Run

В этот раз ночь была слишком темной. Йеджи шла по грязному полу, аккуратно переступая через обломки кирпичей и пустые бутылки. В руке у нее мерцал экран камеры. Красный огонек записи горел. — Привет всем, это снова я, — прошептала она в микрофон на наушниках, стараясь, чтобы голос звучал тихо и чуть взволнованно. — Вы не поверите, куда я сегодня забралась. Это старая фабрика, говорят, тут в восьмидесятых было крупное ЧП, и с тех пор… Она замолчала, прислушавшись. Не то чтобы она действительно верила в местные байки про призраков. Ей нравилась сама атмосфера здания: паутина, трещины на стенах, граффити, кричащие бессмысленными словами, скрип расшатанных металлических конструкций. Но сейчас где то прямо за углом что то шаркнуло. Йеджи замерла. Адреналин, сладкий и знакомый, тонкой иглой прошел по венам. Страх, но не панический, а тот, который она обожала — щекочущий, заставляющий сердце биться чаще, а кожу покрываться мурашками. Она медленно, очень медленно навела камеру в сторону звука. В объективе был только дверной проем. — Кажется, тут не одной мне нравится это место, — шепнула она, и в ее голосе прозвучала не наигранная, а настоящая дрожь. Это было идеально. Зрители обожают такие моменты. Она двинулась вперед, не включая фонарик. Лунного света, пробивавшегося через разбитую крышу, хватало, чтобы не споткнуться. Шаги были ее, но через пару секунд она осознала, что слышит эхо не только от своих шагов. Где то параллельно, в соседнем коридоре, кто то тоже шел. Ровно, не спеша. Йеджи прижалась спиной к холодной стене, затаив дыхание. Шаги прошли мимо и затихли в глубине здания. — Блять, — выдохнула она уже про себя. Руки слегка дрожали от возбуждения. Нужно было решить: уходить, пока не столкнулась лоб в лоб с каким-нибудь бомжом или компанией подростков, или…посмотреть, что это было. Второе всегда перевешивало. Она осторожно пошла на звук, вернее, туда, где он затих. Ее привело к железной двери, которая когда то, видимо, вела в подвал. Сама дверь была сорвана с петель и валялась рядом. Оттуда тянуло сырым холодом и едким химическим запахом, но теперь к нему примешивалось что то еще. Йеджи моргнула, пытаясь понять. Потом поняла. Запах крови. Сердце вдруг заколотилось уже не от приятного страха. «Уходи», — зашептал внутренний голос. Но красный огонек на камере все еще горел. И она, завороженная, сделала шаг вниз по бетонной лестнице. Одна лежала на спине. Мужчина. Его лицо было обращено в сторону лестницы, глаза широко открыты, смотрели в никуда. Изо рта струйкой вытекала темная жидкость. На его шее была глубокая, неаккуратная рана, из которой текла кровь. Над ним, на корточках, сидела девушка. Йеджи замерла. Ее мозг отказывался обрабатывать картинку. Это было не похоже на кино. Это было слишком тихо, слишком грязно, слишком реально. Девушка что то делала руками, быстро, привычно. Вытирала их о темные брюки жертвы. Потом встала. Она была высокая, в черной узкой водолазке и таких же черных джинсах. Ее волосы спадали вперед, когда она наклонилась, чтобы поднять с пола что то длинное и блестящее. Нож. Большой, с широким лезвием, которое теперь было красным. Йеджи почувствовала, как по спине пробежал ледяной пот. Все ее мазохистские фантазии о боли, о контролируемом риске, рассыпались в прах перед этой простой жестокостью. Здесь не было удовольствия. Она попятилась, и ее нога соскользнула с края ступеньки. Она не упала, но подошва ее кроссовка громко шаркнула по бетону, сдирая мелкие камушки. Звук в гробовой тишине подвала прозвучал как выстрел. Девушка внизу замерла. Потом ее голова резко повернулась в сторону лестницы. Свет фонаря, стоявшего на полу, бил снизу, резко освещая ее лицо. Йеджи увидела ее. Ее глаза были невероятно внимательными, как у хищника, который только что услышал тревожный