Милый гость

​«И все лучшее от тьмы и света

В её облике и глазах слилось...»

Дж. Г. Байрон

​

      У Тэхена в жизни был ежедневный ритуал: когда солнце собиралось идти на ночной отдых, омега натягивал на себя черную рубашку и тоненькую цепочку с маленьким кулоном в форме солнца. В его образе присутствовало черное пальто с темно-бордовыми вставками и большим капюшоном, длина которого доходила до середины голени. Из-под глубокого готического капюшона выбивались густые волнистые пряди, полностью закрывавшие глаза и оставлявшие видимыми лишь розовые губы. На его тонких пальцах тускло поблескивали серебряные кольца, а при каждом движении из-под манжеты с винной подкладкой выглядывали изящные браслеты. Образ дополняли тяжелые ботинки Demonia окованные металлом, которые выбивали глухой, уверенный ритм по брусчатке, уложенной тропами на забытом кладбище.       Тэхён всегда чувствовал себя комфортно, когда находился на старом городском кладбище. Здесь, среди покосившихся надгробий и вековых склепов, Ким чувствовал себя по-настоящему живым. Он знал каждую тропинку, каждое старое дерево, чьи корни причудливо оплетали чугунные ограды. Каждый вечер омега приходил сюда в надежде что-то увидеть. Дневной свет казался ему слишком навязчивым, слишком настойчивым в своем требовании быть счастливым, жизнерадостным, нормальным. Но ведь Тэхён на «нормального» не очень походил: он носил черные одежды, его лицо украшали всегда растрепанные, вьющиеся темные волосы, слегка подведенные глаза и какая-то мрачно-милая улыбка. В его повседневности всегда преобладал черный образ, и лишь глаза сверкали в губительной темноте.       Сегодня Ким сидел на холодной мраморной плите под тенью раскидистого клена и читал старинный, потрепанный томик Байрона. В его ухе был неизменный наушник, в котором на минимуме звучала классика. У Тэхёна есть мечта; омега каждый день о ней думал, но понимал, что это нереально, невозможно, ведь он живет не в сказках или фильмах. С самого детства он любил рассказы о чем-то мистическом и нереальном: если сказки — то про чудовищ и злодеев. Фильмы тоже были только в таком жанре. Мечта о встрече с вампиром поселилась в его сердце в детстве, после первого просмотра «Сумерек». Пока сверстники фанатели от футболистов или поп-звезд, Тэхён сгорал от желания встретить кого-то настолько же загадочного, древнего и проклятого, как Эдвард Каллен. Конечно, он понимал, что реальность, скорее всего, будет далека от киношного лоска. Он верил в существование существ, чье дыхание пахнет сталью и вечностью, а прикосновение обжигает холодом.       ​Тэхён часто приходил на кладбище вечером, когда последние лучи солнца окрашивали небо в кроваво-красные оттенки, и сидел до тех пор, пока на землю не опускалась полная тьма. В такие моменты он почти физически ощущал чье-то незримое присутствие. Легкий холодок пробегал по коже, а в воздухе, казалось, витал едва уловимый аромат земли, мха и чего-то еще — более тонкого, почти неуловимого.       Тэхён закрыл книгу, провел пальцем по витиеватой гравировке на надгробии. «1873–1901». Еще одна короткая жизнь, закончившаяся слишком рано. А вот вампир… он жил бы вечно. Наблюдал бы за сменой эпох, за рождением и гибелью империй, за миллионами человеческих жизней, проходящих мимо. Это было бы так прекрасно, так одиноко и величественно. — Ну, где же ты? — прошептал Тэхён в ночную тишину, его дыхание клубилось легким паром в прохладном воздухе. Он поднял взгляд к небу, где сквозь облака пробивался тусклый свет убывающей луны. — Я ведь жду тебя.       В этот момент ему показалось, что из-за старинного склепа, оплетенного плющом, мелькнула тень. Быстрая, бесшумная, едва уловимая. Тэхён резко обернулся, сердце забилось чаще. Но там ничего не было. Только мерцание старого фонаря и игра теней от деревьев.       Ким грустно усмехнулся: опять его воображение разгулялось, но легкое покалывание на шее, словно от невидимого взгляда, осталось.       Ворона, сидевшая на вершине самого высокого дуба, издала низкий, хриплый крик, который эхом разнесся по ночному кладбищу. Этот каркающий звук был пронзительным, как зовущий клич, словно птица призывала что-то из самых глубин тьмы. Тэхён вздрогнул, его сердце, уже настроенное на мистическую волну, отреагировало предвкушением. — Может, это знак? — промурлыкал он себе под нос, поднимая взгляд на черную птицу. — Или просто нервы? — хихикнул, пожимая плечами.       ​Но что-то в этом крике было настолько потусторонним, настолько неземным, что Тэхён решил: уходить сейчас было бы преступлением против его многолетней мечты. Он поправил черное пальто, плотнее закутываясь от ночного холода, и снова уселся на мраморную плиту, погружаясь в ожидание. Полчаса пролетели незаметно, наполненные лишь шумом ветра в кронах деревьев да собственным неровным дыханием. Наконец ворона замолчала и исчезла в темноте, оставив после себя лишь звенящую тишину.       Тэхён вздохнул, его плечи поникли от легкого разочарования. Очередная ночь прошла без приключений, без загадок, без того самого, единственного и неповторимого. Он уже собирался подниматься, как его взгляд зацепился за что-то на соседнем надгробии. Там была простая безымянная могила, чей камень почти стерся от времени. «1821–1845» — с трудом прочитал Тэхён. Ни имени, ни эпитафии, только даты. И прямо на этом старом, потемневшем камне лежала одна-единственная белая камелия. Чистая, свежая, с еще не успевшими опасть лепестками — как будто ее только что положили.       Тэхён удивленно моргнул. Откуда? Кто мог прийти на это забытое всеми захоронение в такой поздний час и оставить такой изысканный цветок? И почему именно камелия? Эти цветы были редкостью, особенно в это время года.       Он осторожно потянулся вперед, коснувшись нежных лепестков. Они были прохладными и слегка влажными от росы, но не завядшими. Значит, цветок лежал здесь совсем недавно.       Сердце Тэхёна забилось с новой силой в чистейшем восторге и предвкушении. Он медленно поднял глаза, осматривая кладбище. Каждый куст, каждое дерево, каждая тень теперь казались ему живыми, скрывающими чье-то незримое присутствие. — Ты здесь, да? — прошептал Ким, голос его звучал почти благоговейно.       Легкий ветерок шевельнул его волосы. В воздухе, который мгновение назад казался просто холодным, теперь явно ощущался тот самый неуловимый, тонкий аромат земли, мха и чего-то похожего на старое вино и сухие листья, но с примесью чего-то совершенно незнакомого, острого.       Тэхён встал — осторожно, как будто боялся спугнуть невидимое существо. Он огляделся, пытаясь уловить хоть малейшее движение. И тут его взгляд упал на склеп, откуда он ранее видел тень. В узкой щели между тяжелыми каменными воротами, которую обычно плотно закрывал плющ, теперь виднелась крошечная полоска света. Словно кто-то только что открыл там дверь, зазывая.       Тэхён, забыв про страх, про опасность, про здравый смысл, сделал то, что хотел сделать всю свою жизнь: он двинулся к полоске света. Ким осторожно толкнул тяжелую створку, и та, на удивление, поддалась совершенно бесшумно, словно петли были смазаны кем-то совсем недавно. Омега переступил порог; он был в предвкушении и ожидании почувствовать запах сырости и тлена, но вместо этого его встретил теплый, обволакивающий аромат медового воска и ладана.       ​Внутри склепа было тепло, пространство под старыми сводами было залито мягким, дрожащим светом. Сотни белых свечей разной высоты стояли повсюду: на выступах в стенах, на полу и даже на массивном камне в центре. Пламя каждой из них горело ровно, не шелохнувшись, хотя в склепе гулял сквозняк. — Никого… — выдохнул Тэхён, чувствуя, как по спине пробежал холодок от осознания того, что он соприкоснулся с чьей-то тайной.       Он прошел вглубь, и его взгляд упал на край камня. Там, рядом с догорающей свечой, лежал предмет, который явно не принадлежал современному миру. Это были старинные карманные часы на длинной серебряной цепочке. Тэхён осторожно взял их в руки. Металл оказался неестественно холодным, почти ледяным, несмотря на тепло от свечей. На крышке часов был выгравирован сложный герб с изображением тернового венца и ворона, а внутри, под стеклом, стрелки застыли на двенадцати часах.       Тэхён коснулся пальцами гравировки. Он чувствовал, что за ним наблюдают. Взгляд ощущался почти физически: тяжелый, пристальный, изучающий. Ким чувствовал чье-то присутствие. ​      Омега аккуратно положил часы на место, выпрямился и громко, четко произнес в пустоту: — Меня зовут Ким Тэхён. — Вздох. — Хорошо. На сегодня закончим. Я сейчас уйду, — он сделал паузу, всматриваясь в тени. — Но завтра я снова приду. В это же время. И, пожалуйста… не туши свечи. Мне нравится их свет.       Тэхён отвесил легкий, почтительный поклон пустому залу, развернулся и вышел, не оглядываясь. Он шел по кладбищенской аллее, и его губы расплывались в торжествующей улыбке. Теперь он понимал и больше верил в свою мечту, в возможность ее осуществления; в то, что это не просто кадры из фильма — мечта живая, она пахнет воском и холодит пальцы серебром.       А за его спиной, в узкой щели склепа, на мгновение блеснули два темных глаза, провожая хрупкую черную фигуру до самых ворот.

