способен её заплатить, — Никола шумно сглотнул. — Но сначала я увижу, как оно будет исполнено. Мне нужно удовлетворение и понимание, что я продал душу не зря. Если тебя устроит подобное, то… что там нужно сделать? — Ты не озвучил свое желание, — напомнил демон, подбираясь ближе к его голове темной субстанцией. — Оно глупое и тщеславное! Глупое, но… Я хочу, чтобы ты издал и распространил мою книгу, которую я скоро допишу. Чтобы она встала на уровень классических шедевров. Чтобы спустя столетия её читали, к ней возвращались! Мне не нужно, чтобы было указано моё имя, я просто хочу, чтобы кто-то прочел мою книгу, разделил мои мысли и искренне сказал мне, что ему понравилось. Я бы справился и без твоей помощи. Наверное. Хотя бы попробовал. Но моя история окончится в Тауэре, потому что это роман о двух мужчинах, списанных с реальных людей, и знаешь, между тюрьмой и твоим желудком… У тебя есть желудок? Я выберу твой желудок. — Всего лишь книга? — демон тихо засмеялся. — Я ожидал большего. — Ещё скажи, что отказываешься! — Никола задергался на паутине, его щеки раскраснелись и он с силой попытался выдернуть руки. — Говорю же — глупо! Надо мной теперь и демон потешается! Дожили! Называется, поверил в сказку бармена! Всё, пусти меня, пусти! Я ухожу! Не нужна моя душа, недостаточно подходящая, так и скажи! Я тебе не зверушка надо мной смеяться! Это вызвало еще большее веселье где-то внутри него. Давно его не веселили люди. Они в целом забавные существа, слабые, легко поддающиеся манипуляциям. Ребенок перед ним — очередной представитель ничтожного тщеславного рода, хотя бы не отрицающий собственную гордость и тщеславие. Озвученное желание не должно было занять много времени, а аромат души в его сетях не блистал каким-то необычным вкусом и запахом, но перебиться и скоротать немного времени, отстранившись от извечной скуки — вполне сойдет за короткий досуг. — Не отказываюсь, — демон потянулся к нему теменью и схватил за горло. Никола схватился за него руками, в миг оторвавшись от паутины и что-то захрипел, задыхаясь. — В таком случае, считаю договор завершенным. Я поставлю метку на твое горло, на твой голос, которым ты говоришь столько бессмысленных вещей. Он сделал ему больно. Как можно больнее, раскаленным железом на кадык, на живую, сдавливая в тисках и не давая закричать. Человек в его тисках бился в неописуемой агонии, и демон упивался его страданиями, украшая будущее блюдо дополнительной ароматной приправой из страдания. Сопротивление выглядело жалким: человек ничего не мог противопоставить демону. Человек не знал, что связавшись с демоном, он уже проиграл и не мог уйти, даже если его «отпускали». Человек заведомо лишался души, потому что это наказание за отвернутый лик от благословения и спасения Божьего.

Акт I

Переход в человеческий мир волнителен как в первый раз. На его руке — остроконечная пяти угловая звезда, заключенная в вечный круг жизни серо-голубого цвета. В ней спрятаны латинские письмена, исконно принятые у иезуитов искаженным девизом ad majorem demon gloriam. Военная форма на нем смотрелась как на человеке, который только-только вернулся со службы к красавице-жене и детям. Нужный дом в четыре этажа и террасный тип нашелся на Лейтон Мидланд Роад. С востока брезжил рассвет, и шторы в замеченном им окне, выходящим как раз на железную дорогу, были опущены вниз. Без малейшего труда он открыл входную дверь и, преодолев два лестничных пролета, оказался перед дверью в небольшую клерковскую квартиру, где по обыкновению в обязательном порядке имелся камин и, в лучшем случае кухня. Дверной звонок оповестил хозяина о его визите: вламываться было бы совсем невежливо, а некоторые принципы о манерах демон имел. Ранимые люди конца девятнадцатого века пугаются каждого чиха, и ему не хотелось бы доводить контрактора до смерти раньше, чем тот допишет свою пресловутую книгу. Он перешел в мир людей не сразу: понадобилось время найти подходящую брешь. Затем он немного осмотрелся в новом для себя веке, прежде чем направился к своему человеку. Сейчас он никуда не торопился, голод всегда при нем присутствовал, но он настолько сросся с чувством жажды, что не имело значения, как скоро он краткосрочно её утолит: его голод неиссякаем, это бездонная дыра, и даже если он обдурит мальчишку и сразу поглотит его душу, то очень скоро снова захочет есть. Через три минуты непрерывного звонка трели, дверь, наконец, открылась, и на него уставился молодой мужчина чуть ниже его роста — для него все равно мальчишка, ни один человек не сравнится с ним по возрасту — сонно поправляющий прямоугольные очки на своей переносице. Лохматые светлые волосы с мелированными на солнце полосками спадали на его плечи крупными кудрями. Горло спереди было обмотано бинтом, но демон прекрасно знал, что тот скрывает. Доказательство, что их встреча не была чужим сном. — Здравствуй, — сказал демон и, решив, что вежливости на сегодня достаточно, уверенно прошел внутрь маленькой квартирки, не снимая ботинок в прихожей и принимаясь по-хозяйски оглядываться по сторонам. Обстановка выглядела бедной, но не настолько, чтобы усомниться в финансовых реалиях его контрактора. Пастельные стены с узорами на обоях, широкий диван, стоящий напротив не зажженного камина, громоздкое дубовое бюро с разбросанными во все стороны рукописями. Творческая обитель ничтожного создания под сенью Господа. Он заметил полное отсутствие икон, свечей, в книжном стеллаже не нашлось и библии. Сонный мальчишка недоуменно на него пялился, то открывая, то закрывая рот, явно пытаясь подобрать слова либо поцензурнее, либо помягче, чтобы не спровоцировать незваного гостя. — Ты… кто? Он обернулся через плечо. — Демон, — просто ответил он и указал на собственный кадык. — Фея, если тебе нравится больше, хотя меня это несколько… оскорбляет. Я не настолько низок. И не настолько хрупок, как описывает фольклор. Мальчишка удивленно распахнул глаза и от неожиданности такого откровения подпрыгнул. Все его эмоции читались как на ладони, и подобное очень быстро стало пресным. Входная дверь захлопнулась. Розовый солнечный луч упал на подоконник, в приоткрытое окно вдохнуло раннее лето тысяча восемьсот девяносто шестого года. Такой была их первая встреча наяву. Никола дал ему имя Клод. «Раз тебе все равно, как тебя звать, хочу, чтобы тебя звали как Клода Моне, обожаю его пейзажи, как-то я был в Париже и видел одну его картину вживую, — сказал он, выводя его имя на краю листа рукописи старательным вытянутым почерком. — Но если хочешь, фамилию можешь подобрать себе сам». Сам контрактор настойчиво просил называть себя «Никки» вместо чопорного и еще больше тщеславного «господин» или рабопленного «хозяин». «Мы с тобой, в общем-то, на равных, я вообще думал, что ты придешь за мной только тогда, когда я поставлю финальную точку в своем романе. А ты вот. Тут. Пришел зачем-то сейчас. Контролировать скорость моего написания? Ну ты и педант. А еще у тебя какой-то акцент, похожий на французский. Ты что, действительно француз?» — добавлял он, неуклюже пытаясь предложить то чай, то засохшее печенье, притворяясь радушным и гостеприимным хозяином дома. Французом Клод, разумеется, не был. Его вообще нельзя было причислить ни к одной национальности, хотя корни его воплощения уходили в то, что в нынешнее время называлось Латинской Америкой. Клод пришел раньше подходящего срока лишь для того, чтобы чем-то себя занять, пока время их договора не истечет. Возможность свободно путешествовать по людскому миру выпадала ему не слишком часто, потому что обычно он в ней не нуждался, только когда выходил на охоту, либо когда его призывали. Заниматься воровством душ из-под носов жнеца также было выше его достоинства. Никола оказался чересчур болтливым. Ему не столь давно, в мае, исполнилось двадцать девять лет, и свою книгу он писал последние лет восемь, когда увлекся слухами и наблюдением за знаменитым графом Фантомхайв. — Ему было всего одиннадцать, когда он получил графский титул, и об этом не слышал разве что глухой, особенно много об этом разговаривали в Оксфорде в то время, — увлеченно рассказывал он, демонстрируя ему тем же вечером дня их знакомства все свои многочисленные наработки за долгие годы работы над романом. — И я как дурак увлекся всем этим, когда однажды встретил его лично. Компания Фантом быстро стала ведущей в своей отрасли. Я и сам большой фанат их продукции. Ну, знаешь, игрушки, сладости, даже духи. Маленький мир этого человека был наполнен коллекцией горьких кроликов «Фантом» в разных образах, конфетами в красивых обертках в серванте на кухне и принадлежностями для чистописания. У ног потерся черный кот, оказавшийся соседом и питомцем его контрактора. Рококо, сокращенно Рокку, ничем не походил на роскошный стиль конца восемнадцатого века, кроме с-видного завитка тонкого хвоста, всегда заискивающе поднятого вверх. Кот его совершенно не боялся, и Никола постоянно этому удивлялся: «Он меня-то не особо любит, с чего бы тебе ему нравиться?» — Поэтому ты пишешь любовный роман об этом графе с его дворецким и продаешь свою душу за его распространение и публикацию? — поинтересовался Клод, выгибая одну бровь и проводя пальцами по шершавой поверхности бумаги. Бумага была дорогой, качественной, а чернила и вовсе не потеряли цвет спустя столь продолжительное время. Он цеплялся взглядом за буквы, пытаясь найти в них что-то особенное. Что-то такое, за что человек был готов отдать свою душу. — Изначально это не задумывалось как любовный роман, я не перекладываю с больной головы на здоровую, — горячо возразил Никола. — Я хотел написать увлекательную историю про бизнес-интриги и то, как подросток вроде графа с помощью своего верного слуги справлялся со всеми трудностями. Это было что-то вроде забавного хобби. Я собирал вырезки из газет, слухи светского общества, даже немного нарушал субординацию на работе… Не знаю почему, но я был попросту одержим этим. Это… Это давало мне сил жить дальше, даже когда жизнь становилась невыносимой. Отчасти Клод мог понять это жалкое человеческое чувство, но в той же степени он считал подобные слова слабостью. Он не любил слабых людей, бесцветных и полных пустоты, с которыми интереса к существованию не прибавлялось. Никола Холл оказался очень острым на язык, но подходил под категорию самых нелюбимых для Клода личностей — ноющих идиотов. Поэтому Клод очень быстро принял свой самый равнодушный облик, заняв позицию безучастного наблюдателя. — А еще с тебя картинки, — вдруг поменял тему Никола, хлопнув по столу. — Ничего не знаю, но из своей души я выдавлю максимум выгоды. Я хочу красивый твердый переплет с великолепным разворотом, серебряной нитью и по иллюстрации на каждую главу. Причем иллюстрации должны быть эстетичными, но не в духе Ренессанса или каких-то классических художников, понятно? — Ты еще даже не дописал свою книгу, — Клод сделал неопределенный жест ладонью и разом собрал все разбросанные листы, а потом разложил их в порядке эволюции. Наработки за восемь лет поражали своим воображением и тщательным подходом к делу. Это человек был по-настоящему одержим. — Так как история о гениальном подростке превратилась в дешевый любовный роман? — Он не дешевый! — как легко велся мальчишка на его провокации, таким манипулировать было бы сплошной радостью, не будь это так скучно. — Я наполнил его глубоким смыслом! — И все же? Никола сердито смотрел на него, иногда крепко стискивая зубы. Клод надменно разглядывал его в ответ, пытаясь что-то отыскать в этом ребенке. Здравый смысл, инстинкт самосохранения или что-то в этом духе, но не находил ни первого, ни второго. Этого дитя — мужчину — можно было бы сравнить в некоторой степени с безумцем, и хотя на какое-то веселье или деликатес рассчитывать не приходилось, Клод был рад, что разнообразия ради среди власти, богатства и воскрешения мертвых, чего он делать конечно же не мог, а просто мастерски дурил людям головы, он заключил этот договор. — Это случилось пять лет назад, — тише и смущенно продолжил Никола, поднимая кота на руки, словно тот мог оградить его от неловких объяснений за собственные желания. — После пожара в восемьдесят девятом граф какое-то время не отсвечивал и о нем даже перестали писать в газетах, когда он внезапно вернулся и… вернул себе всё, что потерял за это время. И всегда с ним был его верный дворецкий. Пять лет назад пришел в Королевский архив по какому-то делу, а потом неоднократно посылал своего дворецкого с разными поручениями. Я там работаю последние десять лет. И однажды… Я спросил его. Спросил, почему он столько лет служит Сиэлю Фантомхайву. Вопрос вырвался быстрее, чем я успел его осознать, знаешь, так бывает, у людей, когда они волнуются. Хотя, наверное, раз ты демон, то не знаешь. В общем, когда люди волнуются, они делают необдуманные поступки. Говорят те вещи, о которых предпочли бы молчать. Вот и я сморозил подобную вещь. Я не знал, какой ответ хотел услышать. Дурацкое любопытство, как же сильно я корю себя за него! Я знал всегда, я много болтаю, и мне это часто выходит боком, так случилось и тогда, понимаешь? — Ты и правда чересчур много болтаешь, — Клод сосредоточился над рукописями. По правде говоря, его не волновали корни такой бурной фантазии и спросил он больше для составления своей логической цепочки, чем из желания погрузиться в чей-то внутренний мир. — Что он тебе такого ответил? — Ничего существенного. Он сказал, что для своего господина он преданный дьявольски хороший дворецкий, и меня это зацепило. Зацепило то, как