шорох в кустах. Они на секунду встретились с ее глазами, полными животного ужаса. Все произошло за долю секунды. Йеджи, не помня себя, резко развернулась и рванула наверх, в темноту коридора. Ее ноги, казалось, стали ватными, легкие горели, но она бежала, спотыкаясь о мусор, боясь оглянуться. Внизу, в подвале, не было никаких криков «стой». Не было суеты. Только короткий, едва уловимый звук — шаг по бетону. Один. Второй. Спокойный, размеренный, начавший подниматься по лестнице ей вслед. Это было страшнее любого крика. Йеджи ворвалась в главный цех, тот, через который заходила. Света почти не было, только длинные полосы лунного света на полу. Ноги подкашивались, сердце колотилось, громко, предательски. Она не думала, где прятаться, она искала укрытие инстинктивно, как загнанный зверь. Справа был проем в какую то комнату, может, бывшую мастерскую. Она нырнула туда, сразу прижалась к стене за металлической стойкой, с которой свисали какие то ржавые цепи. Из главного зала донесся мягкий, неспешный звук шагов. Твердая подошва по бетону. Шаг. Пауза. Еще шаг. Рюджин не бежала. Она шла. Методично. Йеджи зажала ладонью рот, стараясь загнать обратно хриплые всхлипывания, которые рвались из горла. Слезы текли по щекам сами, горячие и противные. Она зажмурилась, пытаясь стать невидимкой, раствориться в темноте. Шаги приблизились к проему. Остановились. Йеджи сквозь щель между ящиками увидела силуэт. Девушка стояла на пороге, всматриваясь в темноту комнаты. Голова чуть повернута, будто ловит малейший звук. В одной руке, опущенной вдоль тела, коротко блеснул металл. Не нож. Что то другое. Что то тяжелое и неострое. Йеджи сжалась еще сильнее. Ей хотелось вжаться в саму стену. Дышать она пыталась через нос, мелкими, беззвучными прерывистыми вздохами, но воздух свистел в горле, предательски громко, как ей казалось. Она прикусила губу до боли, пытаясь взять себя в руки. Боль, обычно такая желанная, сейчас ничего не значила. Она не успокаивала, а лишь добавляла ужаса. Рюджин сделала шаг внутрь. Ее кроссовок мягко ступил на бетонный пол. Она осматривалась не торопясь, взгляд скользнул по грудам хлама, по пустым полкам. Йеджи видела ее профиль в полосе света из окна. Спокойный, почти отрешенный. И тут Йеджи не выдержала, она, все еще зажимая рот, подавила всхлип. Звук был тихим, но в тишине его было достаточно. Голова Рюджин повернулась к ее укрытию мгновенно. Глаза нашли ее в темноте сразу, без поиска. Будто она знала, где та прячется, с самого начала. Йеджи ахнула и рванулась с места. Не было смысла больше скрываться. Она бросилась вглубь комнаты, надеясь найти другой выход, заднюю дверь, окно, что угодно. Она споткнулась и тяжело рухнула на колени, ударившись руками о холодный бетон. Шаги за ее спиной ускорились. Все еще не бег, но быстрый, решительный шаг. — Подожди, — хрипло выдохнула Йеджи, отползая назад, к стене. — Я…я ничего не виде… Она не закончила. Рюджин уже нависла над ней. В тусклом свете Йеджи разглядела ее лицо в деталях. Красивое, четкое, без единой эмоции. В поднятой руке зажат не камень, а тяжелый монтажный ключ, темный от грязи и старой ржавчины. Йеджи инстинктивно вскинула руки, чтобы защититься. Последнее, что она увидела — это холодные, оценивающие глаза, смотрящие на нее не как на человека, а как на проблему, которую нужно решить. Быстро и тихо. Рука с ключом замахнулась. Йеджи не успела даже вскрикнуть. Оглушительный удар обрушился на бок ее головы, чуть выше виска. Сначала просто яркая вспышка в глазах, потом густой, нарастающий гул, заполнивший череп. Мир поплыл, расползаясь на куски. Ее тело обмякло и безжизненно сползло по стене на пол. Рюджин стояла над ней, дыша ровно и спокойно. Она переложила ключ в левую руку, наклонилась. Двумя пальцами проверила пульс на шее у девушки. Слабый, но