Какого это — быть старшим

Все это началось еще давно. Очень давно. Как там говорят, участь старшего ребенка? Поверьте, Джонатан не понаслышке знал, какого это — быть старшим. Лонни был ужасным отцом, и Джонатан стал тем, кто поклялся защитить Уилла от этого монстра, претворяющегося человеком. Он корил себя каждый раз, когда не успевал вовремя, когда ядовитые слова долетали до его маленького брата, когда тяжелая рука отца смела тронуть маму, когда вместо того, чтобы пострадал он — страдали другие. Никто не винил его в том, что Лонни ушел. Он думал что так будет лучше. Никто не винил его так, как он сам делал это, видя насколько сильно страдает его мама, вытягивая на себе двух сыновей. Он ненавидел это — быть бесполезным, быть чертовой обузой, на которую нужно тратить лишние деньги. Он делал все, лишь бы не чувствовать эту убивающую тяжесть, означающую, что он лишь портит жизнь своим близким. Готовка стала его ежедневной задачей, уборка, глажка, стирка — теперь лежали на его плечах. Уложить Уилла, если того снова мучают кошмары, а Джойс задерживается на работе? Джонатан уже у его кровати, читает сказку или тихонько напевает колыбельную, которую когда-то давно-давно ему пела мама… Он знал какого это — быть страшим. Поэтому каждый раз, когда уставшая мама приходила с ночной смены и падала на диван без сил, он лишь обеспокоено вздыхал, накрывая ее своим одеялом и оставлял завтрак на столе, с наспех написанной запиской о том, что он отвез Уилла в школу, обед в холодильнике, сам он придет вечером. Он не знал, придавала ли мама значение этим запискам, но для него они были единственным способом показать, что вот он — готов сделать все что угодно, лишь бы они были счастливы. Он знал какого это — быть старшим. Поэтому, когда в единственный свободный день мама вдруг повела Уилла в зоопарк, он был рад за брата. Он, возможно, только на секунду почувствовал странное опустошение где-то глубоко внутри, но сразу заглушил это чувство, беря очередную дополнительную смену. Он знал какого это, поэтому когда мама говорила, какие замечательные у Уилла рисунки, Джонатан тоскливо смотрел на свои фотографии, думая, что он не заслуживает такой похвалы и откладывал их в толстый альбом, который лежал под кроватью, скрытый ото всех. Он знал какого это — быть старшим. Поэтому, когда Уилл пропал, Джонатан винил только себя. Он не мог смотреть на маму, убивающуюся по сыну, понимая, что он, и только он виноват в этом. Он искал, развешивал листовки, написанные от руки в школе, не обращая внимания на едкие смешки, тайком уходил в лес и исследовал каждый метр, в попытке на этот раз успеть.  Но он не успел. Видеть тело Уилла было невыносимо. Видеть слезы мамы — еще хуже. Казалось, он больше не мог дышать. Последний вдох застрял где-то в груди, не давая шевелится легким так же, как и легким любимого младшего брата. Он знал, что это только его вина. Он знал, какого это — быть старшим. Поэтому, когда его мама начала сходить с ума, утверждая, что брат жив и разговаривает с ней через лампы, он не смог сдержать слез. Он не даст Уиллу пролежать в этом прогорклом месте даже лишнюю минуту, плевать, что там говорит Джойс, у него нет сил больше думать об этом.  Когда он ехал выбирать гроб, он не был готов. Когда он обсуждал похороны, он не был готов. Когда он сдерживал слезы на похоронной церемонии в школе, он не был готов. Он не был готов к тому, насколько жестоко жизнь снова заставит его окунуться в океан с акулами, не умея плавать. Он не был готов, но он знал, что придется научится плавать самому, чтобы не быть съеденным. Пропажа Барбары, драка со Стивом, Нэнси, сражение с демогоргоном, изнанка  — все это было будто в тумане, который рассеялся, когда Уилл, исхудавший и покалеченный, наконец пришел в себя. Джонатан никогда не забудет того, насколько плохо выглядел тогда его маленький братишка, никогда не простит себе того, что допустил это. Но следующий год так и не стал лучше. Кажется, мама забыла о том, что Джонатан тоже был ее сыном. Нет, нет, он не винил ее! Он знал, какого это — быть старшим. Вот только сжимающийся в груди узел вдруг стал слишком тяжелым. Он