***

​      Чон Чонгук уже забыл, каково это — чувствовать тепло собственного дыхания. Для него время давно перестало быть рекой, превратившись в застывший океан. Годы, десятилетия, века сливались в бесконечную череду серых сумерек. Он был последним из своего рода, хранителем поместья, которое медленно разрушалось под гнетом плюща и забвения.       Одиночество было его единственным верным спутником. Чонгук выходил на охоту в город, скользя тенью между неоновыми вывесками, выбирая тех, кто не заслуживал жизни, и исчезал прежде, чем полиция находила обескровленные тела. Это была рутина. Скучная, ледяная, предсказуемая рутина.       Пока несколько месяцев назад он не увидел его. Воплощение красоты и невинности, мрака и света, темноты и теплоты.       Этот странный омега появился на кладбище в самый разгар заката. Чонгук, притаившийся на крыше своего склепа, приготовился увидеть очередного туриста или человека, который хочет осквернить память, но увидел произведение искусства. Мальчик, одетый в траур так, словно это была его вторая кожа, с лицом бледным, напоминающим белый цветок камелии. ​      Сначала Чонгук наблюдал за ним из любопытства. Его забавляло, как Тэхён читал Байрона мертвецам, как мурлыкал какие-то мотивы старых песен. Его умиляло, как омега всматривался в тени, явно надеясь увидеть там монстра. — Ты даже не представляешь, насколько я опасен, маленький цветочек, — прошептал Чонгук, сливаясь с темнотой склепа.       Но с каждым визитом Тэхёна лед в груди вампира давал трещину. Чон начал ждать этих вечеров, приходил на кладбище заранее, расставляя свечи в склепе; хотел принести еще мебель, но решил, что это слишком. Чонгуку хотелось создать для этого мальчика ту самую атмосферу, которую тот так отчаянно искал.       Сегодняшний визит был особенным. Когда Тэхён вошел в склеп, Чонгук замер в самом дальнем темном углу, вцепившись пальцами в каменный выступ. Его ноздри трепетали от запаха омеги — аромата сочной вишни и старой бумаги. Ему стоило огромных усилий не поддаться вперед, не прижать это хрупкое создание к себе, не почувствовать, как бьется живое, горячее сердце.       Чон намеренно оставил свои часы на саркофаге — хотел посмотреть на реакцию парня. Серебряный хронометр 1890 года — единственная вещь, которая напоминала Чонгуку о его человеческом прошлом. Оставив их, он словно отдал Тэхёну частицу своей души.       Когда Ким взял их в руки, Чонгук едва не выдал себя тихим вздохом. Он видел, как дрожали тонкие пальцы омеги, как блестели его глаза в свете свечей. И это обещание: «Завтра я снова приду».       Чонгук вышел в центр помещения, как только тяжелая дверь за Тэхёном закрылась. Он подошел к часам и коснулся крышки там, где секунду назад были пальцы мальчика. Металл еще хранил призрачное, едва уловимое тепло. — Я буду ждать, — голос вампира прозвучал хрипло: он отвык говорить. — Я приготовлю для тебя еще больше свечей. И, может быть… я наконец позволю тебе увидеть то, что ты так ищешь.