четкий стук под пальцами. Жива. Она выпрямилась, оглядевшись. Потом посмотрела на блондинку, лежащую в грязи. На камеру, валявшуюся в стороне, все еще мигающую красным огоньком. Проблема усложнилась. Теперь нужно было думать, что делать дальше. Но сначала нужно было убрать отсюда ее. Сознание вернулось к Йеджи волной тошноты и пульсирующей, оглушительной боли в голове. Мир качнулся, перевернулся и встал на место смутно, как плохо настроенное изображение. Она попыталась пошевелиться, но тело не слушалось. Тяжелая вязкая слабость сковала мышцы. Потом она ощутила давление на запястья и лодыжки. Она медленно открыла глаза. Она была привязана к металлическому стулу. Тонкая, но прочная веревка стягивала ее запястья за спиной, и еще одна — щиколотки к ножкам стула. Шевельнуться было невозможно. Память вернулась обрывками, с жуткой ясностью. Паника накрыла ее. Йеджи дернулась, стул скрипнул по бетону, но не сдвинулся с места. Верёвки лишь глубже врезались в кожу, вызвав острую боль. Эта боль, обычно такая манящая, сейчас была просто сигналом беды, частью кошмара. — А, очнулась. Голос прозвучал негромко, спокойно. Йеджи резко повернула голову, и мир снова заплыл от боли. Рюджин сидела на краю старого деревянного стола, одна нога касалась пола, другая слегка покачивалась. Она уже вытерла руки, но на темных джинсах у колена осталось темное, почти черное пятно. В ее руках Йеджи увидела свою камеру. Девушка изучала ее, нажимая кнопки, глядя на экран. Красный огонек не горел. — Ты что, блогерша? — спросила Рюджин, не глядя на нее. Ее голос был ровным, беззлобным, как будто она спрашивала о погоде. — Искала страшилки для видео? Йеджи попыталась что то сказать, но из горла вырвался лишь хриплый стон. Она сглотнула, чувствуя, как пересохло во рту. — Я… — голос сорвался, она закашлялась. — Я ничего не видела, клянусь. Отпусти меня, я не скажу никому. Я... я вообще не помню, что было. Рюджин наконец оторвала взгляд от камеры и посмотрела на нее. Ее глаза скользнули по лицу Йеджи, по ее растрепанным светлым волосам, по синяку, который наверняка уже расцветал на виске. Взгляд был изучающим, оценивающим. Без злобы. Без ненависти. Это было почти страшнее. — Ты все видела, — констатировала Рюджин. Она положила камеру на стол рядом с собой. — Ты увидела его, меня, а потом убежала. И…записала? — Она кивнула в сторону камеры. — Нет! — выкрикнула Йеджи слишком быстро, отчаянно. — Нет, я…я только зашла, я даже не начала…Огонек горит всегда, когда она включена, это просто… — Я разберусь с картой памяти потом, — перебила ее Рюджин, не повышая голоса. Она спрыгнула со стола и сделала пару шагов к ней. Теперь она стояла близко, и Йеджи могла разглядеть тонкие черты ее лица. Она была действительно красивой. И от этой красоты становилось ледяно внутри. — Пожалуйста, — прошептала Йеджи, и слезы снова потекли по ее щекам, смешиваясь с кровью от ссадины на губе. — Не убивай меня. Зачем тебе это? Я не представляю для тебя угрозы. Я исчезну, забуду это место, забуду тебя. Рюджин склонила голову набок, рассматривая ее, как необычный экспонат. Она протянула руку и кончиками пальцев, холодными и сухими, отодвинула прядь волос с лица Йеджи. Йеджи вздрогнула от прикосновения. — Ты красивая, — вдруг сказала Рюджин, и в ее голосе впервые прозвучали какие то оттенки. Не теплота, а скорее легкое, почти досадливое сожаление. — Глупая, но красивая. И на камеру, наверное, смотришься хорошо. Даже убивать жалко. От этих слов, сказанных таким тоном, у Йеджи все похолодело. — Нет, — замотала головой Йеджи, рыдая уже почти беззвучно, всхлипывая. — Нет, послушай… Ты можешь просто оставить меня здесь, связанную. Уйди. Я сама как нибудь… Ты будешь уже далеко. Рюджин не отвечала. Она отошла назад, к столу, и взяла в руки тот самый монтажный ключ. Она