ненавидел быть бесполезным. Поэтому когда его маленький братишка стал чертовым сосудом для мерзкого гада, а он не мог ничего сделать — он ненавидел себя. Когда его маленький братишка кричал так, что казалось, еще немного и треснут стекла — он ненавидел себя за то, что допустил это. Когда его маленький братишка извивался под струями горячего воздуха, взывая от боли и умоляя о пощаде — он ненавидел себя за то, что это не он на его месте. Он знал какого это — быть старшим. Поэтому, когда поздно ночью он приходил домой, заглядывал в комнату Уилла и видел Джойс, тепло обнимающую сына, он облегченно выдыхал, уходя к себе. А потом не спал до утра, вытирая слезы страха, ненависти и всепоглощающего одиночества. Переезд должен был стать шагом в светлое будущее, после очередного ужаса, который им пришлось пережить. Но переезд не стал ничем. Джойс теперь заботилась о двух детях — Уилле и Оди. Джонатан видел, как она, приходя уставшая с работы, узнавала как у них дела, есть ли друзья в школе, что нового они проходили. У них обоих. Но не у него. Но он знал, какого это — быть старшим, поэтому уходил к себе, перечитывая старые письма Нэнси, в которых еще была любовь. Но скоро даже это перестало спасать от тянущего на дно одиночества.  И тогда появился Аргайл. А с ним и травка. Конечно, он знал, что поступает ужасно неправильно, знал это, но больше так не мог. Только неаккуратно скрученный косяк заставлял расслабится и больше не чувствовать. Не чувствовать постоянного страха, который вынуждал оборачиваться из-за каждого шороха, вынуждал заглядывать в приоткрытую дверь Уилла, убеждаясь, что тот в безопасности. Не чувствовать ненависть к себе, уничтожающую и отнимающую силы жить. Не чувствовать одиночества, сжимающего грудь, будто тиски. И даже сейчас Джойс ничего не сказала. Он даже не понимал, заметила она или нет. Казалось, будто его вообще никто больше не замечает. Но он молчал. Знал, какого это — быть старшим.  Даже возвращение в Хоуикинс не стало спасательным кругом. Еле осуществленное спасение Оди, кома Макс, снова и снова страдающий младший брат — казалось, будто каждая проблема была из-за Джонатана. Отношения с Нэнси зашли в тупик и предложение расстаться, остаться просто друзьями было необходимым. Джонатан понимал почему. Он слишком тяжелый балласт, чтобы тащить его на себе. Джонатан правда думал, что знал, какого это, быть старшим. Но когда вылазка на Векну сорвалась из-за пропажи Дастина, только тогда понял, что нихера он не знал. — Нет, Уилл, идти туда слишком опасно! Ты не сделаешь этого! — Джойс была непреклонна, стараясь уберечь своего сына от всех опасностей мира, поэтому ее решение не имело смысла даже пытаться оспаривать. — Джонатан, ты же справишься? — сердце пропустило удар. Это даже был не вопрос, скорее утверждение, замаскированное под попытку узнать чужое мнение. Она же сама сказала, что это опасно, сама не пустила Уилла, но так спокойно отпускает его? Неужели он не достоин хотя бы капли чужого беспокойства? Нет. Нет, он не имеет права так думать, если Уилл будет в безопасности, то он сделает все для этого.  Джойс была непреклонна в попытках защитить своего сына, но забывала, что у нее есть второй. Но теперь Джонатан точно знал, какого это — быть старшим.  Когда они вчетвером оказались в изнанке, Джойс даже не задумалась о том, насколько это может быть опасно. Она не сказала ни слова, хотя ее сын мог умереть в любой момент. А точно ли она помнила тогда, что у нее есть старший сын? Тогда, в лаборатории, он понимал, что умрет. Он понимал, и его окутывал такой безумный страх, что казалось, лишь он способен растопить непонятную жидкость и спасти их жизни. И, боже мой, чудо случилось! Он не верил, что остался жив, не верил, что не умрет в объятиях бывшей девушки прям сейчас, так и не попрощавшись с братом и мамой.  Их вытащили Дастин и Стив. Джонатан никогда бы не подумал, что будет рад видеть этого самовлюбленного придурка. Хотя, когда они с Нэнси расстались, а Стив перестал вести себя как напыщенный индюк, они даже смогли найти общий язык. Но от этого Харингтон не переставал быть самовлюбленным идиотом. Ну, может, только немного.  