он это сказал. — Никола перебрал кошачью шерсть между пальцами. Морда с влажным носом ткнулась в его ладонь и вцепилась зубами в зону между указательным и большим пальцем, но тот и бровью не повел. — Конечно, я надумываю. Он отмерял вес своим словам, говорил прямо и без двусмысленности, но что-то изменилось в его взгляде, когда он подумал о графе. Слепая преданность. Я бы даже назвал покоренностью. Я не верчусь среди таких, как я, мне обычно там не по себе, и с мужчинами у меня как-то нормально не складывалось, поэтому я не могу назвать себя опытным или подкованным в этом вопросе, но я бы не назвал то, что увидел влюбленностью, да и, на мой взгляд, тогда влюбиться в своего пусть уже и восемнадцатилетнего лорда было бы несколько… Но вообще, раз уж на то пошло, поставь передо мной десять натуралов и одного гея, я не найду никого гомосексуального кроме меня самого. Одно время я ходил на литературные встречи Оскара Уайльда, пока он не влип в тот большой скандал. Его любовник — такой придурок, как можно было не ценить Оскара? Он же славный парень, хоть и напыщенный индюк. — Не знаю, о чем мне стоит поинтересоваться больше, о том, что в твоих словах дворецкий все-таки питал чувства к молодому господину или о том, что ты был влюблен в Оскара Уайльда, так его зовут? Кто это? — Да нет же, не такие чувства, ты не понял! И я не был влюблен в Оскара Уайльда! — горячо возразил мужчина, бурно всплеснув руками, — Я просто ходил на его литературные вечера. Он читал стихи, презентовал свой роман «Портрет Дориана Грея». Занимательная книжка, но на мой взгляд немного, знаешь… Затянутая? — Ты считаешь, что ты пишешь лучше признанного писателя, который организовывал литературные вечера? — насмешливо поинтересовался Клод. — То есть ты, аморальный человек, которого интересует чужая личная жизнь, ты пишешь об этом свою рукопись, потому что когда-то позавидовал великим писателям человечества и решил поиграть в творца? И ради этого продал душу? Даже не за то, чтобы кто-то сделал за тебя работу, а просто за минуту славы. Давно я не встречал таких алчных людей. Клод отложил листы, в идеальном порядке по написанию, обратно на стол, усмехнулся и обошел своего беспомощного контрактора, прячущегося за тихо недовольно мурчащим котом. Никола смотрел несколько загнанно, испуганно, будто кто-то открыл его слабые места и выставил напоказ все уязвимости до единой. Сладкая жадная душа приятно щекотала его демонические рецепторы. Не самая вкусная из тех, что он когда-то пробовал, но все-таки с каким-то новым вкусом, который хотелось ощутить на языке. Никола не нашелся, что ему ответить. Сначала он покраснел, потом побледнел, а затем и вовсе позволил коту спрыгнуть с его рук, оставаясь один на один со своим палачом. Скрипнув зубами, он резко повернул голову, отчего Клод отчетливо услышал звяканье висящей на левом ухе сережки. — Еще скажи, что ты меня осуждаешь за это. — Напротив, — Клод позволил усмешке тронуть свои губы. Он не солгал: — Я этим восхищен. — Нашел, чем восхищаться. Человек перед ним отмер, покачнулся назад и, закатив глаза, заторопился на небольшую кухоньку, чтобы приготовить себе обед. Клод уже дал понять, что человеческая еда его не интересовала от слова совсем, но его пригласили составить компанию, и демон не нашел причин отказать, потому что в конце-концов изучал того, кто продал ему душу. — Что за книгу ты все-таки пишешь? — Клод скрестил руки на груди, опершись на дверной косяк и наблюдал на контрактором. — Я понял, что это о графе и его дворецком, сейчас ты подозреваешь какую-то особенную глубокую связь, которую не вписываешь в вашу, людей, концепцию любви. Но что-то не тянет на книгу. Слишком мало вводных. — Почему ты вообще этим интересуешься? — Никола стоял к нему спиной, стучал ножом о разделочную доску. Кот вертелся у чужих ног, выпрашивая лакомство и издавая негромкое мяуканье. Тот отодвигал его от себя ногой и иногда чертыхался себе под нос, когда нож опасно проходился по коже. — Я имею в виду, ты же демон, верно? Зачем тебе знать такие детали? Это не входит в наш договор, поэтому я не понимаю твой интерес. — Еще несколько минут назад ты увлеченно рассказывал мне о своих настоящих чувствах, что вдруг в тебе поменялось? — Твой интерес лишен искренности. Ты просто надо мной издеваешься. — Занятно, что ты смог это понять. — Только идиот бы этого не понял. — Что ж, тогда, выходит, всю свою жизнь я имел дела с идиотами. Никола негромко засмеялся, ловко покрутил нож в руке и ударил лезвием по картофельному плоду. Желтая половина повернулась разрезом вверх и покачалась, пока не остановилась. — Я рад, что мне достался демон с чувством юмора, но меня убивает твой холодный тон. Ты не мог бы добавить немного, не знаю, скажем, эмоций? Клод не собирался добавлять эмоций. Этот человек не заслужил пьесы с его участием, хоть и удостоился пары усмешек. К тому же, Никола Холл был настолько эмоциональным сам по себе, что не нуждался в настолько же эмоциональном собеседнике. О Клоде этот человек узнал из байки, ходившей среди простолюдин. Лесная фея похищена пауком и поймана в его паутину, и тот, кто спасет ее, удостоится исполнения одного единственного желания. Нужно было произнести заклинание, чтобы путь к фее открылся, и, пройдя по коридору снов, оставалось только храброму рыцарю спасти бедную несчастную фею. Но храбрый рыцарь узнавал правду: никакой феи не существовало с самого начала, и тот становился кормом голодного паука. Никола запивал свою печаль в одном из пабов Вест-Энда, пропивая остатки своей зарплаты перед новой получкой, когда он разговорился с барменом, которому выдал всю свою историю несчастной любви в лучшего друга. «Я ничтожен, он женат, у него прекрасный сын и очаровательная дочка, его жена — замечательный человек, у них есть домик в Ливерпуле, и он приезжает ко мне раз в месяц-два, чтобы убедиться, что я еще не наложил на себя руки. Я пишу ему письма, но не все из них отправляю. Я столько раз хотел признаться ему в любви. Он знает, что я неправильный, представляешь? Знает, знает, знает. Меня бы сослали в Тауэр за это, просто потому что я такой, какой я есть. Мама хотела, чтобы я тоже женился, как он, но она умерла раньше. Возможно, будь она жива, я бы все-таки нашел женщину и стал бы нормальным, как все». Бармен спросил его в ответ: «Если бы у тебя было одно желание, то ты бы выбрал стать нормальным?» Никола горько сжал в руках стакан с дешевым виски и спросил в ответ: «Это желание вообще осуществимо?» Демоны сведущи. Демонам не сложно узнать человеческие страсти. Всего-то найти по крупицам информации того, кто передал из уст в уста тонкий перешеек между миром живых и миром мертвых. Демона может призвать кто-то с недюжинной силой воли. Иначе демон не клюнет, он не маленькая безмозглая рыбка, согласная есть, что дают. Разве что, если это демон молодой, неискушенный душами. Юный, неопытный, не контролирующий свой голод и похожий на черную, всепоглощающую звезду. Несмотря на то, что Никола отказался продолжать разговор о своей книге, он всё же вернулся к этой теме довольно скоро и, конечно же, разрешил ему прочитать всё, что было написано за годы. — Глупо, — комментировал Клод, небрежно отбрасывая листы с непонравившейся частью в сторону в противовес собственной педантичности. — Ещё глупее. Ты пишешь так, словно ходишь на костылях. И это ты хочешь опубликовать? Слишком слащаво. Если бы ты был графом, то стал бы ты так обращаться со своим дворецким? Скучно. Нет ни грамма того, что люди называют «химией». Ты — человек, ты обременен социальным статусом, так отчего твой граф так легко воспринимает свое и чужое влечение? Я считал, что в последние пару столетий любовь между человеческими мужчинами — табу, да и ты сам об этом говорил. Никола краснел со стыда, торопливо собирал свои листы, а кот — любящий кого угодно, кроме своего хозяина, очевидно, раз он терся о ноги кого-то вроде Клода с преданностью дворовой собаки, — издавал троекратное укороченное «мяу». — Это же черновики! — жалко оправдывался его контрактор. — Конечно же я буду вычитывать это все, когда буду сводить в единую финальную рукопись! — Ты ведь сказал мне, что скоро закончишь, — Клод остановил поток критики и поправил на лице блеснувшие очки. Дужка щелкнула в его пальцах, и Никола испуганно захлопнул рот. Клод вздохнул. С другой стороны, он хотел получше изучить нынешний человеческий мир и развлечься за чужой счет, так что он не рассчитывал на быстрый контракт. Его человек мог не слишком торопиться, ему так или иначе судьба оказаться в нутре демона. В «желудке» демона, как выразился сам Никола какое-то время назад. Демон оглядел разбросанные листы снова. Возможно, он был слишком жесток, а Никола писал так плохо, потому что никогда никому не показывал свои наработки и попросту не знал, как писать интересно и захватывающе. Клод не любил выполнять работу спустя рукава, только если она совсем была ему не интересна. Ему не предложили ни единой роли, которой он мог бы следовать, поэтому он выбрал её себе сам: он доведет чужую книгу до совершенства, коль ему предначертано за чужую душу её опубликовать, потому что не позволит себе быть причастным к такому убожеству. — Не обманывай хотя бы себя. Все твои листы — это то, что ты хотел опубликовать. — Над характером графа я еще думал, — герои в рукописях были обезличены. Граф и дворецкий. Дворецкий и граф. А все остальные, от слуг до аристократического окружения, имели имена. — Я за идею взял только то, что меня привлекло. Все остальное я выдумал. Я не собирался по-настоящему писать о реальных людях. Поэтому, почему бы выдумке не иметь место быть? — В своем тексте ты словно борешься. С тем, что видел и слышал и с тем, что ты пишешь. Ты пишешь не то, что хочешь. Ты пишешь то, что от тебя требует твоя совесть. Никола промолчал. Часы отмерили пять часов вечера. За окном оказалось еще светло, и душное лондонское лето пронизывало теплом, занося сухой воздух в приоткрытые ставни. Кот куда-то ушел, оставив их наедине, обмениваться равнодушным и яростным взглядом. Клод слышал, как громко и отчаянно билось раненное его словами сердце. Видел, как кровь пульсировала в артериях. Чувствовал движение воздуха, вырывающееся из его лёгких. — Ты продал мне душу за возможность быть опубликованным, но я не хочу даже прикасаться к этим листам. Они отвратительны даже не той формой, в которую ты облек слова, а тем, что они, как говоришь ты, не искренни. Ты пытался использовать чужие приемы, игнорируя свои желания. Ты мог бы с тем же успехом переписать от руки все священное писание, Никола. Всё, что написано здесь, не пустой звук. Это оголтелая бессмысленная тишина. Клод щелкнул пальцами. Рукописи поднялись в воздух, но блик дневного света дал понять, что они держались на тонкой паутине. В камине с треском поленьев резко разгорелся огонь. — Даже не думай, — Никола быстро сообразил что к чему. Он заслонил собой камин. — Нет. Не смей! — Ты не можешь мне приказать, этого нет в условиях нашего договора, — парировал Клод, легким движением руки отодвигая его в сторону. — Нет! Нет! Даже не думай! Ты не посмеешь! — повысил голос мужчина, пытаясь всеми силами его оттолкнуть, но демон стоял как скала под бушующими волнами: неподвижно. Клод, невзирая на крик, постепенно превращающийся в жалкую мольбу, беспощадно бросил часть листов в пламя, что сразу же облизало и обуглило бумагу. Никола кинулся вперед, выставляя руки, словно совсем не боясь обжечься, но Клод его остановил, обхватив под грудью. Еще несколько исписанных листов упало в огонь. Он зашипел, заурчал как сытый дикий зверь и принял в себя ещё. — Что ты наделал! — крик раненого вепря раздался слева, а тело начало обмякать. — Нет. Нет! Нет! Никола зарыдал в голос, как маленький мальчик, потерявшийся на большой площади. Его трясло от ярости и злости. Горькие слёзы ручьем текли из серо-голубых глаз, даже стекла очков испачкались каплями и мешали ему видеть, как восьмилетние труды оседают золой в камине. Когда догорел последний лист и дьявольское пламя погасло, Клод отпустил его. Никола упал на колени, собирая горячую золу руками, не в силах поверить, что всё так легко и просто истлело, словно этого не было вовсе. — Я тебя ненавижу! — прошептал он, продолжая плакать. Никола весь испачкался в золе, которую рассыпал себе на колени, когда пытался прижать к груди. — Я тебя ненавижу! Клод ничего не чувствовал, когда смотрел на эту сцену. Ни укол совести, ни укол сожаления не пробились сквозь его толстый панцирь, демонам такие эмоции не ведомы, а Клод всегда был первоклассным дьяволом. Стоило чужим натужным всхлипам немного стихнуть, как Клод, перешагнув через словно уменьшившееся от горя тело, достал чистый лист из аккуратной папки в ящике бюро, положил его на столешницу. Небрежно сдвинутые писательские принадлежности с грохотом упали на пол, испугав кота, сочувственно подошедшего узнать, что произошло и почему его человек так горько плакал. Рядом с листом Клод положил перо, а затем вернулся к Николе, грубо дернув того за плечо. Заплаканный и смотрящий на него с дикой неудержимой ненавистью Никола выглядел как никогда прекрасно. — Сядь и пиши. Не тот отвратительный текст, а то, что ты действительно хочешь написать прямо сейчас. Никола безучастно опустился на стул и сжал в кулаке перьевую ручку. Скрипнув зубами, он, утирая слёзы, вывел первую строчку, облачаясь в личину графа Фантомхайва: «Всё, что я могу сказать о нем, это то, что я хотел убить его, как только мне представилась бы возможность».