не смотрела на него. Ее взгляд был прикован к Йеджи. Она обдумывала. Взвешивала варианты. В ее глазах не было борьбы, только холодный расчет. — Ты сказала, что не помнишь, что было, — напомнила Рюджин тихо. — Но это неправда. Ты все помнишь. И твоя камера, возможно, тоже все помнит. Два свидетеляэто много. Даже если один из них кусок пластика и электроники. Она положила ключ обратно на стол и вздохнула, едва заметно. Этот звук, обыденный, человеческий, был ужасен в данном контексте. — Такие, как ты, — начала она снова, глядя куда-то поверх головы Йеджи, — всегда говорят «я не скажу». А потом приходит полиция. Или начинают рассказывать подружкам. Или пишут в своем блоге, придумывая красивую историю. Нервное потрясение, амнезия, все дела. — Я не такая! — попыталась возразить Йеджи, но в ее голосе не было уже ни силы, ни убедительности. Была только детская, беспомощная мольба. — Все такие, — парировала Рюджин с ледяной уверенностью. Она подошла к сумке, стоявшей в углу подвала, рядом с темным пятном на полу, которое уже начало впитываться в бетон. Тело того мужчины исчезло. Йеджи только сейчас это осознала, и новая волна ужаса накрыла ее с головой. Рюджин что то искала в сумке, ее движения были точными и выверенными. Йеджи видела сверток темной ткани. Еще один инструмент, на этот раз острый. Она поняла, что разговоры кончились. Теперь будет происходить что то еще. Рюджин закончила с подготовкой. Она подошла к Йеджи, которая забилась в истерике, рыдая и пытаясь высвободиться. — Перестань ныть, — сказала Рюджин безразлично. — Это не поможет. Она не стала сразу использовать нож. Сначала был удар. Резкий, точный удар кулаком в живот. Воздух с хрипом вырвался из легких Йеджи, слезы брызнули из глаз, но крик застрял в горле, превратившись в беззвучный хрип. Боль разлилась горячей волной, сдавила грудь, заставила судорожно ловить ртом воздух. Йеджи закашлялась, согнувшись как могла. И тут, сквозь панику и удушье, сквозь животный страх, она почувствовала это. Теплый разряд, прошедший по нервам вслед за болью. Ее тело, зажатое в тисках ужаса, отозвалось на удар не только болью, но и странным, извращенным удовольствием. Как будто что то внутри щелкнуло, переключилось. Рюджин наблюдала, ожидая новых рыданий, истерики. Но Йеджи, отдышавшись, подняла на нее взгляд. В ее глазах все еще стояли слезы, но паника в них вдруг отступила, сменившись растерянностью, почти изумлением. Она не закричала снова. Она просто смотрела, тяжело дыша, и на ее заплаканных щеках проступил слабый румянец. Рюджин нахмурилась. Это была не та реакция, которую она ожидала. Она ударила снова, на этот раз ладонью по лицу. Звонкий шлепок разнесся по подвалу. Голова Йеджи дернулась вбок. По щеке разлилось жжение. И снова то жгучее удовольствие. Ее тело даже не напряглось в ожидании следующего удара, оно, казалось, слегка обмякло в кресле. — Тебе нравится? — тихо спросила Рюджин. В ее ровном, безразличном голосе впервые появилась трещинка недоумения. Она отступила на шаг, изучая лицо Йеджи. — Мазохистка ебучая... Йеджи ничего не ответила. Она смотрела в пол, тяжело дыша, пытаясь осознать, что с ней происходит. Ее тело реагировало на боль как на долгожданный сигнал, выпуская в кровь эндорфины, туманя сознание. Это было предательством. Ужасным, постыдным. Рюджин медленно провела пальцем по краснеющей щеке Йеджи. Та вздрогнула, но не отпрянула. Ее реакция сбивала с толку, нарушала сценарий. Нужно было сменить тактику. Боль должна была быть другой. Не тупой, а острой, точной, холодной. Она отошла к столу и взяла нож. Тот самый, широкий, который она вытерла. Но сейчас ей не нужно было широкое лезвие. Она достала из своей сумки другой. Он был меньше, тоньше, с острым, как игла, кончиком. Он блеснул в тусклом свете фонаря. Вернувшись к Йеджи, Рюджин