Они чудом выбрались из изнанки, и Джонатан снова вспомнил, какого это — быть старшим. Он увидел своего братишку, без сознания, снова обреченного на страдания, и волна ненависти окатила его сильнее, чем страх смерти. А потом он увидел Джойс, сидящую рядом. Джойс, не окинувшую его даже взглядом. Джойс, не знавшую и не желавшую узнать, что ее старший сын чуть не умер. Истязатель разума был убит, Генри был обезглавлен, а город спасен. Все случилось так быстро, что никто еще не осознал, что это — конец. Что они победили.  Но Джонатан не чувствовал ни радости, ни свободы. Лишь тугой узел, тугой настолько, что пригвоздил его ко дну, не давая шанса на спасение. Все беспокоились о детях, Оди, Уилле, но никто не видел, что в это время Джонатан медленно задыхался. И он пропал. Исчез, не сказав ничего и никому. Он ушел в самый дальний бар города, куда даже Хоппер не заходил в своих попытках запить горе. Там он провел два дня, заснув прямо за барной стойкой, выпив достаточно, чтобы забытие не принесло очередной кошмар. Он знал, какого это — быть старшим, поэтому понимал, что никто не будет его искать. Вот только он ошибался. И сейчас, обеспокоенный Харингтон носился по всем барам города, пытаясь найти идиота, которому взбрендило стать алкоголиком. Какого же было его удивление, когда он нашел Джонатана в самом ущербном месте города, о существовании которого Стив знал только благодаря худшим годам его подростковых лет. — Блять, Байерс, ты что здесь забыл? —Стив подлетает к парню, дергая того за плечо и вынуждает поднять голову со стойки. Он хочет добавить еще что-то, хочет сказать какой же Байерс безмозглый идиот, но осекается, когда видит состояние младшего. Джонатан будто…будто не здесь, не осознает, что Стив прямо тут, пришел за ним. Его глаза абсолютно пустые, синяки под ними такие огромные, что кажется туда можно лечь и заснуть, губы потрескались от вечно терзающих их зубов, а сам парень выглядит до боли разбитым и заплаканным. — Стив..? Блять, я сплю да? — голос Джонатана хриплый, осипший от слез. Он неверяще смотрит на Харингтона, пытаясь понять, в реальности он находится или нет.  — Так, дружище, давай-ка пойдем отсюда. Сколько он должен? — Стив аккуратно берет Джонатана за плечи, помогая тому встать, параллельно обращаясь к бармену. Тот называет сумму в 90 долларов и Стив, не колеблясь ни секунды, выкладывает сто долларовую купюру добавляя «без сдачи». Но поднять Джонатана оказывается не так просто. Он будто вода, вытекает из его рук, так и стремясь упасть на пол. — Ну же, Джо, давай, — Стив чуть ли ни на руках тащит парня из бара, помогая тому сесть в машину, — вот молодец, сейчас поедем домой, а то заставил ты всех поволноваться, — Харингтон даже не думает, что Байерс его слушает, говоря больше сам с собой и не надеясь на ответ. — Волноваться? Кого, Джой.. маму что ли, — язык пьяно заплетается, но Джонатан даже так вкладывает в слова столько желчи и сарказма, что Стив отрывает взгляд от дороги и обращает его на Байерса. — Эм, не знаю на счет Мисс Байерс, но мы волновались и, —Стив не успевает договорить, когда Джонатан перебивает его. — Да плевать они все на меня хотели, — слова слетают бездумно, в них столько отчаяния, сколько Стив даже не представлял возможным поместиться в человеке.  — Ты чего, Джонатан? Не говори так, это неправда, — но Стив слышит лишь горький смешок в ответ. — Неправда? Стив, я всю свою жизнь ощущаю, что меня не существует, понимаешь? Я делал все, все чтобы перестать быть обузой, но так и не смог стать нужным. Я лишь неудачный вариант, пробная версия. Всем всегда было плевать на меня. Когда мы попали в изнанку…Я ведь мог умереть, каждый из нас мог умереть, но мама она..Она даже не посмотрела на меня. Нет, конечно я понимаю, что Уиллу было хуже, понимаю, я всегда знал это и готов сделать все ради него, но неужели я не был достоин хотя бы одного взгляда? Хотя бы одного слова? Я уже не помню, когда кто-то заботился обо мне, хотя, может это и правильно? Может, я никогда и не был достоин заботы? Я просто хотел стать тем, на кого можно положится, кто не будет мешать, но я не думал, что про меня забудут совсем. И так с детства, Стив. Я никогда не винил маму или Уилла, нет, я даже думать о таком не смею, но я просто..