Интерлюдия

Они жили как соседи. Клод никуда не ушел, не вернулся обратно в свою темень дожидаться, когда будет поставлена финальная точка, и он выполнит свою часть договора, чтобы немного утолить свой бездонный голод. Они почти не разговаривали, и Клода это вполне устраивало. Никола писал. Каждый день, гонимый внутренними, а не демоном снаружи. А Клод видел, как в раз изменился человек, который в первую встречу засмеивал свой страх как мог и выдавливал гостеприимную улыбку. «Мне достался демон с чувством юмора. Это, конечно хорошо, но…» — где-то в этих словах прослеживалась уже зарождающаяся привязанность, которую Клод обрубил на корню. Теперь Никола Холл его ненавидел. Ненавидел всеми фибрами своей горькой жадной до признания души, и держался только на чистом упрямстве, чтобы не выставить Клода вон. Даже если и попытался, у него ничего бы не получилось. И они оба это знали. Взяв отпуск на работе, Клод выяснил, что тот работал в Государственном архивном управлении, за свой счет, Никола заперся дома, и его жизнь превратилась в однообразную рутину, за которой Клод почти не следил в свободное время от проверки рукописей. Никола начал много спать. Своё горе в виде потерянных наработок он выплакал всего за несколько дней. На новых листах остались высохшие следы слёз в виде шероховатости и круглых смятых деталей и поплывших черных чернил. Он всегда писал черными, а правки сам себе вносил синими. Они сливались. Правки Клода оставались неизменно алыми, будто он писал их чужой кровью, потому что после короткого обсуждения каждого эпизода Никола чувствовал слабость и огромную усталость. Клод говорил ёмко и по существу: «Ты крайне эмоциональный человек, но тебе не хватает экспрессии». «Если ты пишешь от первого лица, то изволь проживать всё то, что чувствует твой герой для большей достоверности». «Знаешь, как писались античные мифы? Их выдумывали. Ты не должен писать что-то, исключительно полагаясь на знакомую тебе реальность». Никола поздно просыпался и с трудом вставал с постели, садился писать; когда начинала болеть спина, то брал перерывы вздремнуть в течение дня от пятнадцати минут до часу; после дремоты он заставлял себя хоть что-то съесть, а затем снова садился писать, пока мозоль на среднем пальце не решалась разныться. Когда за окном темнело ближе к десяти из-за засушливого лета без дождей, он забирался на свой диван и иногда снова плакал, как маленький мальчик, оставшийся без маминой юбки. В чем-то, по сути дела, так и было, считал Клод. Чужая мать умерла несколько лет назад, и больше никого у Николы не осталось, кроме того самого друга, в которого он был влюблен. Зато Клоду понравилось быть редактором. К своему удивлению, он быстро влился в роль безжалостного литературного критика, который с легкостью доводил до нервного тика своими комментариями и претензиями. Для того, чтобы соответствовать роли, Клод перечитал труды Сэмюэла Джонсона, Иоганна Грумбера, Николая Чернышевского и Шарля Сент-Бёва, помимо множества других. Он впечатлился эстетизмом Фредерика Лефевра, где критик делился впечатлением о прочитанном прекрасном и собирался эти впечатления передать дальше, тем самым разграничивая произведение и саму критику. Демон разделял понятие эстетики, особенно если это касалось понятия души. То, во что он превращал душу Николы, подходило под его вкус куда больше, чем то, с чего они начали своё знакомство. День повторялся за днем, совершенно не меняясь. Никола никогда не забывал покормить кота, поменять ему воды или почистить лоток, но совершенно не следил за своей гигиеной. Он мог днями не мыться, не менять постельное белье, забыть о том, чтобы помыть посуду или подмести пол. У него не было сил, и Клод считал то жалким оправданием собственной лени, что, вероятно, было свойственно всем людям на свете. Поэтому Клод, если возвращался из филиала Британской библиотеки в Западном Йоркшире, где он полюбил проводить время из-за меньшего количества людей, вероломно скидывал его с дивана, открывал настежь все окна и отправлял умываться, есть, убираться, после чего Никола, совершенно обессилевший, валился обратно в своё смятое лежбище и засыпал, за день такой перезагрузки не написав ни строчки. Иногда Никола вставал по ночам и вместе с рукописями уходил на крышу. Обычно он ждал ясного ночного неба и сидел там на голой черепице у дымохода, отчего его светлые волосы легко пачкались в серой саже, и крупные кудри под её тяжестью, становясь жирными и некрасивыми, сильно расправлялись почти до самых лопаток. Клод тенью следовал за ним, чтобы обязательно проверить написанное. Они все также разговаривали только по следам написанных строк и никогда больше не пытались заговорить о чем-то другом. Никола высматривал звездные созвездия и рисовал их краем перьевой ручки в углах листов. Клод считал это расточительством бумаги, но если его контрактор желал тратить больше личных средств на ресурсы для написания, то это было его правом. Он не собирался ни помогать деньгами, ни делать какую бы то ни было лишнюю работу, что не входила в условия их договора. Так они прожили почти целый месяц, пока накопленные дни отпуска Николы не исчерпали себя, и ему не пришлось вернуться в архив. Клод, будучи педантом и, откровенно говоря, чистоплюем, не мог позволить, чтобы его контрактор хоть как-то его позорил, а потому проследил за тем, чтобы ничто не выдавало в нем того странного состояния, в которое Никола вошел, когда сгорела часть его сердца. — На самом деле, если это ускорит процесс написания твоей книги, то ты можешь уволиться. Ведь после ты всё равно умрешь, и работа тебе в любом случае не понадобится, — сказал Клод, когда они вместе покинули крошечную квартирку, и Никола еще раз подергал ручку, проверяя, точно ли он правильно повернул ключ в замочной скважине и закрыл дверь. Он уже хотел заново вернуться и проверить, не горел ли камин, который он зажигал прошлой ночью, потому что ночь выдалась холодной, но Клод остановил его. Они вместе спустились на первый этаж, Никола поздоровался с управляющей, Клод просто вежливо ей кивнул, и пожилая женщина заулыбалась от крупиц человеческого внимания. — Если я не буду работать, то я просто-напросто умру. Не от голода или чего-то такого. Я просто наложу на себя руки, когда ты отвернешься. Ты съешь мою душу, ведь я свою часть договора не выполню, счастливый уйдешь в закат, а я буду навечно несчастен, если после смерти меня хоть что-то будет заботить. Меня будет что-то заботить? — Я не интересовался у мертвых, — качнул головой демон. Никола безразлично пожал плечами и вместо этого спросил: — Я покормил Рококо? — Твой кот питается лучше тебя. — Значит покормил, — удовлетворенно подытожил Никола и шагнул на улицу, щурясь от рассеянного сквозь туман солнечного света. Время едва перевалило за шестой час утра, июль после жаркого июня оказался слишком дождливым, но сегодня с утра распогодилось достаточно, чтобы не брать с собой громоздкий зонт. Сначала на станции они ждали поезд, который отвез бы их вглубь города до удобной остановки дилижанса, а затем, набившись в карету и вынужденные стоять вплотную, ехали вниз по улицам куда-то в сторону Темзы. Дорога от дома до архивного управления занимала неприлично много времени, и Клод, в такой давке, считал это неоправданной тратой, но отчего-то Николе нравилась долгая дорога. — И ты проделываешь этот путь каждый раз? — спросил Клод с сердитым придыханием, когда кто-то на выходе толкнул его, и он плотно прижался к своему компаньону. Тот, отведя взгляд, негромко ответил: — Я представляю в голове музыку и рисую фантастические сюжеты и картины. У меня хорошая фантазия, которую ты разгромил в пух и прах, между прочим. Никола на него не смотрел, и Клод заметил, как из-под волос торчал покрасневший кончик уха. Это дитя не выносило близости другого мужчины, потому что было глубоко одиноким, подумал Клод. Со вступлением в силу поправки Лабушера находить «себе подобных» стало намного сложнее, а сам контрактор, похоже, и вовсе никого не искал. За то время, что они провели вместе, Клод ни разу не видел кого-то постороннего в чужом доме, не говоря уже о свидании или о чем-то подобном. — Стоит отдать должное, сейчас твои тексты стали приемлемы, — хмыкнул Клод, и Никола все-таки на него посмотрел: недоверчиво, осторожно и несколько неуверенно. Мужчина хотел было что-то сказать, но снаружи кони так громко заржали, а дилижанс тряхнуло, и он, не удержавшись за сиденье кареты, вцепился в плечо Клода, еле устояв на ногах. — Ты пойдешь со мной прямо на работу? Тебя не пустят, — Никола остановился у забора, поправил на себе рубашку под жилетом, снял из уха серьгу и убрал в нагрудный карман. Протерев очки тряпицей, он нацепил их на нос и теперь был готов начинать свой рабочий день как самый обычный человек. Его горло было обмотано платком, чтобы никто не увидел печать и не обвинил его в оккультизме. В свое время на вопрос, можно ли сделать печать незаметной, Клод ответил отказом. — Если бы я был человеком, то меня бы не пустили, — возразил Клод. Никола устало сощурился и махнул рукой, пуская всё на самотёк. — Как хочешь. Только напомни, зачем ты вообще со мной пошел? — Пытаюсь понять, зачем ты вообще тратишь на это своё время. — Это называется «человеческая жизнь». Если тебе такое неведомо, то это твои проблемы, знаешь ли. — Никола сверился с карманными часами. Клод заметил, как стрелка дошла до без четверти восемь, а значит у них оставалось несколько минут, чтобы покурить. Никола одолжил тонкую сигару, пощелкал кремнием зажигалки, и теперь от них пахло некрепким табаком. Мимо проходили люди, и почти с каждым из них его контрактор здоровался. Табак всасывался в кровь медленно, а лёгкие неприятно саднило. Клод считал курение бесполезным занятием и медленной формой самоубийства, как и распитие алкоголя, только от алкоголя и наркотиков люди получали хотя бы удовольствие и их мышление краткосрочно менялось в состоянии опьянения. Курение же просто горчило на языке и оседало где-то там внутри смолами. Клод курил чаще всего за компанию, чтобы не выделяться: с его лицом вышмундированного военного было бы странно, не найдись у него кожаного портсигара. Никола в какой-то момент закашлялся, не особо удачно затянувшись, но никак не прокомментировал. Когда ветер разнес последний пепел, он сложил окурок в пачку, забрал у Клода из рук его собственный и, спрятав поглубже в сумку, кивнул в сторону больших резных дверей. Работа кипела, архивные жуки трудились в слаженном механизме, который, по наблюдениям Клода, держался на одном честном слове. Он целый день ходил за контрактором по пятам, и окружающие люди делали вид, словно так и задумано. Очень скоро с ним тоже начали здороваться, будто тот всегда здесь работал. Никола перестал удивляться на третьем или четвертом человеке и в какой-то момент проявил неслыханную наглость: начал использовать демона как своего ассистента. Тому было настолько скучно, что он позволил себе играть роль носильщика то чистой бумаги, то ящиков с канцелярскими принадлежностями, то мог на одной руке удержать стопку из двадцати толстых дел. Работа шла валом, особенно после образования комиссии Исторических рукописей. Обо всем этом Клод черпал информацию от Николы: тот, оттаяв, начал проводить ему что-то вроде экскурсии, и демон был вынужден признать, что рассказывает он лучше, чем пишет. В обеденный перерыв вокруг Клода собрались любопытные зеваки, чтобы узнать, кто он, откуда и как давно с ними работает. Никола отказался помогать, увлеченный обедом. Клод просто сидел напротив него в столовой, сторонясь всякой человеческой трапезы. Ложь лилась предсказуемо легко: так было всегда. Он умело плёл паутину фальшивых слов, ни разу не сбиваясь и не путаясь в своих словах. Никола наблюдал за ним: демон это чувствовал. Ел, поглядывал, иногда все-таки вставлял пару слов вроде «Вы бы помягче с ним, а то еще струсит и убежит». В семь вечера их встретило небо, готовящееся облачаться в сумеречный наряд. Работа расшевелила контрактора, и теперь тот выглядел бодрее и веселее, чем накануне. Он снова начал с ним разговаривать, причем еще так, будто ничего не случилось и он уже простил за причиненную боль. — Самое лучшее, что могло произойти, так это то, что я поймал тебя с первого раза, — сказал кто-то, когда Никола, заметив незнакомого Клоду человека, практически побежал обниматься, не стесняясь пронырливых взглядов. Никто не удивился, и Клод решил, что такое поведение воспринималось как данность. — Оззи! — горячо воскликнул Никола, целуя его в обе щеки, не в силах сдержать радость от встречи со старым другом. Клод сразу понял в чем дело. Этот человек был тем самым, в кого его контрактор когда-то безбожно влюбился.