присела на корточки перед ней, чтобы быть на уровне ее глаз. Она все еще смотрела с тем же интересом. — Ты странная, — констатировала она. — Я таких не встречала. Большинство плачут, умоляют, вырываются. А ты просто принимаешь. Интересно, до каких пор? Йеджи увидела блеск лезвия. И все то темное, предательское удовольствие мгновенно испарилось. Это была другая боль. Боль, которую она не любила. Ей нравилось давление, удары, синяки. Не это. — Нет, — вырвалось у нее, и в голосе снова зазвенел чистый, животный страх. — Подожди, только не нож. — А что, есть разница? — спросила Рюджин тихо. Она поднесла кончик ножа к тыльной стороне ладони Йеджи, прижатой к спинке стула. Не давя. Просто касаясь холодным металлом. — Боль ведь тебе нравится. Вот она. И она провела. Быстро, легко. Тонкая линия проступила на бледной коже. Сначала это была просто царапина, почти не больно. Потом жжение. Острое, жгучее, неприятное. Не та боль, что греет изнутри. Йеджи вскрикнула, но это был крик отвращения, а не того странного принятия. Она дернулась, пытаясь отодвинуть руку, но веревки держали ее намертво. — Где карта памяти от камеры? — спросила Рюджин, глядя, как по руке Йеджи стекает первая капля крови. Ее голос был все таким же ровным. — Я…не помню, — прошептала Йеджи. — Врешь, — мягко сказала Рюджин и провела еще одну линию, параллельно первой, чуть глубже. На этот раз боль была острее, яснее. Йеджи закусила губу, чтобы не закричать снова. Слезы выступили на глазах, но теперь это были слезы от боли, которая была ей неприятна, которая не приносила того удовлетворения. — Ты вынула ее? Спрятала? — продолжала Рюджин. Кончик ножа теперь замер на внутренней стороне предплечья. — Говори. Иначе будет хуже. Йеджи поняла. Рюджин видела ее реакцию. Видела, что тупая боль была для нее наградой, а не наказанием. И теперь она искала другое. То, что заставит ее страдать по-настоящему. И она нашла. Йеджи смотрела на острый нож, на холодные глаза над ним, и знала, что все только начинается. Йеджи больше не могла молчать. Боль от порезов была холодной и чужой, она не приносила того облегчения, что удары. Она цеплялась за вопросы, пытаясь оттянуть неизбежное, хотя уже почти не надеялась. — Кто ты? — выдохнула она, глядя на свою изрезанную руку. Кровь сочилась тонкими струйками. — Зачем ты это делаешь? Ты маньяк? Рюджин, которая снова изучала камеру, на этот раз уже разобранную, отложила деталь в сторону. Она посмотрела на Йеджи, и в ее взгляде не было ни злорадства, ни даже раздражения. Была лишь усталая отстраненность. — Маньяки делают это для удовольствия, — сказала она спокойно. — У меня нет от этого удовольствия. Это просто работа. — Работа? — Йеджи прошептала с недоверием. Слезы текли по ее лицу, но уже тихо, почти беззвучно. — Убивать людей? Какая же это работа? — Такая, где платят деньги, — ответила Рюджин просто, как будто объясняла очевидное. Она встала, подошла ближе. Взгляд ее скользнул по порезам на руке Йеджи, будто проверяя свою работу. — Кто то делает заказ, я исполняю, мне платят деньги. Все честно. — Но ты же убиваешь…людей, — настаивала Йеджи, цепляясь за эту ниточку разговора, за возможность еще минуту, еще секунду остаться живой. — У них есть семьи, друзья. Они что то сделали? Рюджин на секунду задумалась, глядя куда то в пустоту над головой Йеджи. — Иногда делали, — сказала она наконец. — Иногда просто были неудобны. А иногда… — она пожала плечами, — просто так совпало. Как у тебя. Эти слова, сказанные таким ровным тоном, убили в Йеджи последнюю надежду. Не было личной мести. Не было цели. Она была ошибкой, помехой, случайным свидетелем, которого нужно устранить. — Ты не можешь просто отпустить? — голос Йеджи сорвался на шепот. — Я же говорю, я не скажу. Ты можешь уехать. Я ничего не знаю о тебе. — Знаешь