***

      Следующий вечер выдался особенно туманным. Серая дымка лениво ползла между надгробиями, обволакивая кладбище пеленой таинственности. Чонгук уже давно занял свою позицию: он сидел на толстой ветке старого дуба, чья крона скрывала его лучше любой мантии-невидимки. Его тело было неподвижным, словно высеченным из того же камня, что и окружающие памятники.       Вскоре послышался знакомый шорох шагов. Тэхён шел уверенно, его черное пальто задевало сухую траву. Но сегодня в руках у него был не томик стихов, а небольшой термопакет.       Чонгук прищурился, его обоняние уловило металлический запах крови. Кровь? Вампир едва не сорвался с ветки от неожиданности. Этот сумасшедший мальчишка принес ему «угощение»?       Тэхён подошел к склепу, который снова сиял огнями свечей, и осторожно поставил пакет прямо на каменный порог. — Я знаю, что ты здесь, — негромко сказал омега, оглядываясь по сторонам. — Я не знаю, какую ты любишь, но думаю, первая положительная — самая вкусная. Надеюсь, тебе понравится.       Он постоял еще немного, надеясь на ответ, но тишина была ему единственным спутником. Тэхён вздохнул и, как обещал вчера, зашел внутрь склепа, чтобы просто посидеть в тишине и тепле свечей.       Чонгук бесшумной тенью соскользнул с дерева. Его движения были быстрее человеческого глаза. Пока Тэхён рассматривал интерьер склепа, альфа оказался у входа. Он на мгновение замер, глядя на пакет с кровью. Это было так наивно и одновременно так трогательно, что в груди вампира что-то болезненно кольнуло.       Чон положил рядом с пакетом букет из темно-красных, почти черных роз, лепестки которых казались бархатными. Между стеблями была зажата записка, написанная каллиграфическим почерком на пожелтевшей бумаге:

​«Кровь — это для меня? Спасибо. Ты очень заботливый, мой маленький гость».

​      Как только Тэхён услышал снаружи легкий шорох, омега тут же выскочил из склепа. — Эй! — крикнул Тэ, но на пороге никого не было.       Только букет роз и его пакет, на котором теперь лежала записка. Тэхён замер, его глаза расширились от удивления. Он схватил листок, быстро пробежал глазами по строчкам и прижал его к груди, прерывисто дыша. — Он ответил... — прошептал Тэхён, и на его лице расцвела такая лучезарная улыбка, что даже туман, казалось, немного рассеялся. — Он действительно здесь!       Он начал кружиться на месте, пытаясь рассмотреть кого-то в темноте за деревьями. — Я знал! Я знал, что ты существуешь! Почему ты не выходишь? Я не боюсь!       Чонгук, снова наблюдая за ним с высоты, невольно улыбнулся. Его забавлял этот восторг: Тэхён выглядел таким счастливым, обнаружив доказательство своей мечты, что вампир не хотел разрушать этот момент своим пугающим присутствием.       ​«Еще не время, — подумал Чонгук, вдыхая аромат вишни, исходящий от омеги. — Пусть твое любопытство разгорится еще сильнее. Я хочу увидеть, на что ты готов пойти ради меня».       Тэхён сел прямо на землю рядом с цветами, бережно перебирая лепестки роз. Он выглядел так, будто готов просидеть здесь до самого рассвета, лишь бы дождаться еще хоть одного знака.       Тэхён замер на несколько секунд, судорожно соображая, на чем написать ответ. Пальцы дрожали от адреналина. Наконец он выудил из кармана пальто блокнот и черную гелевую ручку. Присев у камня, он быстро нацарапал свой первый вопрос:

​«Как тебя зовут? И... ты всегда был один?»

​      Он оставил записку прямо на камне в середине склепа, и ушел с бьющимся сердцем.       ​Так началась их странная, мистическая игра. Каждый вечер Тэхён приходил с новым вопросом, а на следующий находил лаконичный, но пугающе красивый ответ. Чонгук: «Мое имя Чон Чонгук, нет». ​Тэхён: «Почему ты выбрал это кладбище?» ​Чонгук: «Здесь тишина искреннее, чем в городе. Мертвые умеют слушать, а ты — умеешь молчать». ​Тэхён: «Тебе не холодно быть вечно в тени?» ​Чонгук: «Холод — это свобода от ожиданий живых. Но твой пакет с кровью... был на удивление теплым». ​      Тэхён светился. Он больше не чувствовал себя одиноким готом-странником — он чувствовал себя избранным. Его мечта обретала почерк, запах и характер. Но спустя неделю ответов в склепе не оказалось. Вместо записки на саркофаге лежал старинный, потемневший от времени серебряный ключ с резной буквой «J».       Рядом лежала записка, написанная короче обычного:

«Я устал от пряток в склепе. Найди меня там, где время остановилось окончательно».