Акт II.

Если и был человек, способный увлечь Николу Холла больше, чем его книга о любовной драме графа с дворецким и демон, живущий по-соседству, то это, вне сомнений, был Осборн Шварц. Осборн Шварц тридцати пяти лет от роду проживал последние десять лет в Ливерпуле, но часто выезжал в силу военной службы куда-то дальше Англии. Так, в Германии, он познакомился со своей женой Герберой в девичестве Байльщиц. В последствии у них родилось двое детей, и вторая дочь едва ли не стоила его избраннице жизни из-за обильного послеродового кровотечения. Жизнь девушки спасти удалось, но теперь ей никогда не суждено родить третьего ребенка. Впрочем, в этом не было никакой необходимости. Он представлял собой кареглазого брюнета высотой шесть футов и двадцать семь дюймов, широкоплечего, с крепкими руками, орлиным носом и строгим профилем. Они с Николой познакомились также около десяти лет назад, когда тот еще учился в Оксфорде, а Осборн оказался там проездом во время расследования, потому что прежде чем с головой окунуться в лоно разведки, он работал в Скотланд-Ярде и расследовал неприятное дельце неподалеку. Никола находился в критической ситуации из-за посягательств на своё тело со стороны старшего брата его на тот момент близкого друга Харрисона Арроу, младшего сына баронства Арроу. Осборн не только помог сохранить Николе свою честь, но и сурово наказал обидчика, и после этого у них завязалось общение. Для Клода то звучало как слезливая история любви, рассказанная за выпивкой в шумном пабе, вот только возлюбленными Осборн с Николой никогда не были, хотя мистер Шварц определенно знал обо всех неправильностях своего товарища и относился к ним с удивительной снисходительностью, относя это к разряду «После тридцати вся дурь из головы обязательно вылетит». На период визита своего друга Никола полностью забросил писательство: Осборн приехал на целых две недели, традиционные ежеквартальные две недели, когда они проводили время только вдвоем, выпивали, шатались пьяные и дурные по Лондону, гоняли сточных крыс и геройствовали, пугая и детей, и прохожих. Клод остался без приглашения в этот замечательный тандем. Осборн как-то напрямую, он был ужасным правдорубом, спросил: — Никки, это твой любовник? Я впервые вижу, чтобы в твоем окружении был мужчина, хотя, вообще-то, ты любишь мужчин, с твоих же слов. Это произошло в пабе в день их встречи, недалеко от гостиницы, где остановился Осборн. Никола не поехал в ту ночь домой, понимая, что в противном случае он не встанет на работу, а оттого решил набиться к другу, справедливо считая, что Клод может оставить их и заниматься своими делами. Клод, весьма недовольный тем, что никто не поинтересовался его мнением, сперва сначала так и думал, молча уйти, но в конечном итоге остался за кулисами, чтобы наблюдать за жизнью его подопечного. Это могло помочь ему в редактировании книги, потому что он лучше узнавал контрактора и как автора, и как обычного человека. Никола на вопрос смутился, сделал большой глоток эля из пивной кружки, громко её поставил на стол, из-за шума в пабе этот жест не получил внимания, и резко отрубил: — Нет! После еще одного глотка он добавил: — Я его терпеть не могу! На третьем глотке Никола смягчился: — Он просто мой сосед! Хозяйка так подняла ренту, что пришлось искать кого-то. Женщина с мужчиной вне брака жить не может, та-а-ак не принято, поэтому в моей жизни появился Клод. У него с деньгами тоже всё не ладится, но жить с ним… можно сказать приятно, — он сделал неопределенный жест рукой, не подозревая, что герой его рассказа подслушивал их в углу зала, стараясь понять вкус пива и разбиваясь о скалы человеческого менталитета. Его нос щекотали самые разные запахи, но ни один не будоражил его голод. Всё, на чем он концентрировался, это терпкость и приторность захваченной им души. — Он чистоплотный и не выносит грязи. Заставляет меня убираться, когда я почти-что мертвый. Его обожает Рококо, и честно, Оззи, я совершенно не понимаю за что! Он, что называется, душный, понимаешь? Ду-шный! Я буквально живу с открытым окном и днем и ночью! Ты ему слово, он, с непроницаемым видом, лекцию в ответ. А ещё, ещё, он теперь видите ли редактор моей книги! Никола замолк, посерьезнел, глядя на то, как Осборн над ним посмеивался. Тот подозвал официанта и попросил повторить по кружке эля. Тот вернулся меньше чем через минуту: длинный чек приветствовался в любом заведении. — Ты даже мне свои наработки не показывал. «Закончу и прочтешь, закончу и обязательно прочтешь», — процитировал Осборн. — А он чем чести такой удостоился? Я даже несколько ревную. Клод наблюдал. Наблюдал за всеми эмоциями, что промелькнули на лице его контрактора. Его лицо — открытая книга. Клод легко угадывал на нем радость, смущение, печаль, боль. Так и сейчас он прочитал в этой книге трепет, смешанный с грустью. В отведенном взгляде — легкое стеснение и вину. — Скажешь тоже, — тихо ответил Никола. — Он без спросу. А потом… «Расскажет или нет?» — подумал Клод. Это не их общий секрет, и Клода бы не задело, расскажи Никола об их, в человеческом эквиваленте, конфликте всему миру. Он мог бы выйти на улицу, прилюдно расплакаться, подойти к каждому прохожему и начать жаловаться, показывая на свои окна пальцами. Демон мог бы посмотреть на эту картину даже с толикой веселья на такое безумство, но Никола всё ещё оставался вменяемым человеком. — Что случилось «потом»? — не дождавшись продолжения фразы, Осборн боднул своей кружной чужую и заинтересованно хмыкнул. — А потом заявил, что научит меня правильно писать, и он гениальный литературный критик. И заставил меня переписывать всё с нуля. Осборн засмеялся, и Никола завороженно на него смотрел с нежной улыбкой, трогавшей его губы. Клод отпил немного пива и утвердился в собственной догадке: только слепой и глухой не заметит, насколько Никола влюблен. Значит знал и Осборн, потому что тот не выглядел ни слепым, ни глухим, ни, даже, идиотом, что дорогого стоило по меркам мнения Клода. — И ты ему это позволил, — отсмеявшись, сказал Осборн. — Все-таки вы любовники. Не представляю, при каких иных обстоятельствах можно подобное позволить. — Мы не любовники, — раскраснелся Никола. — Сказал же, нет. — Поэтому он за тобой таскается, как щеночек, а ты не снимаешь шарфик, поди, засосы прячешь. — Оззи! С характеристикой «таскаться как щеночек» Клод категорически не соглашался, но никак свое недовольство выразить не мог, если хотел остаться незамеченным. Людей в пабе становилось всё больше и больше, голоса перебивали друг друга, звенели кружки, официанты порхали между столами и у стойки как изящные бабочки. Сквозь темные узкие стекла виднелись люди, курящие снаружи. Пахло табаком, пивом, иногда чем-то более крепким. Начинало толпиться так много народу, что Клод разглядывал беседующую пару друзей за головами. Они говорили. Говорили, обсуждая новости последних месяцев среди того, о чем не успели написать друг другу в письмах. Потом говорили, гуляя по ночным улицам Лондона, пряча звенящие бутылки за пазухой жилетов. Говорил больше Никола: о рукописи, о своей работе, о коте и, к удивлению Клода, много-много о самом Клоде. В ту ночь Никола остался ночевать на полу в номере своего друга, а утром с больной головой от похмелья отправился выполнять свои рабочие обязанности. Клод, наблюдавший за ними всю ночь, оставил их под утро. Он вернулся в квартирку вдалеке от центра Лондона у железнодорожной станции, пока никто не видел почесал за ухом кота, занял место на диване и еще раз воспроизвел в памяти первоначальный вид рукописей, что он сжег. Теперь всё становилось на свои места. Изначально книга предполагалась особенным признанием в любви между строк, о котором объект воздыхания узнал бы уже сильно после того, как душа писателя оказалась бы поглощена. Сейчас текст изменился. Сам того не зная, Клод сжёг чью-то любовь. Присутствие Осборна раздражало. Внимание всегда являлось чуждым Клоду, он наоборот его всячески сторонился и был демоном обособленным, необщительным и сухим. Скупость на эмоции проявлялась в виде постного лица, холодным расчетом и нежеланием притворяться, если того не требовала ситуация. На контрасте безумно эмоционального Николы ему было в самый раз находиться в энергосберегающем режиме. Но присутствие постороннего человека нарушало выстроенный быт. Это не сказалось на чистоте квартиры, но сделало Николу рассеянным и слишком энергичным. Он не писал. Он танцевал вместе с Рококо на руках, пел песни на маленьком балкончике, играл на древнем расстроенным пианино, который обещал хозяйке настроить или вызвать мастера еще со времен, как сюда въехал; он брался за каждое дело и бросал на полпути. Клод, как «сосед» отдувался: Никола умолял попробовать каждое из блюд по новому рецепту и расстраивался, когда демон отвечал скупым «нормально», хотя на самом деле вовсе не различал вкуса. Мужчина рисовал, пачкал всё в краске, задерживался после работы, ходил пешком несколько ярдов от архива до гостиницы с другом. Позволял себе пить алкоголь. Пьяного Николу Клод буквально возненавидел. Он много ныл, жаловался и плакал о своих невзаимных чувствах, даже если выпивал совсем немного. Это было жалко, глупо и противно, слушать нечто подобное. Клод каждый раз уходил на полуслове, громко хлопая дверью, а возвращался, когда дыхание контрактора становилось мерным, а присутствие — едва ощутимым. Так он понимал, через связь их печатей, что мужчина засыпал. На руках и при переодевании на бедрах Клод замечал свежие красноватые полосы порезов от скальпеля, но ничего не говорил, а сам Никола никогда не поднимал эту тему. Очень редко они достигали высшей точки взаимопонимания: придерживались нейтралитета и не лезли друг к другу с бессмысленными вопросами. В день отъезда Осборна Никола напился особенно сильно. Выпало на выходной день, чтобы они могли вдоволь нагуляться, и домой контрактор вернулся глубоко за полночь, едва перебирая ногами. Клод сразу решил уйти. Ему всегда было чем заняться в такие моменты: он наслаждался ночным городом, выискивал жнецов и затевал разминочные драки, а, бывало, подбирался поближе к реальным прототипам книжных героев «Невозможного. Неосуществимого» и изучал их повадки, чтобы в дальнейшем выдать свои конспекты и наблюдения Николе, а также убедиться, действительно ли те любовники. Клод привык делать всё в совершенстве, начиная от выполнения своей части договора, заканчивая оттачиванием любой вещи, за которую он брался. Притворившись литературным критиком и редактором, он хотел, чтобы работа, которую писал Никола, была безупречна. Только безупречный книжный труд он мог опубликовать и пустить в мир, зная, что это будет и его след тоже, хотя об этом кроме него больше знать никто и не будет. — Не уходи, — привычно попросил Никола, поймав его за руку. Вместо громкого энергичного голоса раздался тихий и почти отчаянный. Красные будто бы заплаканные глаза уставились на него в немой мольбе. Это никогда не действовало на Клода, не подействовало и сейчас, но сегодня Никола был особенно настойчив: — Клод, тебе жалко что ли? Побудь сегодня со мной. Не то, чтобы я о чем-то многом тебя просил. Мне просто… У меня больше никого нет. Кроме Оззи и тебя, у меня больше совсем никого нет. А я ему никогда не признаюсь, что уже давным давно предал нашу дружбу. Я обещаю, я не буду больше плакать, рассказывать тебе что-то, просто посиди рядом. Это вроде бы тебе посильно. Ты же мой демон. Мой контрактор. Я понимаю, этого нет в условиях нашего договора, я понимаю, понимаю, правда, но, пожалуйста. От такой жалостливой просьбы уйти захотелось еще сильнее, но Клод, пересилив себя, все-таки остался. Он и сам не знал почему. Его редко о чем-то просили столь проникновенно. Никола бы принял его отказ, как принимал до этого. Клода не принуждали и давали право выбора. Положа руку на сердце, его это совсем немного подкупало, но он никому и никогда в этом не признался бы. — Первый и последний раз, — сдался он. — Но если будет следующий раз, я уйду. И теперь ты снова должен вернуться к рукописи. — Да-да, — Никола слабо улыбнулся, но искренне обрадовался. Он приластился к его руке, прижав его ладонь к щеке и глупо прикрыл глаза, пьяно покачнулся и цепко сжал. — Я