слишком много, — парировала Рюджин. Она подошла к сумке и достала оттуда сверток. Развернула. Там лежал предмет. Маленький, темный. Йеджи не сразу поняла, что это. — Я видела только тебя, — пыталась Йеджи, отчаянно, уже почти не веря в успех. — И того парня. Я даже имени твоего не знаю. — Меня зовут Рюджин, — вдруг сказала девушка, поворачивая к ней предмет в руках. Теперь Йеджи разглядела — это был шприц. Небольшой, с тонкой иглой. — Но это тебе ничего не даст. Йеджи замерла, глядя на шприц. Ее дыхание участилось, сердце забилось. Все, что было до этого — страх, боль, даже то странное, предательское удовольствие, все это ушло. Остался только чистый, леденящий ужас перед финалом. — Что…что это? — еле выдавила она. — Чтобы не было шума и возни, — объяснила Рюджин деловито. Она подошла, взяла маленький флакон из того же свертка. — Быстро и безболезненно. Если честно, ты не заслуживаешь такого легкого конца. Но ты…вызвала интерес. Поэтому будет быстро. — Нет, — замотала головой Йеджи, но ее движения были слабыми, беспомощными. Слезы хлынули с новой силой. — Пожалуйста, нет. Я хочу жить. Пожалуйста. Рюджин не слушала. Она набрала в шприц прозрачную жидкость из ампулы, выпустила воздух. Действия ее были выверенными, привычными. — Почему? — всхлипнула Йеджи в последний раз, уставившись на иглу, которая приближалась к ее коже. — За что? Рюджин на секунду остановилась. Она посмотрела прямо в глаза Йеджи. — Потому что так надо, — произнесла она тихо. — Ничего личного. Она поднесла иглу к коже и на секунду задержалась. Ее взгляд поднялся на лицо Йеджи. На ее заплаканные, но все еще красивые глаза. На бледную кожу, испачканную следами крови. На светлые волосы, слипшиеся на лбу. — Жаль, — сказала Рюджин тихо, почти про себя. Голос ее звучал странно отрешенно. — Ты действительно слишком красивая для такого конца. Глупая, но красивая. И прежде чем Йеджи успела что то понять, Рюджин наклонилась. Она приблизила свое лицо к ее лицу. Йеджи замерла, думая, что сейчас последует еще один удар, плевок, что то еще. Но вместо этого Рюджин коснулась губами ее губ. Поцелуй был быстрым, сухим и абсолютно безэмоциональным. Йеджи вздрогнула от неожиданности. Ее губы, пересохшие и потрескавшиеся, ответили едва уловимым движением. Она прошептала что то, звук был неясным, похожим на «зачем» или просто на выдох. И в этот момент Рюджин надавила. Игла легко вошла в вену. Резкий, но неглубокий укол. Холодок, быстрый и резкий, побежал по руке Йеджи. Она попыталась отдернуться, но та уже отпустила ее губы и крепко держала запястье. Холод сменился нарастающим, обволакивающим теплом, которое пошло вверх по руке, плечу, груди. Оно было тяжелым и густым. Йеджи открыла глаза шире, пытаясь поймать взгляд Рюджин, но мир уже плыл. Черты лица ее убийцы расплывались, превращаясь в размытое пятно. Звуки стали глухими, отдаленными. Она почувствовала, как язык становится ватным, непослушным. Последнее, что она успела осознать — это странная пустота того поцелуя. Не было в нем ничего человеческого. Ничего. Ее тело медленно обмякло в кресле. Мускулы расслабились сразу, голова безвольно упала на грудь. Дыхание сначала стало прерывистым, поверхностным, потом остановилось совсем. Последний выдох вышел тихим, почти неслышным. Рюджин вынула иглу. Она постояла рядом, наблюдая, как последнее напряжение покидает лицо девушки. Красивое лицо. Она проверила пульс на шее. Ничего. Полная тишина. Она выдохнула, не спеша убрала шприц. Ее собственные губы были сухими. Она провела по ним тыльной стороной ладони, как будто стирая что то. Потом принялась за остальное. Камера, карта памяти, тело. Работа еще не была закончена. Поцелуй не был эмоцией. Это была просто точка. Последняя странная формальность перед тем, как закрыть дело. Теперь можно было двигаться дальше.