​      Чонгук решил начать игру по-крупному. Он хотел проверить, насколько сильна одержимость омеги, и решил давать маленькие подсказки для поиска.       Выйдя за ворота кладбища, Тэхён заметил на старом указателе приколотую черную ленту. Она развевалась на ветру, указывая в сторону густого, почти заброшенного леса на окраине города. Углубившись в лес, он нашел старый каменный столб, на котором кто-то (явно обладающий нечеловеческой силой) выцарапал герб — ворона и терновый венец, такой же, как был на часах.       Тэхён учуял запах земли, мха и старого вина. Аромат становился всё сильнее и насыщеннее; он вел омегу сквозь густые заросли, которые, казалось, расступались перед ним сами собой.       Чонгук в это время следовал за ним по верхушкам деревьев. Вампир видел, как Тэхён спотыкается о коряги, как его черное пальто цепляется за ветки, но омега ни разу не обернулся назад. В его глазах горел фанатичный, восторженный огонь.       ​Наконец лес расступился. Перед Тэхёном предстало старое поместье Чон. Огромное здание с готическими шпилями, заросшее диким виноградом, выглядело мрачным и величественным монстром, уснувшим в объятиях леса. Окна были темными, кроме одного на втором этаже, где тускло мерцал свет свечи.       Тэхён подошел к массивным кованым воротам. Они были заперты, но замок на них выглядел именно под тот серебряный ключ, что лежал в его кармане. — Я пришел, — прошептал Тэхён, глядя на темный фасад. — Я нашел тебя.       Из глубины поместья донесся низкий, вибрирующий звук, словно кто-то заиграл на старом органе.       Тэхён вставил ключ в замочную скважину, и механизм провернулся с мягким, маслянистым щелчком. Стоило ему переступить порог, как тяжелые створки за его спиной захлопнулись с гулким, окончательным звуком, отрезая ночные звуки леса.       ​На мгновение воцарилась абсолютная, звенящая темнота. Тэхён задержал дыхание, ожидая чего угодно: возможно, нападения, холодного прикосновения или резкого звука. Но вместо этого по всему холлу, от пола и до самого высокого сводчатого потолка, начали вспыхивать сотни свечей.       Свет был необычайно ярким, почти праздничным. В этом сиянии поместье преобразилось: пыль на антикварной мебели исчезла, тяжелые гобелены выглядели свежими и яркими, а в воздухе вместо запаха запустения разлился аромат свежеиспеченного хлеба, корицы и домашнего уюта. Казалось, за дверью в столовую слышен смех и звон приборов, а в камине весело трещат дрова. Это был дом счастливой семьи, живой и теплый.       Тэхён медленно прошел в центр зала, оглядываясь по сторонам. Его взгляд был печальным. Омега провел рукой по спинке кресла — на пальцах не осталось ни пылинки, хотя здравый смысл шептал, что здание заброшено веками. — Красиво, — негромко произнес Тэхён, и его голос эхом отразился от стен. — Но это неправда.       Он остановился перед огромным зеркалом в золоченой раме, в котором отражался только он сам и бесконечные огни свечей. — Здесь не может быть столько счастья, — Тэхён обернулся к пустому пространству холла. — Ты здесь один. Сотни лет или больше... Ты заперт в этой вечности. К чему этот маскарад? Если не хочешь показываться сам, то просто покажи, как ты здесь живешь на самом деле. Не обманывай меня. Я пришел не за сказкой о счастливых людях. Я пришел к тебе.       Слова омеги повисли в воздухе. На мгновение всё замерло. А затем иллюзия начала осыпаться.       Свет свечей стал тусклым, приобретая холодный голубоватый оттенок. Аромат корицы сменился запахом старой бумаги, сухих роз и того самого «вампирского» аромата — мха и земли. Золото на рамах потускнело, а яркие гобелены превратились в серые тени былого величия. Дом выдохнул, сбрасывая маску, и предстал таким, каким он был в реальности: величественным, холодным и бесконечно одиноким склепом для живого мертвеца. — Ты очень проницателен для того, кто смотрит на мир через призму выдуманных историй, — раздался низкий, бархатный голос, доносящийся сразу отовсюду.       На верхней ступени массивной лестницы, ведущей на второй этаж, из самого густого сгустка тени начал материализоваться силуэт.       Чонгук больше не хотел прятаться. Он стоял, положив руку на резные перила, одетый в простую черную рубашку с расстегнутым воротом. Его кожа в полумраке казалась фарфоровой, а глаза, в которых отражались огни свечей, были неестественно темными, почти лишенными белков. ​— Добро пожаловать в реальность, Тэхён, — Чонгук медленно начал спускаться вниз; он ступал тихо, не издавая ни звука. — Ты хотел увидеть, как я живу? Смотри. Здесь нет счастья. Здесь есть только память о нем. Ты все еще хочешь остаться?       Тэхён замер, не в силах отвести взгляда. Он ожидал увидеть монстра, древнее существо с когтями или бледного аристократа из старых фильмов, но реальность оказалась куда интереснее. Перед ним стоял альфа, чья красота была практически незаконной. Острые черты лица, сильное тело, обтянутое черной тканью, и этот взгляд — глубокий, как бездна, в которую Тэхёну внезапно захотелось прыгнуть с разбега.       Омега почувствовал, как во рту пересохло. Он пару раз моргнул, пытаясь вернуть себе дар речи, который явно решил его покинуть. — А у меня... — Тэхён запнулся, но тут же взял себя в руки, включая свою привычную защитную иронию. — У меня еще есть выбор? Послушай, если ты не собираешься хлебать мою кровушку прямо сейчас, то я, конечно, останусь. А если хочешь высосать из меня все соки... то я, пожалуй, пойду.       