допишу, я обещаю. Я и сам очень-очень хочу поскорее закончить. Мне невыносимо жить. — Ты обещал, — примеряя на себя равнодушный голос, напомнил Клод, отходя назад и убирая руку. Никола усмехнулся и прошел вперед, на ходу небрежно разуваясь. Клод сдвинул обувь на свое место, дюйм к дюйму. — Я помню, помню. Никола засмеялся, покружился, напугал кота громким шагом и рухнул на свой любимый диван. Клод вздохнул и отправился за ним, сел рядом и подтянул к себе начатую книгу. Виктор Гюго, «Отверженные». Толстый том удобно лежал в длинных пальцах. Никола подтянул к себе альбом, устроился спиной на его плече и разбросал свои волосы из хвоста, щекоча ему шею. Рисовал он просто ужасно, и его рисунки выглядели абстрактно и криво. Он пользовался акварелью и недорогой гуашью, а Клод потом заставлял его отмывать. От Николы слабо пахло перегаром, его глаза постоянно слипались, и он то и дело ронял голову то на один, то на другой бок. Своё обещание он держал, они не разговаривали до тех пор, пока свечи не стали шипеть, готовясь погаснуть. — Как ты относишься к сексу с человеком? — спросил Никола, запрокинув голову назад и смотря на него уже осмысленным и протрезвевшим взглядом. Клод, поменяв ноги друг на друге, скосил на него взгляд из-под очков. — Прости? — Люди в твоем вкусе? У тебя есть типаж? Это для тебя приятно? — продолжал спрашивать Никола, не меняя своего положения. Клод немного озадаченно моргнул: такого прямого и настолько прямого вопроса он не ожидал. Но очень быстро сообразил, чем вызван подобный интерес. — Ты хочешь использовать меня как утешение? Никола заулыбался. К ним на диван со свободной стороны запрыгнул кот, пролез под руку и устроился у Клода на коленях. Они выглядели как счастливая уютная пара, если не знать, что один из них жертва, а другой — палач. — Возможно. Но это не точно. Я еще не определился, — он закусил губу, не сводя с него пронзительного взгляда серо-голубых глаз. — Ты красивый. И ты мне напоминаешь его. Я сто лет не делил с кем-то постель. Так что я периодически думаю об этом. Клод сделал для себя вывод: всё ещё пьян и не отдает себе отчет в том, что говорит, путая мысли и голос. Демон сдернул с него шарфик и прикоснулся к своей печати на чужом горле, Никола от неожиданности ахнул и покраснел, словно то была какая-то чувствительная зона. По сути так и было. — Я равнодушен к плотским утехам, — просто сказал Клод, склонившись над его лицом и оскалившись, демонстрируя острые зубы. Никола шумно сглотнул. Вот так выглядит маленькое насекомое, застрявшее в его паутине. — Тебе нечем меня завлечь и нечем удивить. Ищи себе другое утешение. — Я недостаточно сексуален? Клод признавал: его контрактор привлекателен и хорош собой. Худое тело с выпирающими костями, красивые длинные волнистые волосы, точечные мелкие родинки и бледные веснушки на плечах выглядели недурно. Он обладал четко выраженной маскулинностью: широкими плечами и очень узким тазом. Высокий рост, заметные скулы, острый кадык, длинный изящный изгиб шеи, который стал бы отличным полотном для его укусов. Будь Клод чуть более молодым, а душа контрактора — желаннее, то он не отказал бы в удовольствии провести вместе ночь. Но между ними могли существовать только деловые отношения, без тени любой формы сближения. Никола продолжал ненавидеть его, даже если простил за самоуправство. Но все-таки, даже выверенный план и четкие принципы дали осечку. После отъезда Осборна Никола всё своё свободное время посвятил рукописям. К середине августа он написал уже треть от запланированного сюжета и теперь не просто безропотно принимал все комментарии Клода, а ярко и живо с ним спорил. Они цеплялись языками из-за каждой мелочи. Никола отстаивал своих героев, отстаивал своё видение сюжета, утверждал, что автор он, а не Клод, иначе их контракт вообще теряет всякий смысл. Они бросались друг в друга предметами, пока кот не начинал истошно орать, прекращая тем самым войну. После Никола безудержно смеялся, а Клод поправлял очки, поражаясь сам себе: куда-то делась его прежняя безэмоциональность. Квартира стала обрастать вещами, которые Клода по каким-то причинам нравились. Они стали часто сидеть вместе. Никола рисовал нечто похожее на графа и дворецкого из своей истории, а Клод читал или книги, или газету. Когда Клод уходил на свои прогулки или разминки, то невольно гадал, сколько листов будет исписано к его возвращению. Заставят ли его сегодня принимать участие в трапезе. Облюбует ли его колени кот. Осенью стало холоднее, отчего Никола чаще разводил камин, кутался в любимом пледе его почившей матушки и обязательно накрывал Клода краем. Клод неоднократно повторял, что ему неведомы ни холод, ни жара, но Никола кивал головой и делал так, как сам хотел. Имя Осборна между ними угасло. В печальные дни, когда Никола не мог встать с постели, Клод сбрасывал его на пол и говорил, что приготовил завтрак. После Никола промывал рот с мылом, потому что на вкус еда по человеческим меркам казалась отвратительной. Но он пробовал всякий раз, когда Клод готовил ему. В слишком веселые дни Никола гулял по крыше, высматривал звезды в маленький телескоп, который когда-то давным давно подарил дедушка, и пел. Клод в такие моменты не уходил, наблюдал, видел, что именно так люди черпают вдохновение, чтобы творить. Никола хватал его за руки и вынуждал с собой танцевать. Клод умел танцевать только степ, потому что ему нравился идеально выверенный ритм и четкость движения ног. Никола в свою очередь двигался более плавно и мягко. Иногда пытался научиться у Клода степу, но вечно путался и пытался носом влететь с четвертого этажа на брусчатку. Порой они будили соседей, и Клод улаживал все проблемы, а потом Никола с чистой совестью садился за бюро и начинал писать. Клод настроил ему пианино, и они вместе показали его хозяйке дома. В честь этого в сентябре она снизила Николе арендную плату на один месяц, хотя он отказывался. Клод спросил его, откуда у него деньги на столь приличное жилье, если зарплаты у клерков на самом деле крошечные. Никола рассказал, что в Эдинбурге у него есть дом детства, который он сдавал тоже в аренду. Дом находился недалеко у моря, за городом, в маленькой деревне. — Если захочешь, я тебе покажу. И море, и деревню, и звезды над морем. Они красивее, чем здесь, там не так много света. Хотя, ты демон. Наверное, ты видел и другое звездное небо, и еще что-нибудь, и тебя этим не удивить. Все накопленные за годы жизни истории постепенно покидали демоническое тело. Контракторы редко интересовались его прошлым, а Клод и сам не горел желанием что-то рассказывать, но однажды Никола вскользь спросил, и тот ему ответил. Истоки Клода проходили из Южной Америки и, если то можно было назвать рождением, родился в джунглях Амазонки как божество-паук, которому в приносили в жертву младенцев, девственниц, еще не прошедших половое созревание юношей-калек и стариков. На его алтарь пролилось много крови, много людского горя и сожалений. Сплетенный из их веры в паучье чудовище, Клод обрел себя, и с каждой жертвой приобретал собственную идентичность. У него было множество имен, разбросанных по всему свету: Дзёрогумо в японской мифологии, к примеру, потому что когда-то на корабле его принесло и к островам восходящего солнца. Возраст Клода насчитывал несколько тысячелетий, он много путешествовал по миру, постепенно становясь самостоятельным, не зависящим от чьей-то веры, что делало из него настоящего демона, способного на многие чудеса. Первую душу он вкусил после того, как другой демон, еще более старый, первородный, возможно даже павший с небес, научил его этому. Душа — это то, что можно отдать только добровольно, либо выкрасть в момент, когда человек расстается с жизнью, вверяя себя в руки Господа. Вместо Господа на самом деле душу забирали жнецы, но кого это волновало. Первая душа навсегда запомнилась Клоду. Пожилой человек пожелал стать бессмертным, и Клод лишил его смертности. Когда прошло всего два десятилетия и все дорогие сердцу этого человека умерли, тот попросил снова сделать его смертным и воссоединить с ушедшими. Клод подарил ему иллюзию об их воссоединении и съел его душу, наполняя себя диковинным вкусом, не сравнимым с людскими молитвами, плотью и кровью. С тех пор Клод пожирал всякого, кого заманивал в свои сети. Он пробовал души без разбору, но никак не мог утолить свой голод. С каждой поглощенной душой тот словно разрастался ещё больше. Что-то внутри него требовало: ещё, ещё, ещё, пока весь мир не будет пожран им, пока в мире не останется ни одного живого человека с душой. Он конкурировал с другими демонами, в то время их гуляло много, и жнецы открыто истребляли его род. Всё это он рассказывал Николе каждый раз, когда тот спрашивал о его прошлом. Никола никому не поведал бы об этих потертых старых рассказах. Прошлое давно рассыпалось в труху, перестало его волновать. Даже если бы контрактор кому-то рассказал, его слова восприняли бы как увлеченную фантазию несостоявшегося гениального писателя. К тому же, срок жизни Николы отмерялся строчками на дорогой бумаге. Его конец был предопределен в тот самый момент, когда бармен за стойкой поведал ему байку о заблудшей фее в лапах паука. Стоило ему только поверить в неё, как врата в Эдем для него закрылись, и всё, что его ждало — бездна демонического нутра. Никола в ответ рассказывал о себе, хотя, судя по лицу, не был уверен, что Клоду интересно его слушать. На удивление Клоду оказалось интересно: за всё время его жизни у него не было настолько длительных и близких с человеком контрактов, он обычно не знал ничего большего, кроме имени и причины, на которую человек шел к нему на сделку. Никола Холл родился в конце мая в тысяча восемьсот шестьдесят седьмом году и был единственным ребенком в семье. Его мать родила его рано, в свои семнадцать лет. Воспитывался только дедушкой и мамой, об отце ничего не слышал. О нем никто никогда не говорил, к нему относились с долей презрения. Однажды он подслушал разговор мамы и деда, из которого узнал, что его отец был какой-то важной шишкой, а с мамой у них случилась спонтанная связь. Дедушка маму простил и внука обожал, так что Николе не на что было жаловаться. Он поступил стипендиатом в Оксфорд на исторический факультет, где спокойно учился. Его первая любовь — Харрисон Арроу, чей брат пытался изнасиловать его, — женился, когда девушка, обещанная ему в жены, забеременела от него раньше срока. Никола принял эту измену и удар судьбы стоически, проблема ведь была не в Харрисоне, а в нем самом. Тот, кто любил мужчин и был отвергнут миром — сам Никола. В качестве воздаяния за причиненную боль судьба свела его с Осборном, и он сдружился с ним и его женой. Никола присутствовал на крестинах старшего сына и являлся крестным отцом маленькой дочки. Когда Осборн предложил ему эту почетную роль, он расплакался от счастья, что его настолько любили и ценили. Дедушка умер, когда Николе исполнилось четырнадцать лет, мама — когда ему не было ещё двадцати трех. Она сгорела в огне болезни, оставив ему в напоминание дом, где они счастливо жили втроем. Друзей Никола, ближе Осборна и Герберы, так себе и не завел. Перебившись парой интрижек и нарвавшись только на предательство и насилие, Никола выбрал аскетичный образ жизни, одержимость образами графа Фантомхайва и его дворецкого Себастьяна Михаэлиса и собственные рукописи, куда он скидывал всю свою неполноценность и невостребованность. Его судьба не была ни трагичной, ни слишком печальной, как, допустим, у того же графа Фантомхайва, потерявшего в роковой день и родителей, и собаку, и всю прислугу, что знала его с детства. Он и сам иронизировал на этот счет, за что Клоду его в принципе нравилось слушать: Никола смеялся над своим горем и улыбался в лицо любым трагедиям даже в такие, как они называли меж собой, «печальные» дни. Никола поделился и тем, что врач на его жалобы о настроении и суицидальных мыслях выписал ему новомодный диагноз «маниакально-депрессивный психоз» и «устойчивое расстройство личности истерического типа». Ему посоветовали массаж для лечения женской истерии, на что Никола послал к черту всю викторианскую медицину. Клод тогда впервые на эти слова рассмеялся, будто он был живым человеком.