Я просто так устал, Стив. Пиздецки устал если честно, каждый день быть одному и делать вид, что со мной все хорошо. Да ничего у меня не хорошо, — каждое слово било в грудь, не давая сделать вдох. Какого черта Байерс, вечно тихий, вечно угрюмый, нелюдимый и шизанутый Байерс, чувствовал столько? Почему настолько ненавидел себя..? Стив не выдержал. Резко выкрутив руль и свернув на обочину, он нажал на тормоз, буквально вылетая из машины. Джонатан будто протрезвел. Он снова все испортил. Сейчас Стив выгонит его из машины, может, ударит, и оставит здесь. Он не нужен ему таким — жалким, пьяным, брошенным. Когда дверь открылась, Джонатан был готов ко всему, но он никак не ожидал, что вытащив его из машины, вместо кулака в нос, Стив прижмет его к себе, обхватывая чужую спину крепкой рукой и зарываясь дрожащими пальцами в темные волосы.  — Стив..Что ты, — Джонатан не мог вымолвить ни слова, он не мог понять, какого черта происходит. Стив должен был ударить его, накричать, сказать, что он идиот, но не обнимать. И Джонатан испугался. Он попытался отстраниться, сбежать. Казалось, сам просил заботы, но стоило столкнуться с ней, как мозг подкидывал мысли о том, что «он не достоин этого» и «Стив не хочет иметь дело с таким жалким алкоголиком как ты». Харингтон, почувствовав сопротивление, только сильнее прижал парня к себе, отрезая все способы побега. Разница в росте у них не большая, как раз идеальная для того, чтобы рука Стива, мягко поглаживающая чужие волосы, прижала голову Байерса, укладывая ее себе на плечо. Второй рукой он легко водил по напряженным плечам, постепенно расслабляющимися под теплыми прикосновениями  — Ты больше не будешь один. Никогда, слышишь? Я обещаю, я не оставлю тебя. Ты заслуживаешь, чтобы тебя любили, ты заслуживаешь всего мира, Джонатан Байерс. Я покажу тебе это, я покажу тебе насколько сильно, — Стив говорил тихо, почти шепотом, не нарушая и так хрупкий момент, а по щеке медленно катилась слеза, слеза обиды и несправедливости за этого побитого жизнью парня. Стив давно понял, что вся эта вражда между ними была только из-за его раздутого эго и стремления показать бывшим «друзьям» что он круче школьных фриков. Когда Дастин, а затем и остальная компания стали его «детьми», оставался лишь Джонатан, с которым они были не в ладах. И, на самом деле непонятно, кого тогда ревновал Стив — Уиллер или самого Байерса. Стив вообще был не очень хорош в понимании своих чувств, но когда Нэнси с Джонатаном расстались, он точно чувствовал безграничное облегчение. Облегчение и надежду.  Стоя сейчас здесь, на промерзлой обочине, где холодный ветер задувает прямо под кофту, Стив наконец понял — Байерс теперь его. Он не посмеет отпустить его, пусть хоть весь мир будет против. Стив не понимал, как этого умного, невероятно красивого, до безумия доброго и бесконечно помогающего парня, можно довести до такого состояния. Но теперь он покажет тому, насколько сильно его можно любить. Покажет все, что копилось месяцами, не давая спать ночами и заставляя менять свой тухлый характер. Джонатана никогда не обнимали так. Обычно это он обнимал других, укрывая от проблем, успокаивая или давая поддержку, обычно он был для всех старшим. Но в этот момент Байерс чувствовал столько тепла и любви, что просто не мог поверить в правдивость происходящего. В этот момент он был младшим. Его плечи мелко затряслись, а из горла вырвался сдавленный всхлип. Он попытался отстранился еще раз, но крепкие руки держали безапелляционно, только сильнее притягивая к себе.  — Все хорошо, Джо, я рядом. Ты больше не один, и никогда не будешь. Ты можешь плакать, все что угодно, я все равно не брошу тебя, — Стив по себе знал, как сложно дать волю эмоциям, показать свою слабость, поэтому хотел сделать все, чтобы Джонатан расслабился, наконец позволил себе не держать все под контролем. И Джонатан сдался. Из глаз потекли соленые дорожки, впитываясь в рубашку Стива, за что он потом ни раз извинится, но сейчас все, что он мог, это беспомощно трястись в чужих руках, всхлипывая и прижимаясь еще больше. Стив не представлял, сколько они так простояли, но он был готов остаться здесь и на всю ночь, лишь бы Джонатану стало хоть немного легче. Тот медленно переставал трястись, а всхлипы становились все реже, но он больше не пытался отстранится, цепляясь за Стива так, будто он — его последняя надежда. И, на самом деле, это совсем не далеко от истинны. Когда Джонатан совсем успокоился, Харингтон аккуратно отстранил его голову от плеча, вынуждая посмотреть себе в глаза, второй рукой продолжая гладить чужую спину. — Мне…мне жаль, прости я, — первым начал Джонатан, но Стив тут же его перебил, не давая продолжить извинение. — Хей, все хорошо, Джо. Не извиняйся, ладно? Я рад, что оказался здесь, и то, что я сказал до этого — полная правда, я сделаю все, чтобы ты больше не был один, — Стив говорил настолько искренне и уверенно, что Джонатан не посмел усомнится в его словах ни на секунду, только смущенно улыбнулся и отвел взгляд, не в силах больше держать зрительный контакт. Стив улыбнулся в ответ и повел Байерса к машине, помогая сесть и усаживаясь сам. Он завел двигатель и включил музыку, которую когда-то слушал с родителями в детстве. Они ехали в приятной тишине, слушая спокойную мелодию, когда Джонатан прервал ее смущенным голосом. — Стив, мы можем не ехать ко мне? — слова давались нелегко, было стыдно просить что-то, ведь Стив сделал для него и так слишком много.  — Конечно. У меня как раз никого дома, — Стив мельком глянул на Джонатана и утвердительно кивнул, вновь мягко улыбаясь. Байерс, готовый к отказу, облегченно выдохнул, откидываясь на спинку сиденья и закрывая глаза. Он спал не больше трех часов, и алкоголь в крови делал его мысли спутанными, медленно затягивая в сон. Приехав к дому, Стив заглушил мотор и постарался аккуратно вытащить Байерса из машины, не разбудив его. Видимо, нехватка сна сильно повлияла на того, ведь он лишь нахмурился и ухватился холодными пальцами за рубашку Стива, когда тот поднял его на руки. Джонатан не был тяжелый, скорее наоборот — для его возраста и роста он был слишком легким, но вес все равно ощущался. Благо Стив ни один час провел в зале, и такая ноша не была для него сильно тяжкой, поэтому он с легкостью занес парня в дом и направился в душ, попутно схватив первые попавшиеся под руку штаны и футболку. Стив усадил Джонатана в ванну как раз в тот момент, когда последний зашевелился и открыл заспанные глаза. Помыть и переодеть Байерса не составило большого труда, так как тот уже не был пьян настолько, чтобы не стоять на ногах, но и делать что-то самому у него еще не выходило. Только покрасневшие щеки младшего выдавали его смущение, когда Стив заботливо проходился мочалкой по его нагому телу. Надев свою одежду на парня, Стив чуть не задохнулся от того, насколько правильно она смотрелась на Джонатане — штаны были длинноваты, а футболка оголяла острые ключицы. Байерс всегда ходил укутанный в три слоя одежды, поэтому видеть его в настолько домашней одежде было жутко непривычно. Ничего, Стив это еще исправит. В этот раз, когда Стив попытался поднять Джонатана на руки, парень не спал и слишком смутился такому, но Харингтон не обратил внимания на протесты, подхватывая его на руки. Джонатан еще пытался возразить, но поняв, что это бесполезно, замолчал, смущенно закрывая глаза. Харингтон, проигнорировав гостинный диван, понес Байерса прямиком к себе в комнату, уложил на свою кровать, аккуратно укрыл теплым одеялом и выключил светильник, который до этого был единственным источником света в комнате. Стоило мраку окутать помещение, глаза Джонатана закрылись, погружая парня в долгожданный сон. Стив собирался пойти приготовить ужин, когда за его руку ухватилась холодная ладонь младшего. — Спасибо, — совсем тихо пробормотал Джонатан, балансируя между сном и реальностью. Стив, не выдержав, наклонился над парнем и легко поцеловал того в лоб. Байерс сонно улыбнулся и наконец заснул.  Узел в груди больше не тянул на дно, позволяя ухватится за протянутую руку, которая способна вытащить его. И Стив без сомнений протянул эту руку, обещая никогда не оставлять его больше.