Тишина, воцарившаяся после этих слов, была настолько густой, что ее можно было резать ножом. До Тэхёна дошло, что именно он только что произнес, лишь через пару секунд. Образы «высасывания соков» в одном предложении с таким горячим альфой мгновенно приобрели в его голове совершенно не платонический оттенок.       Тэхён вспыхнул так ярко, что его румянец, казалось, мог заменить пару свечей. Чонгук, который до этого момента сохранял образ холодного и недосягаемого властелина тьмы, вдруг дрогнул. Уголки его губ медленно поползли вверх, и он издал короткий бархатистый смешок. Его улыбка была ослепительной, и, к ужасу Тэхёна, в ней действительно виднелись чуть более острые, чем у людей, клыки.       Тэхён окончательно «поплыл». Он смотрел на эту улыбку и чувствовал, как остатки здравого смысла пакуют чемоданы. — Хотя... ладно, — выдохнул омега, находясь в настоящем трансе и глядя на вампира обожающим взглядом. — Давай, соси. Ведь ты такой красавчик... Грех не дать такому.       Чонгук замер на нижней ступени, его глаза на мгновение вспыхнули алым — то ли от жажды, то ли от крайнего удивления. Он явно не ожидал, что его милый гость окажется настолько прямолинейным. — Ты хоть понимаешь, что говоришь, Ким Тэхён? — Чонгук сделал медленный шаг к нему, его голос стал на октаву ниже, вибрируя где-то в груди омеги. — Ты предлагаешь свою жизнь — или что-то другое — существу, которое не знает пощады уже несколько веков?       Он остановился в паре сантиметров от Тэхёна. Омега чувствовал исходящий от него холод, но его собственный жар был сильнее. — Я предлагаю... — Омега смело поднял голову, встречаясь с ним взглядом. — Я предлагаю тебе перестать быть одиноким. А по поводу «сосать»... ну, мы можем начать с чего-нибудь менее летального. Например, с чая? Или вампиры не пьют чай?       Чонгук склонил голову набок, разглядывая это дерзкое создание. — Чай я не пил с 1912 года, — прошептал он, протягивая руку и осторожно, почти невесомо проводя тыльной стороной ладони по горящей щеке Тэхёна. — Но ради гостя, который так щедр на свои «соки», я могу поискать заварку в закромах.       Чонгук усмехнулся, покачал головой, но все же повел Тэхёна в сторону кухни, которая выглядела как музейный экспонат: тяжелые медные чайники, печь и полки из темного дерева. Каким-то чудом — возможно, благодаря магии или невероятной предусмотрительности — он отыскал запечатанную жестяную банку с выцветшей этикеткой.       Через десять минут они сидели в малой гостиной у камина. Тэхён пил крепкий, пахнущий историей черный чай из фарфоровой чашки, которая была тоньше яичной скорлупы. Чонгук сидел напротив, сложив длинные пальцы домиком, и наблюдал за тем, как блики огня пляшут в глазах омеги. — Чай — это хорошо, — Тэхён поставил чашку на столик и решительно посмотрел на вампира. — Но я пришёл сюда не просто за лекцией по истории посуды. Я хочу, чтобы ты это сделал. Укуси меня.       Он протянул руку, выставив указательный палец. — Тэхён, — голос Чонгука стал предупреждающим, в нем послышался едва уловимый рокот. — Ты играешь с огнем. Если я почувствую вкус твоей крови, я уже не смогу просто наблюдать за тобой со стороны. Ты станешь для меня... осязаемым. — Именно этого я и хочу, — упрямо ответил омега. — Чтобы я перестал быть для тебя просто гостем с кладбища.       Тэхён подхватил со стола маленький серебряный нож для колки сахара. Прежде чем Чонгук успел среагировать, омега слегка прижал лезвие к подушечке пальца. Появилась маленькая яркая бусинка крови. В воздухе мгновенно распространился аромат, который для Чонгука был слаще любого десерта.       Вампир оказался рядом мгновенно. Его движения были смазанными от скорости. Он перехватил запястье Тэхёна; его пальцы были ледяными, а хватка оказалась стальной. Чонгук смотрел на эту каплю так, словно в ней была сосредоточена вся его жажда за последние сто лет.       Он медленно поднес палец Тэхёна к своим губам. Омега почувствовал обжигающий холод его дыхания, а затем мимолетное, острое касание кончика языка. Это было похоже на электрический разряд. Чонгук закрыл глаза, смакуя вкус, и на мгновение его клыки удлинились, едва коснувшись кожи.       Через секунду он отстранился, тяжело дыша. Его глаза горели ярким рубиновым светом. — Сладкая... — прохрипел Чонгук, слизывая остатки крови со своих губ. — Ты сумасшедший, Ким Тэхён. Теперь я чувствую, как твоё сердце бьётся у меня под кожей. Тэхён, чей пульс сейчас мог бы соревноваться с пулемётной очередью, постарался сохранить лицо. Он облизал пересохшие губы и, взглянув на высокие напольные часы, которые внезапно начали идти, произнес: — Слушай, уже очень поздно. Ночной лес — не самое лучшее место для прогулок для омеги, даже если он гот. Мне нужно идти домой... или ты мне предоставишь комнату в этом замке ужасов?       ​Чонгук медленно приходил в себя, его взгляд снова стал человеческим, но в глубине зрачков всё еще мерцало что-то хищное. — Идти домой сейчас — значит стать добычей для кого-то менее... эстетичного, чем я, — Чонгук поднялся и протянул Тэхёну руку, приглашая следовать за собой. — В этом доме много комнат, которые не видели гостей больше века. Пойдем, я выберу ту, где меньше всего пыли.       