Интерлюдия

Он поцеловал его, потому что слегка выпил. Это был последний вечер на крыше, который они могли провести без теплого пальто. Он поцеловал его, потому что, очевидно, хотел этого, и ничто не могло ему помешать. Это была целиком и полностью его инициатива, а Клод просто плыл по течению. Они снова танцевали, потому что этого захотел Никола, и у Клода не было причин отказываться, даже если его лицо оставалось все таким же невыразительным и строгим. По сути дела, всё их взаимодействие строилось на том, что Клод не видел причин его прекращать. Никола поцеловал его импульсивно, впрочем, он всё делал импульсивно, даже писал так. За вечер он на одном дыхании переписывал уже написанное, вносил свои правки поверх правок Клода, а потом дожимал тремя-четырьмя исписанными листами мелким косым почерком. В другой же день он с трудом выдавливал из себя сто-двести слов, потом откладывал лист, оправдываясь, что у него нет вдохновения, и уходил играть на пианино или рисовать. Ещё в свободное время Никола, на подъеме энергии, обожал гулять и домой возвращался уставший с другой железнодорожной станции, до куда доходил пешком. Его поцелуй был фейерверком во рту. Внезапным, острым, будто подожженный фитиль у ракеты. Еще секунду назад они танцевали под его песни, а в другую — Никола прижался к нему всем телом и, обняв за шею, прижался к нему губами, испуганно жмурясь и ожидая отвержения. Клод знал, что его использовали только как утешение многолетней боли. Знал, и впервые за долгое время своего существования был не против быть использованным подобным образом. За время, проведенное вместе, душа Николы обогатилась разными эмоциями и стала немного счастливее в его компании, отчего приобрела новые вкусовые оттенки. Сексуальная удовлетворенность должна была дополнить блюдо, и Клод притянул его к себе в ответ безо всякого сожаления. Домой они ввалились в очередной тысячный раз напугав кота, что всё равно любил больше Клода, чем родного хозяина, вытащившего его из-за горы мусора и выкормившего молоком из пипетки. Одежда сыпалась клочьями: из Клода вышел плохой терпеливый и нежный любовник, да и сам Никола вряд ли нуждался в нежности. На них двоих только узкий диван из горизонтальной плоскости, поэтому Клод скинул на пол все доступные ему подушки и плед. Никола, не разрывая грубые кусачие поцелуи, толкал его на пол вслед за собой, опускаясь на колени, чтобы ощутить твердую опору и не рухнуть в порыве чувств. Клод тянулся за ним, и ему предоставилась возможность увидеть картину, как Никола торопливо скидывал с себя рубашку. Клод помогал ему в этом, а стоило животу перед его лицом оголиться, как больно укусил, вызвав у своего почти-что любовника откровенный стон. — Мне нужно это, мне нужно, — Никола, заходясь на эмоции, часто повторял и путал слова. Он склонился к его лицу, схватив Клода за щеки и уставился на его губы, на секунду забыв, о чем говорил. Клод заметил маниакальный блеск в его глазах, вдавил ногти в оголившуюся кожу, и Никола опомнился: — Мне нужно, для сцены, в книге. Я решил, что между графом и дворецким обязательно должна быть подобная сцена. — Глупый способ меня обмануть, — Клод прибавил к своему голосу несколько бархатистых ноток, он всегда так делал с жертвами, которых решал намеренно соблазнить. — Ты пишешь что-то возвышенное, что-то за пределами животной похоти. Если так хотел переспать со мной, то придумал бы оправдание получше. Оно никчемно. Колени Николы уже болели от упора в ковёр даже в брюках, в отличие от него спина и бедра Клода чувствовали себя прекрасно на полу и в окружении подушек. Никола тихо засмеялся на его замечание, поцеловал, укусил в ответ и взглянул на него впервые сверху вниз. — Ты снова меня критикуешь. В следующий раз стань чьим-нибудь дворецким. Таким, знаешь, молчаливым, холодным, каким я тебя знаю, но подчиняющимся каждому капризу, каждому слову. В следующий раз попробуй эту роль. Я бы хотел взглянуть на тебя в ней. Клод грубо схватил его за бедра и потянул вниз, позволяя себя оседлать. Никола возбужденно уставился на него: пускай в его жизни давно не было никакой близости, он прекрасно помнил, что нужно делать. Воспоминания переплетенных тел жили в его голове, и Клод хотел раскопать их, освежить в памяти, а еще лучше растерзать и заменить настоящим. Демоны — жуткие гордецы и собственники, которые не могут кому-то быть лучше и ярче них. — Я скорее поражен, — Клод укусил его в плечо, и Никола всхлипнул от боли. Он снял с себя очки, отложил их в сторону, на диван, и Никола, потупив взгляд, сделал тоже самое, хотя для него это означало необходимость пристально и близко вглядываться. — Ты пишешь без похоти, хотя сам крайне похотливый человек. — Ложь и провокация! — расхохотался Никола, и кто-то из соседей постучал им сбоку. Клоду было плевать, кто и что о них будет думать, разберется с этим позже. Никола же вообще не обратил на это внимание: слишком весело и хорошо ему было. Лизнув его прямо в печать под кадыком и сорвав очередной стон, Клод с раскрасневшимися глазами облюбовал изгиб шеи под свои творения клыками. Его ладонь забралась под ткань брюк и оттянула их вниз, чтобы нащупать ещё не отреагировавшую на святотатство плоть. Никола замычал себе под нос что-то, поерзал на его коленях и снова попытался как маньяк засмеяться в самый неподходящий для этого момент. — Грубее, — томно просил он, пропуская короткие черные пряди сквозь пальцы и подставляясь под новые отметины. — Прошу тебя, грубее, сделай мне как можно больнее, это доказательство, что я живой, что я еще что-то чувствую. Я так боюсь в те «печальные» дни, что я больше ничего не почувствую, Клод, а боль хоть как-то отрезвляет. И он был грубее. Он подчинялся каждому его стону, всхлипу и мольбе, пока на грани боли ласкал его рукой и избавлял от остатков брюк и нижнего белья. Он уже представлял наперед, как овладеет этим телом, прорвется в горячее, человеческое и живое нутро и добьет до изнеможения и сдавленного, почти влюбленного «Клод». Когда-то ему всё равно было на то имя, что ему дадут, потому что обычно никто ему вот таких имён не давал. Все заканчивалось, не успев начаться. Сейчас же он бы не вынес приступа ревности, если бы услышал вместо своего имени «Осборн». Никола качался на его бедрах, держась за его плечи и закусывая губы, чтобы не стонать слишком громко в голос. Печать на его кадыке горела: Клод знал, потому что тоже самое происходило и с его правой рукой. Тело сжалось в судороге, и белесые капли упали ему на расстегнутую рубашку. Никола стыдливо почти рухнул, поддерживаемый его руками, на бедра и спрятал свое лицо под растрепанными волосами в чужое плечо. — Меня никогда так не ласкали, — признался он полушепотом. — Однажды было ртом, но чтобы я так от руки — никогда. Даже от своей. Откровение из его уст казалось прекрасным. Клод поцеловал его, чтобы в слюне найти крупицы души, а затем укусил до крови в шею и слизал выступившие капли. Никола захныкал, но ни слова не сказал против. Ему это нравилось. Теперь душа была готова к употреблению, оставалось только дописать саму книгу. Но это дело времени, которое по обыкновению в приятном месте пролетит незаметно, и он не успеет сойти с ума от голода при такой близости. Пока что ему будет хватать таких аперитивов. Его пальцы не сразу протолкнулись внутрь. Дома по щелчку нашелся разве что медицинский вазелин, и понадобилось время на подготовку, прежде чем Клод был бы готов взять его со всей своей скрытой под холодной маской страстью. Никола глухо стонал ему в ухо, всеми силами пытаясь приласкать в ответ, потому что не хотел оставаться в долгу, но у него буквально выходило из рук вон плохо: его пальцы дрожали, с трудом растирали капли естественной смазки. Зато, стоило ему ощутить себя готовым, он сам оседлал его, со всей силы вдавив пальцы в плечи. Это была не самая лучшая близость Клода за всю его жизнь, но он всё равно отнес её к категории «блаженно», потому что только так он мог описать то, во что превратилась душа Николы по его вкусовым предпочтениям. Тонкие капли крови стекали вниз по спине и по грудной клетке, оставляя после себя светло-розовые следы. С каждым толчком он ощущал нездоровый жар, разливающийся по телу и, самое главное, ни разу не прозвучало чужое имя. Только «Клод», и снова «Клод». Они повторили. На утро, на следующий день, через день, сделали это не только дома, но даже в архиве. В их уютную рутину добавилась страсть, где Клод служил утешением, а Никола — закуской.

Акт III

Переход от октября до ноября выдался слякотным настолько, что Никола вечно мочил ноги и оставлял лужи в прихожей из-за таявшего снега с ботинок. Клод ругался на него одними многозначительными взглядами, и пристыженный контрактор-любовник убирал за собой ботинки на ненужную газету. Тогда Клод смягчался и кипятил воду, выливал в таз, и они вместе садились на диван перед камином, пока Никола отогревался. Его пальто было тонким и лёгким, не подходящим для наступающей зимы. Люди хрупкие, они боятся даже легкого ветерка. Никола говорил: — Когда мы заключили контракт, я думал, что успею закончить до зимы. И я бы успел, если бы кое-кто не бросил все мои наработки в камин. Клод на этот выпад не повел бровью, переворачивал страницу «Морского волчонка» и безапелляционно замечал: — Но тебе ведь нравится то, что ты пишешь сейчас, намного больше, чем то, что сгорело, — он давал паузу на осмысление, Никола кутался в материн плед, в котором та провела последние дни своей жизни, край тянул на Клода, это стало привычкой. А потом, когда любовник унимался, заканчивал: — Тот роман ты писал годами. Этот заканчиваешь меньше, чем за полгода. После того, как они начали спать вместе, у Николы открылось второе дыхание, и их рутина стала состоять из редких «печальных дней», головокружительного для человека секса, совместных трапез, где хотя бы один из них обычно жалел, что садился за стол, и проведенных часов за бюро, где исписанные страницы начинали подниматься в высокие стопки. — «Никки», — вдруг однажды сказал Никола, когда они собирались на прогулку в его выходной день. Стоило закупиться продуктами для того, чтобы неделю безвылазно сидеть дома, а Клода устраивал размеренный тихий быт. С тех пор как Никола попросил остаться его в первый раз, он больше почти при нем не плакал. — Начни называть меня так. Мы уже не чужие друг другу… человек и демон. Клод называл его или по фамилии, Холл, или Николой из чистого природного упрямства, хотя чаще обращался обезличено, безымянно. Ему, кому концепция имён известна только со стороны, не хотелось вникать в суть взаимоотношений между собой и человеком, поэтому он держал дистанцию. Никола первым начал эту войну, и стал брать его измором. Просил называть его так в постели, потом стал просить обращаться так к себе во время разговоров о рукописи, позже — на постоянной основе. Стоило Клоду хоть как-то упомянуть его имя при обращении, случайно или же нет, Никола перебивал его и снова просил: — Зови меня «Никки», Клод. Меня так все зовут, с кем у меня хорошие отношения. Мне нравится, когда меня так зовут. Жалко, что когда я давал тебе имя, я не придумал чего-то такого, чтобы у него тоже было уменьшительно-ласкательное. Оборону Клод не сдавал, и имя «Никки» так с его губ и не сорвалось ни разу. Никола не расстраивался, а весело шпынял его, за что получал холодный взгляд в ответ, на который тот больше не вёлся. — Я знаю, что внутри тебя демон, — ухмылялся контрактор. Клод вздергивал бровь в вопросительном жесте. — Ты не понял, не в буквальном смысле. Внутри тебя истинный дьявол с кучей, бурей эмоций. Ты их не показываешь, потому что ты — дурак, который боится, что кто-то их увидит. А если показываешь, то только тогда, когда ты слишком уверен в себе. Ну что, я тебя раскусил? После таких разговоров, не опровергая и не подтверждая, Клод затаскивал Николу в постель, и на этом всякая философия относительно самого Клода прекращала своё существование. Никола в свои выходные, если ему требовалось выплеснуть энергию накопленную после «печального дня», вёл Клода гулять. Если мог застать демона. Тот копил наработки по графу Фантомхайву и его дворецкому для финальной редактуры, чтобы добавить живости в отношения героев, но Никола в написании книги теперь справлялся и сам, поэтому он не спешил оповестить его обо всем, что узнал. Узнал Клод о многом за свои наблюдения. О том, что граф и дворецкий действительно состоят в слишком близких отношениях, но демон не был до конца уверен, что это именно любовная связь. Узнал о том, что граф большой сладкоежка, и дворецкий ему потакает за притворной строгостью. Узнал о фиктивных отношениях между графом и его женой, леди Элизабет Мидлфорд. И о многом ещё, что могло бы послужить отличной точкой развития сюжета для выдуманных героев, чьими прообразами граф и дворецкий стали. Только подобная помощь не потребовалась ни в самом начале, ни в дальнейшем, и Клод просто комментировал технику написания, указывал на ошибки в словах или предложениях, вычитывал, ставил свои пометки красной ручкой, пока его разглядывали из-под густой челки за листком бумаги. Однажды Клод достал ему печатную машинку. — Хочешь ускорить процесс, да? Уже больше не можешь ждать? — Никола с сомнением оглядел чудо техники. Он умел ими пользоваться, таких было много на его работе, и при желании он мог бы выпросить у главного архивиста такую домой. Но писал он всегда от руки, словно так лучше передавал свои мысли. Клод честно ответил: — И это тоже. Никола отчего-то разочарованно вздохнул, поднял тяжелую машинку и убрал её вместе с картриджами в угол комнаты. Клод так и не понял, что не понравилось в его подарке. Он слышал от людей, что это удобно и быстрее, тем более вещь становилась повсеместной в обиходе. Настаивать демон не стал, контрактору было виднее, как ему писать свою рукопись, тем более, что почти две трети было написано от руки. Было ясно, что он закончит такими темпами к Рождеству или к Новому году. Клод думал, что было бы лучше закончить к середине зимы, в январе, и тогда уже заниматься печатью и распространением. Ему вспомнилось оброненное в первую встречу «С тебя картинки», и Клод сам начал рисовать в альбомах Николы, крайне быстро обучаясь ремеслу художника. Чуть позже у них появились мольберт, холсты и краски. Граф из истории «Невозможное. Неосуществимое» был двадцатипятилетним длинноволосым блондинистым юношей с яркими голубыми глазами как два больших сапфира с фатальным дефектом: на правое ухо он был глухим, поэтому о своих чувствах дворецкий, коротко стриженный шотландец с зелеными глазами и каштановыми волосами, шептал ему только на левое. Графу и дворецкому специально изменили внешность настолько, чтобы ничего не связывало их с прототипами, но Клод считал, что сама концепция графа и дворецкого неизбежно отнесет их к графу Фантомхайву и к Себастьяну Михаэлису. Клод делал разные наброски для иллюстраций к рукописям, выбирая для себя наиболее подходящие эпизоды, которые почти ему нравились. Никола и здесь находил, в чем поспорить. Теперь уже он критиковал навыки рисования Клода. — Это что за стиль Ренессанса? Клод, мы в девятнадцатом веке живем, скоро уже двадцатый. Нарисуй что-то попроще, с более простыми линиями, с не такими сложными цветами. Не знаю, может тебе стоит изобрести новый стиль, ты же демон в конце-концов. Бога ради, или как там у вас принято говорить, давай без этой вот помпезной классики, ты же не в Лувр свои картины понесешь, а всего-то вложишь в хреновую книгу, — а потом Никола, проходя мимо, целовал его в висок, отчего Клод всегда чувствовал себя недоуменно и странно, и добавлял: — Не заморачивайся так сильно. Это всего лишь человеческая прихоть. Ты не должен так сильно стараться, мне тебе нечем за это доплатить. Они изменили название, добавив еще одно слово. Вышло непохоже на другие книги их времени. «Невозможное. Неосуществимое. Неизбежное». Название у них вызвало множество междоусобных распрей, почти война Алой и Белой розы. Никола настоял на своем. Он автор и имел решать, как назвать своё произведение. Клод капитулировал лишь потому что в этом была своя доля истины. Рококо часто пачкался в краске, и они в четыре руки его мыли в теплой воде в железном тазу. Кот отплевывался, шипел, царапал им обоим руки. После сторонился и не подходил даже за кусочком курицы, если его начинали приманивать. Клод знал, что чужой питомец его обожал, но в такие моменты обожание улетучивалось напрочь. Кот мог не подходить днями, потому что его достоинство было глубочайше оскорблено. Потом крутой нрав представителя семейства грациозных немного смягчался, и возвращалось сладостное перемирие, пока любопытное создание снова не пачкало свою шерсть краской, разнося её по всей квартире. После того, как пианино стало выдавать правильные ноты без фальши, Никола заиграл аккомпанементы к своим песням. Игре на пианино его научила мама, хотя та работала медсестрой в эдинбургском госпитале. Его пальцы порхали над клавишами, выводя причудливые звуки. У него имелось отличное чувство такта, а вот ритм хромал. Клод быстро освоил Шопена, Листа, Шумана и Бетховена. К звукам их бесед и чужому пению добавилась музыка. Теперь они сидели вместе не только на диване, но и за пианино, где играли в четыре руки плечом к плечу. Это случилось в середине ноября. Клод прогуливался в одиночестве по Лондону, впитывая в себя ароматы людских душ и изредка наблюдая за жнецами в работе, когда печать на его руке тревожно зазвенела. За почти полгода нахождения в человеческом мире это случилось впервые, когда его контрактор оказался в настоящей опасности, которая могла бы стоить ему жизни. Первый порыв — не вмешиваться, ведь если контрактор не допишет книгу, то Клод сможет забрать его душу, не выполняя условия их договора. Второй порыв — ринуться туда, куда тянула их связь, потому что начатые истории Клод привык доводить до конца. Выбор оказался очевиден. Тонкая нить между печатями привела его прямиком домой. Никола стоял перепуганный возле бюро и прижимал к себе и заметки Клода, и свои рукописи. Платок, который он почти не снимал даже дома и в выходные дни, был сорван и валялся на полу. Кот громко шипел и вырывался из чьих-то рук. Кроме столового серебра в доме не было никакого подходящего оружия, и Клод незаметно пробрался внутрь клерковской квартирки и приставил тонкий серый нож к чужому горлу. — Мистер Холл весьма гостеприимный человек, так что и вы должны отвечать вежливостью на вежливость, мистер Михаэлис. Незваный гость не вздрогнул, просто выпустил из рук кота и тот боязливо спрятался в ногах своего хозяина. Он пригнулся, грозно заурчал, готовый напасть в любой момент, если визитер шевельнется. — Стало быть, вы тот, кого я ищу, — мистер Себастьян Михаэлис слегка повернул голову, позволяя их взглядам встретиться, и Клод едва не зарычал от гнева и досады. Все стало понятно, как день, и он был шокирован тем, что не заметил этого раньше. Этот демон слишком сильно ассимилировался с людьми. — Мистер Клод Фаустус. Вас ведь так зовут? Глаза гостя загорелись красным, а узкий вытянутый зрачок лишь подтвердил догадки Клода. Он не убрал нож от чужой шеи, но теперь подобная выходка считалась бесполезной. Маленький порез по сонной артерии демона, к сожалению, не убьет. — Никола, — скомандовал Клод, и тот обратил свой взгляд к нему. — Забирай рукописи и уходи. — Я не уйду без… — Уходи, — четко повторил Клод. Сейчас жизнь контрактора была для него в приоритете, потому что от этого зависело, будет ли их договор успешным и не отправятся ли все усилия в топку. Себастьян низко бархатисто рассмеялся. — Как трогательно, — на эти слова нож оставил первый порез, и кровь потекла вниз за высокий воротник черного зимнего пальто. — Мистер Холл, вы вполне можете остаться. Я не собираюсь причинять вам двоим вред. Когда мой старый знакомый жнец сказал мне, что в округе завелся еще один демон, я было подумал, что на моего господина объявили охоту, но стоило мне увидеть вашу печать, как я понял, что ошибся в своих предположениях. В один момент может существовать только один контракт, и я был рад ошибиться. Клод в своих наблюдениях никогда не подбирался слишком близко, поэтому он не знал, насколько притягательна душа Сиэля Фантомхайва. Его устраивала нынешняя жертва, устраивало то, до какой кондиции он довел своё блюдо, а потому он не особо зарился на других людей. — «Жнец»? — осторожно уточнил Никола, и Себастьян снова усмехнулся, мягко двумя пальцами отводя от себя лезвие. Золотистые глаза Клода презрительно сощурились. Он в один шаг оказался впереди своего контрактора, загораживая, но не показывая своего легкого смятения. Для демона позор быть замеченным другим демоном. Не проверить округу на предмет среди подобных. Клод так отвык от общества других демонов, что даже не подумал об этом, к тому же теперь они встречались совсем редко. — Коль вы выяснили, что на вашего хозяина никто не претендует, мистер Михаэлис, стало быть, вам и задерживаться здесь не нужно. — О, а с этим я бы поспорил, — возразил Себастьян и уверенно прошел вперед, оскверняя собой место на их диване. Сердце Николы уже не билось так испуганно, как еще