Тэхён вложил свою ладонь в его руку и невольно улыбнулся: — Надеюсь, там будет балдахин. Я всегда мечтал спать в кровати с балдахином. Чонгук проводил Тэхёна в одну из лучших гостевых спален на втором этаже. Комната была огромной, с тяжелыми бархатными шторами и той самой кроватью с балдахином, о которой мечтал омега. — Подожди здесь, — тихо сказал вампир и исчез, вернувшись через мгновение с вещью в руках. — Твоя одежда пропиталась запахом леса и сырости. Надень это. ​      Он протянул омеге свою старинную белоснежную сорочку из нежнейшего натурального шелка, с кружевными манжетами и тонкими завязками у ворота, и покинул комнату. Когда Тэхён переоделся, он замер перед зеркалом. Сорочка, которая на широких плечах Чонгука сидела впору, на хрупком омеге превратилась в короткое платье, едва доходящее до середины бедер. Шелк холодил кожу, но осознание того, что эта вещь принадлежит ему, согревало изнутри.       Чонгук зашел, чтобы забрать вещи, и на секунду застыл в дверях. Свет свечей просвечивал тонкую ткань, очерчивая силуэт Тэхёна. Вампир сглотнул, чувствуя, как внутри снова просыпается жажда, но на этот раз не только кровь была её причиной. — Спи, Тэхён, — голос Чонгука прозвучал надтреснуто. — Я буду в конце коридора.       Однако сон к омеге не шел. Огромная комната пугала своими тенями, а за окном выла сова, напоминая, что он находится в логове древнего существа. Тэхён поворочался полчаса, а затем, поддавшись порыву, встал с кровати. Босые ноги коснулись холодного паркета. ​      Он вышел в темный коридор, придерживая края сорочки. — Чонгук? — позвал Тэхён шепотом. — Мне... мне холодно.       Омега шел на едва заметный свет в конце коридора. Вдруг его нога наступила на что-то острое — должно быть, на какой-то осколок декоративной лепнины или забытую старинную шпильку. — А-ай! — вскрикнул омега от неожиданной боли и резко согнулся, прижимая ногу к себе и пытаясь в темноте рассмотреть рану. Сорочка при этом задралась еще выше, открывая вид на стройные белые ноги.       Чонгук появился рядом так быстро, что Тэхён даже не успел моргнуть. Вампир стоял прямо перед ним. Глядя на эту беззащитную согнувшуюся фигуру в его собственной сорочке, Чонгук почувствовал, как его мертвое сердце пропустило удар. Зрение обострилось: альфа видел каждую венку на ногах омеги, чувствовал его испуг и... холод. Кожа омеги была ледяной. — Что ты здесь делаешь? — выдохнул Чонгук, и в его голосе смешались гнев и нежность. Не дожидаясь ответа, Чонгук подхватил Тэхёна на руки, одной рукой поддерживая под спину, а другой — под колени. Омега невольно охнул и обхватил шею вампира, прижимаясь к его ледяной, но такой надежной груди. — У меня в комнате... там слишком холодно, а одеяло тонкое, — пробормотал Тэхён, пряча лицо в изгибе его шеи. — Ты совсем замерз, — отрезал Чонгук, почти бегом возвращаясь в гостевую спальню. Чон аккуратно опустил Тэхёна на кровать, достал из шкафа ещё одно одеяло и укрыл им омегу — тяжелым и теплым. А затем сел на край кровати, осторожно взял раненую ногу омеги в свои руки. Его пальцы, несмотря на холод, действовали очень бережно. — Зачем ты пошел босиком? — спросил Чонгук, внимательно осматривая крошечную царапину на ступне. — Ты ведь мог просто позвать.       Тэхён смотрел на него сверху вниз, и в этом полумраке вампир казался ему не монстром, а его личным хранителем. — Я хотел найти тебя, — честно признался омега. — Без тебя в этом доме слишком... пусто. Чонгук поднял на него взгляд своих темных глаз, и Тэхён увидел в них то, что не описано ни в одном фильме: вековую тоску, которая начала таять под его взглядом. — Ложись спать, — тихо сказал Чонгук. — Я... я побуду здесь, в кресле у камина. Пока ты не уснешь.       Чонгук сидел в глубоком кресле, не шевелясь и почти не дыша. Он наблюдал за тем, как грудь Тэхёна мерно вздымается во сне. В полумраке комнаты омега казался неземным созданием, а запах его кожи — смесь вишни и юности — заполнял всё пространство, сводя вампира с ума.       Спустя час, когда сон Тэхёна стал совсем глубоким, омега завозился. Издав сонный вздох, он перевернулся на живот, и тяжелые одеяла соскользнули на пол. Тонкий шелк сорочки безжалостно задрался почти до самой поясницы. Одна нога Тэхёна была чуть согнута в колене и отставлена в сторону, открывая взору вампира самое сокровенное. Безупречная белизна кожи, округлость бедер и нежная розовая складка предстали перед Чонгуком во всей своей беззащитной наготе. ​      Вампир замер. Зрачки его расширились, затапливая радужку тьмой, а клыки непроизвольно удлинились. Это было выше его сил, ведь древний инстинкт альфы просто взревел внутри него. Желание прижать это хрупкое тело к матрасу, подчинить себе и пометить его как свою собственность стало почти невыносимым.       Чонгук резко поднялся, сглатывая вязкую слюну. Его пальцы вцепились в подлокотники кресла, оставляя глубокие борозды в дереве. Боясь потерять контроль и сорваться, он бесшумной тенью вылетел из покоев омеги, скрываясь в глубине холодного поместья, чтобы усмирить пожар, разгоревшийся в мертвом сердце.       Тэхён проснулся оттого, что в окно сквозь тяжелые шторы пробивался мягкий утренний свет. Ким потянулся, чувствуя непривычную легкость шелка на коже, и на мгновение замер, вспоминая события прошлой ночи. — Чонгук? — позвал он хриплым со сна голосом, но ответом ему была тишина.       Кресло у камина было пустым. Тэхён приподнялся на локтях и заметил, что на тумбочке у кровати стоит серебряный поднос. На нем лежал свежий круассан, испускающий аромат масла, и стояла чашка еще теплого травяного чая. ​      Рядом, придавленная маленьким черным камнем, лежала записка. Тэхен взял пожелтевший листок и прочитал каллиграфические строки:

​«Солнце уже высоко, а ты спишь слишком сладко для того, кто в гостях у монстра. Я ушел в подземелье — дневной свет мне неприятен. Завтракай и не забудь обработать царапину на ноге. Если тебе станет скучно, в библиотеке на первом этаже есть книги, которые не читали сотни лет. Вечером я найду тебя сам.

​P.S. Пожалуйста... старайся не сбрасывать одеяло. Ночи в этом доме холоднее, чем ты думаешь».

      Тэхён перечитал последнюю строчку дважды. Его щеки тут же опалило жаром. Он быстро заглянул под одеяло, осознал, в каком виде он, скорее всего, спал, и со стоном уткнулся лицом в ткань. — Значит, он все-таки смотрел... — прошептал Тэхён, и на его губах, вопреки смущению, заиграла довольная улыбка.       Тэхён быстро натянул свои узкие черные брюки, оставив на себе шелковую сорочку Чонгука — она была слишком приятной на ощупь, чтобы с ней расставаться. Выпив чай с круассаном и обувшись в найденные в шкафу вековые тапочки с вышитыми гербами (они были великоваты и забавно шлепали по паркету), омега отправился на поиски приключений.       Библиотека оказалась огромным залом, где полки уходили под самый потолок. Тэхён долго бродил между стеллажами, пока его взгляд не упал на неприметную полку за бюстом какого-то строгого джентльмена. Там, в глубокой нише, лежал блокнот в переплете из потертой черной замши — это был дневник.       Тэхён присел прямо на ковер и начал читать. Каждая страница была пропитана болью: Чонгук не выбирал свою судьбу. Из записей следовало, что в конце XIX века его семья пала жертвой древнего проклятия. Его превратили насильно, на глазах у умирающих родителей, чтобы он вечно охранял поместье как живой памятник их гибели.       «Смерть была бы милостью, но мрак выбрал меня своим сосудом...» — гласила последняя запись, датированная 1912 годом. — О боже, Чонгук... — прошептал омега, прижимая дневник к груди. В его глазах стояли слезы. Он понял, почему альфа так одинок: он пленник своего прошлого.       Любопытство и внезапно вспыхнувшее желание утешить своего «монстра» пересилили страх. Тэхён вспомнил слова о подземелье. Он вернулся в холл и начал осматривать стены. За одним из тяжелых гобеленов он обнаружил узкую каменную лестницу, ведущую вниз. Спускаясь, он чувствовал, как температура падает. Свечи здесь не горели, но Тэхён подсвечивал себе дорогу фонариком на телефоне. В самом низу он уперся в кованую дверь — та была приоткрыта.       Когда Тэхён вошел внутрь, он увидел уютную, хоть и очень холодную комнату, заставленную старинными вещами. В центре стоял постамент, а на нем — резной саркофаг из черного дерева.       Когда он подошел ближе и заглянул внутрь, сердце омеги пропустило удар. Чонгук лежал там, скрестив руки на груди. В состоянии дневного сна он выглядел еще более совершенным: его кожа была белой, как мрамор, а ресницы отбрасывали длинные тени на щеки. Он казался спящим принцем, если бы не смертельная бледность и отсутствие дыхания.       Тэхён, забыв о всякой осторожности, наклонился над ним. Его так и подмывало коснуться этой холодной щеки или поправить выбившийся локон. — Ты совсем не страшный, — прошептал Тэхён, протягивая руку. — Ты просто очень одинокий.       В этот момент, словно почувствовав присутствие живого тепла, пальцы Чонгука едва заметно дрогнули, а из его груди вырвался тихий, едва слышный вздох, похожий на стон.       Тэхён даже не успел вскрикнуть. В ту секунду, когда его пальцы почти коснулись бледной кожи, веки вампира распахнулись. На него смотрели глаза совершенно другие — не те, что были вечером. Вместо глубокой темноты на Тэхёна уставились два пылающих рубина, полных первобытного голода и ярости существа, чей покой был грубо нарушен в неположенный час.       Хватка Чонгука была подобна стальному капкану. Он рванул Тэхёна на себя с такой силой, что омега буквально влетел в тесное пространство саркофага, оказавшись прижатым к ледяному телу вампира. Крышка, задетая локтем Чонгука, с тяжелым стуком захлопнулась, погружая их в абсолютную, душную темноту. — Смертный... — прорычал Чонгук; его голос больше не был бархатным, в нем слышался металлический скрежет.       Он навис над Тэхёном, придавливая его своим весом к бархатной обивке. Клыки полностью вышли из десен, и омега почувствовал их остроту у самой своей сонной артерии. Альфа тяжело дышал, и это дыхание обжигало холодом. В подземелье, в состоянии дневного транса, вампир был во власти инстинктов, и сейчас перед ним была лишь добыча.       Тэхён зажмурился, чувствуя, как сердце бьется о ребра, словно пойманная птица. — Чонгук... это я... — прошептал омега, едва сдерживая дрожь.       Вампир замер. Его нос уткнулся в изгиб шеи Тэхёна. В тесном замкнутом пространстве запах вишни, смешанный со страхом и теплом живого тела, стал невыносимо концентрированным. Этот аромат ударил Чонгуку в мозг, пробиваясь сквозь кровавую пелену ярости.       Вишня. Сочная вишня и старая бумага.       Зрачки Чонгука начали медленно сужаться, возвращаясь к нормальному размеру. Сила, с которой он сжимал запястья Тэхёна, ослабла, превращаясь из захвата в осторожное прикосновение. Он осознал, что в его руках — милый гость, который по какой-то безумной причине спустился в его ад. — Тэхён? — голос Чонгука дрогнул. — Боже... что ты здесь делаешь? Уходи... сейчас же уходи! Я не могу... мне слишком трудно себя контролировать при свете.       ​Но омега, вместо того чтобы бежать, почувствовал, как к страху примешивается неистовая нежность. Он ощущал, как крупно дрожит тело альфы под его руками. Вампиру было больно находиться в сознании днем, и эта боль делала его голод почти неуправляемым. — Не уйду, — Тэхён смело высвободил одну руку и обхватил Чонгука за шею, притягивая ближе, несмотря на тесноту. — Я читал твой дневник. Я знаю, как тебе страшно быть одному. Я просто побуду здесь. Спи, Чонгук. Я никуда не денусь.       Чонгук издал звук, средний между стоном и всхлипом, и уткнулся лбом в плечо омеги. Запах Тэхёна успокаивал его бушующие нервы лучше любого лекарства. В этой тесной, пахнущей деревом и вишней темноте вампир впервые за столетие почувствовал, что подземелье больше не кажется ему тюрьмой.       