несколько минут назад, и потому он осторожно положил все бумаги обратно на бюро и подошел ближе. Кот, копируя движения своего хозяина, поступил точно также. — Пока я ждал вашего контрактора или же вас, господин Клод, я обнаружил несколько занимательных деталей, и решил с этим разобраться, пока об этом не узнал мой хозяин. Мне кажется, это даже в каком-то смысле милостиво с моей стороны, не находите? — Вы об этом, верно? — спросил Никола, опустив взгляд на рукопись. — Но она ведь не о вас в самом деле. Да, вы меня вдохновили, но… Это просто лично для меня, мистер Михаэлис. — Не только ваш демон наблюдал за нами, но и я позволил немного себе понаблюдать за вами, — мягко возразил Себастьян, подзывая к себе кота. Должно быть, он имел слабость к кошкам, оттого и был настолько мил по отношении к ним. Клод сжал кулаки и невольно стиснул зубы, оскалившись. Его не только заметили, но теперь и он остался в дураках, потому что Себастьян безупречно скрыл своё присутствие. — Поэтому я понимаю примерную суть вашего контракта. Господин Клод помогает вам в публикации и распространении вашей книги, а вы взамен платите за это своей душой. Хотел бы я вам сказать, что это мелочная сделка, да вот только сам когда-то попался на ту же удочку, и теперь я уже почти тринадцать лет играю роль дворецкого. — Это слишком долгий срок контракта, на это не пойдет ни один демон. Вы не выглядите как кто-то, кто стал бы заниматься воровством душ для утоления голода, — Никола неожиданно продолжил беседу, коснувшись руки Клода, словно чувствовал чужое напряжение. — А вы, полагаю, весьма осведомлены, — Себастьян улыбнулся, когда кот, не почувствовав больше угрозы, сделал несколько неуверенных шагов навстречу, а потом остановился, глядя на хозяина и того, кого он считал вторым хозяином. — В некоторой степени похвально. Демоны о подобном рассказывают не часто. — Если бы Клод заключил со мной такой контракт, то я не знаю, кто из нас бы больше пожалел, — неуклюже пошутил Никола. Клод бросил на него сердитый взгляд, и любовник наконец притих. — В любом случае, я всего лишь хочу удостовериться, что эта книга не выйдет в свет, не более того. — лицо Себастьяна приняло «милое» выражение, и Клод испытал невероятное желание врезать по смазливым чертам. — Видите ли, неискушенный читатель сразу проведет ассоциативный ряд, и это может навредить репутации моего господина. Я устраняю любую угрозу подобному. — Но это же всего лишь выдумка. Здесь другие имена, другая внешность, возраст и всё такое, — Никола закусил губу. Клод слышал, как задрожал его голос. Только он мог доводить своего контрактора до слёз, которые лились так легко при правильных обстоятельствах. — Не оправдывайся, — перебить оказалось легко. Клод перевел взгляд гостя. — Они действительно любовники. — Э? — Слово «любовники» недостаточно хорошо описывает наши взаимоотношения, — Себастьян сделал неопределенный жест рукой и слегка сощурился. — Но так или иначе, я не хотел бы допускать даже самую маленькую возможность дать людям сквернословить о моем господине. Ваша книга, мистер Холл, прямая угроза. Конечно, я глубоко уважаю ваш контракт, но, насколько понимаю, для вас не составит труда написать другую книгу и завершить её. Конечно, хотелось бы вообще от темы запретной любви, поскольку корона такое не одобряет, а мой хозяин всё ещё предан короне, к моему сожалению, но препятствовать я не стану. Как я уже сказал, я не могу не уважать чужой контракт. Клод вновь оскалился. Другой демон посягнул на его территорию и поставил свои условия так, как посчитал нужным, хотя смел говорить о каком бы то ни было уважении. Они скрывали свои лица за масками человечности, и спрогнозировать, кто из них сильнее, не получалось. Клод не поглощал души достаточно давно, но этот срок мог как превышать тринадцать лет голодания Себастьяна минимум, так и наоборот. Никола взял его за руку и робко подергал, будто умоляя не встревать в разборки. Одно ясно, он переживал, что Клод может пострадать. Как глупо беспокоиться о своем палаче. — Эта книга должна быть написана в первозданном виде, — Клод был непреклонен. Он держал себя в руках, хотя все внутри кипело от бешенства. Когда-то он уже платил за свою импульсивность и спешку, поэтому изо всех сил старался не поддаться гневу. Гнев ослеплял. — Вы сами, мистер Михаэлис, заявили, что уважаете наш контракт. — Ровно до момента конфликта с интересами моего хозяина, — демон развел руками. — В случае вашего отказа я сожгу ваши рукописи, а затем убью вас обоих. Впрочем, если я убью человека, этого будет достаточно, ведь вы, господин Клод, в накладе не останетесь. — Меня это не устраивает. Я привык от начала и до конца выполнять сделку, которую я заключил. — Я вас прекрасно понимаю! — Себастьян хлопнул в ладоши. — Поэтому и предлагаю компромисс без кровопролития. Разве вас не может устроить такой исход? — Хорошо, — быстро ответил Никола. — Но с одним условием. — Никола, ты сомневаешься в моих силах? Твоя книга будет завершена, а наш договор — выполнен, — прорычал Клод, больше возмущенный на реакцию контрактора. — Не сомневаюсь, но рисковать не хочу, — Никола развернулся к бюро и собрал все листы с собой. — У меня будет только одно условие. Если вы действительно уважаете наш договор. — Никола… — Цыц, моя книга, делаю, что хочу. Клод отступил в сторону, понимая, что крыть нечем, равно как и проявлять характер не за чем. Драка ни к чему не приведет, только убьет все удовольствие, полученное на протяжении договора. Он был не столько растерян, сколько в бессильной ярости. Место, которое было приятным, обернулось скверной другого демона. Книга, в которую он вложил все свои редакторские силы, отправлялась в утиль. А Никола, пойдя на уступки, предал его. — Я бы хотел, чтобы мои наработки хранились у вас. Книгу я почти закончил, и… когда-нибудь, когда это уже не будет касаться вашей репутации, вы опубликуете её. Либо сохраните для себя на память. Для нашего же договора я напишу что-нибудь ещё. Что-нибудь небольшое, Клод. Я… я не буду задерживать тебя больше необходимого. Как ты и хотел, я завершу всё к Рождеству. Себастьян принял все рукописи и еще раз, как и до этого, перебрал их в руках. Поразмыслив, он кивнул. — Пожалуй, это условие я могу выполнить. Милорд как раз хотел почитать что-то новое, главное, чтобы миледи этого не увидела. На этом Себастьян их покинул, и Никола на дрожащих ногах упал на ковер. Ему было ужасно страшно, но Клод не понимал, почему тот так испугался возможной смерти, которую до этого не боялся. Клод взглянул на него с холодным безучастным презрительным лицом: внутри он прятал обиду. — Я знаю, что ты злишься, — Никола поджал губы и чуть не заплакал, но головы не поднял. — Тогда ты знаешь, что я сделаю после этого, — ответил Клод. — Знаю. В тот день Клод ушел и не возвращался до самого Рождества, когда была поставлена последняя точка с помощью печатной машинки. Он не знал как прожил этот месяц его контрактор, и даже когда печать тревожно звенела, назад не возвращался. Его мир не ограничивался Лондоном. Он искал новые души, с которыми заключил бы контракт после того, как съест нынешнего. Клод не испытывал ни сожаления на этот счёт, ни какой-то печали. Всё заканчивается рано или поздно, закончится и этот договор. Тем более его контрактор явно этого хотел. В Сочельник Клод вернулся. Дома не оказалось грязно, как он ожидал, а Никола, словно заждавшись, сидел за бюро и составлял небольшую стопку листов рукописи и прошивал её. — Мне было о чем написать, — сказал он, откладывая рукопись на край стола. — Я рад, что ты вернулся. — Я вернулся за твоей душой, и ты это знаешь, — Клод чувствовал злость за то, как Никола легко отступил с первой книгой. Он не бросил задумку когда был сожжен первый экземпляр, но так легко оставил её, стоило другому демону попросить. — Мне стоит её редактировать? Он чувствовал что-то ещё, но не мог дать этому определение. — Нет, я не хочу, чтобы ты читал её, пока я жив, — мягко сказал Никола. — Я ведь могу заплатить тебе душой первее. — Ты так хочешь умереть? — не выдержал Клод и впервые повысил голос. Обезоруживающая улыбка его контрактора нанесла удар туда, где у человека обычно находилось сердце. — Да. Забери мою душу как можно скорее, Клод. Клод, вновь разозлившись, сделал то, что от него просили с самого начала. Он забрал её больно и жестоко, сам того не подозревая, вместе с чужим сердцем.

Эпилог

Никки умер в канун Сочельника в тысяча восемьсот девяносто шестом году. Его руки были сцеплены в замок, когда он лежал в гробу бледный, бездуховный и не дышащий. На его похороны пришли всего несколько коллег из архива, где он работал, его лучший друг Осборн Шварц вместе со своей женой Герберой и их двумя детьми. Похоронами занимался Осборн, ведь именно он по утру Рождества и нашел тело. Ни кота, ни рукописей в доме не оказалось. Клод держался обособленно. На языке застрял вкус горечи, такой была душа Никки. Она была сладкой и горькой одновременно, наполненная бесконечными сожалениями, страхом смерти и невысказанной болью в те самые «печальные» и «веселые» дни. Он наблюдал, не подходя ближе, потому что не знал, что ему делать, когда он увидел бы тело Никки. Никки был мертв, и Клод сам его убил. Убил вместе со своим именем, которое все же оставил, пока не забудется, забрал его душу, и на какое-то время голод в недрах его паучьего тела утих. Литургия проходила мирно, никто не плакал. Его тело перевезли в маленькую церковь при деревне рядом с Эдинбургом, куда Никки обещал его привезти показать море и звезды. Море и звезды в этих местах и правда оказались очень красивыми. Двери церкви раскрылись, и молодой человек уверенно прошел вперед. Он встал наравне с самыми близкими, хотя они никогда не были лично знакомыми. Он вернул то, что когда-то забрал его слуга: рукописи первой книги. Сиэль Фантомхайв собственной персоной склонился над телом в гробу и слышно для всех прошептал: — Мне очень понравилась ваша история, мистер Холл. И эта, и та, что вышла в печать несколько дней назад. Мне приказано её изъять, но почему-то не выходит, должно быть, происки вашего редактора. Но знаете, мистер Холл, мне правда понравилось то, что вы написали. Себастьян поравнялся с Клодом в тени часовни. Они не смотрели друг на друга, ничего не говорили по началу. Чуть позже Себастьян сказал: — Поглощать контрактора после долгого контракта тяжело даже нам. Клод равнодушно ответил: — Я не испытываю сожалений. К тому же он сам этого хотел. — Могу вас понять, — заверил Себастьян. На гроб было принято кидать горсть земли, но Клод не подошел ближе установленной дистанции. Не хотел, но желал смотреть, испытывая что-то неясное для себя. Гроб хоронили рядом с могилами его матери и деда. Сиэль Фантомхайв тоже кинул горсть земли, а затем направился к нему, держа в руках знакомое Клоду издание. На твердом переплете «Андеграунда» рисовался его собственный абстрактный рисунок черно-красных тонов, который он нарисовал сразу, как только поглотил чужую душу. — Ты читал эту книгу? — спросил Сиэль Фантомхайв. — Никки, — имя сорвалось с губ так легко, словно так было правильно. Клод не стал себя поправлять, Никки бы всё равно этого уже не услышал. — Просил меня не читать её до его смерти. Но когда я съел его, мне просто хотелось как можно скорее закончить свою часть сделки. — Что ж, — Сиэль Фантомхайв вложил книгу в его руки. — Рекомендую тебе ознакомиться. Он развернулся на низких каблуках, щёлкнул пальцами, подзывая к себе своего дворецкого, и зашагал в сторону выхода с кладбища, закончив здесь все свои дела. Демон-дворецкий послушным щенком отправился за ним. Клод проводил их взглядом и перелистнул страницы в книге. Когда гроб засыпало тремя метрами земли, он, не оглядываясь на единственных близких людей для Никки, отправился вперед, зная, что где-то неподалеку видел лавку. Клод проглотил строчку за строчкой всего за час. Это было признание любви к нему, пропитавшее буквы, это была великая любовь человека к демону, променявшая любовь человека к человеку, потому что демон разрушил и клин, и ощущение собственной неправильности чем-то большим. Никки писал в последние недели, дни и часы думая о нём. Он написал собственную автобиографию, где нелинейным повествованием вставлял самые счастливые дни, проведенные с Клодом. Никки закончил свою книгу строчкой «Я счастлив, что я подал душу. Я счастлив, что меня съест демон. Я определенно сошел с ума. Я влюблен в него больше, чем в собственную жизнь». Дочитав до самого конца, Клод снял очки, помассировал глаза и отложил книгу рядом. Положив очки поверх маленькой книги, он встал со скамьи и зашагал прочь. Назад он больше не вернулся.

fin.