В тесном пространстве саркофага каждый вдох Тэхёна отзывался в теле Чонгука мучительной дрожью. Вампир слышал, как гудит кровь в венах омеги, — это было похоже на зов сирен, перед которым невозможно устоять. Его клыки невольно царапали нежную кожу шеи, а пальцы судорожно впивались в обивку, чтобы не причинить Тэхёну боль. — Тебе больно... — прошептал Тэхён, чувствуя, как лихорадочно дрожит тело альфы от внутреннего напряжения.       Омега, не раздумывая, высвободил руку и поднес запястье к самым губам Чонгука. В полумраке он нащупал его лицо и мягко надавил на нижнюю челюсть. — Пей, Чонгук-и. Совсем немного. Тебе нужно успокоиться, иначе этот день тебя сожжет.       Чонгук попытался отстраниться, издав глухой протестующий звук, но Тэхён был настойчив. Как только капля крови выступила на тонкой коже, самообладание вампира рухнуло. Он прильнул к запястью, делая несколько жадных глотков. По телу альфы мгновенно разлилось блаженное спокойствие, а алая пелена в глазах начала таять.       Одурманенный вкусом и близостью Тэхёна, Чонгук обмяк, утыкаясь носом в сгиб локтя омеги. Его сознание, измученное дневным стрессом, начало медленно погружаться в глубокий целительный сон. Тэхён, чувствуя, как тяжелеет тело вампира, обнял его обеими руками, прижимаясь щекой к макушке альфы. В замкнутом пространстве саркофага, под мерный стук сердца омеги, они оба провалились в забытье.       ​Пробуждение было медленным и невероятно сладким. Тэхён почувствовал, как чьи-то мягкие прохладные губы нежно касаются его виска, а затем невесомо проходятся по линии роста волос. — Тэхён-и, просыпайся, — раздался над самым ухом бархатный глубокий голос. — Солнце зашло. Наступило наше время.       Тэхён приоткрыл глаза и увидел перед собой лицо Чонгука. В темноте саркофага его глаза теперь сияли мягким, почти нежным блеском. Он больше не выглядел измученным. Наоборот, в нем чувствовалась пугающая и притягательная сила. — Мы спали вместе в гробу, — сонно пробормотал Тэхён, и на его губах появилась лукавая улыбка. — Это самый готичный момент в моей жизни. Эдвард Каллен просто нервно курит в сторонке, а Белла может только позавидовать мне.       Чонгук тихо рассмеялся, и этот звук заставил сердце Тэхёна пропустить удар. Вампир легко толкнул тяжелую крышку, и она откинулась, открывая вид на темное подземелье, освещенное только парой догорающих факелов.       Вампир легко выпрыгнул из саркофага и, повернувшись, протянул руки Тэхёну, помогая ему выбраться. Омега, всё еще в той самой шелковой сорочке, босой и растрепанный, выглядел в этом антураже как прекрасный призрак. — Ты спас меня сегодня, — Чонгук привлек его к себе, заставляя Тэхёна встать на свои пальцы ног, чтобы омега не мёрз на холодном камне. — Мой голод мог убить тебя, но ты... ты дал мне больше, чем просто кровь. Ты дал мне покой.       Он осторожно взял руку Тэхёна и прижал губы к зажившей ранке на запястье. — Теперь, когда я попробовал тебя по-настоящему, я чувствую каждую твою эмоцию. Ты хочешь есть, тебе все еще немного страшно, и... — Чонгук хитро прищурился, — ты очень хочешь увидеть мою спальню наверху, а не этот каменный ящик.       Тэхён покраснел, но не отвел взгляда: — Ну, раз уж ты теперь читаешь мои мысли... веди. И на этот раз я надеюсь на полноценный ужин, а не только на один круассан. И где мои тапки? Я был в них, но когда совершал полет в саркофаг, потерял.       Чонгук на удивление ловко орудовал на кухне. Для человека, который десятилетиями не прикасался к еде, он сохранил эстетическое чутье. Вскоре перед Тэхёном на старинном фарфоре лежал сочный стейк прожарки medium rare — что показалось омеге весьма ироничным — и бокал густого красного вина, которое на деле оказалось коллекционным «Шато».       Сам Чонгук сидел напротив, прихлебывая из хрустального бокала кровь, которую Тэхён принес в пакете, и не сводил с омеги горящего взгляда. — Знаешь, — начал Чонгук, когда ужин подошел к концу, и голос его стал опасно низким, — прошлой ночью, когда ты сбросил одеяло... я едва не потерял остатки своего векового самообладания. Ты в моей сорочке, такой беззащитный и манящий... Это зрелище почти лишило меня рассудка. Я сбежал только потому, что боялся сломать тебя в порыве жажды.       Тэхён замер с бокалом у губ, чувствуя, как по телу разливается приятная истома. — А сейчас ты все еще боишься? — вызывающе спросил омега, отставляя вино. Чонгук поднялся, медленно обошел стол и встал позади Тэхёна. Его ледяные ладони легли на плечи омеги, слегка сжимая их сквозь тонкий шелк. — Сейчас я хочу закончить начатое, — прошептал он прямо в ухо Тэхёну. — Но не как хищник. Я хочу, чтобы ты стал частью моей вечности. Чтобы этот дом перестал быть склепом и снова стал домом — для нас двоих. Чонгук развернул кресло Тэхёна к себе и опустился на одно колено, глядя омеге в глаза. В его взгляде больше не было тьмы — только бесконечная преданность. — Тэхён, ты искал вампира всю свою жизнь. Ты нашел меня. Но быть со мной — значит отказаться от солнца навсегда. Я предлагаю тебе не просто страсть, я предлагаю тебе разделить мое бессмертие. Ты готов променять свой мир на мою ночь? Тэхён смотрел на него, и в его голове проносились кадры из «Сумерек», кладбищенские прогулки и одинокие вечера. Но, глядя на Чонгука, он понимал: ни книги, ни фильмы не сравнятся с тем, что он чувствует сейчас. — Мой мир всегда был серым, Чонгук, — Тэхён нежно коснулся лица вампира, обводя контур его губ. — А рядом с тобой он впервые обрел вкус. К черту солнце. Дай мне эту вечность.       Чонгук издал низкий звук, похожий на торжествующее рычание, и, подхватив Тэхёна, понес его вверх по лестнице в свою спальню, где время должно было остановиться для них навсегда.       Чонгук осторожно опустил Тэхёна на огромную кровать с черным шелковым бельем. Он медленно развязал тесемки на вороте сорочки, открывая вид на бледную шею, где все еще виднелись следы его клыков. — Это будет больно всего лишь мгновение, — прошептал Чонгук, склоняясь к нему. — А потом наступит блаженство. Ты готов стать моим по-настоящему? — Ты про укус сейчас или про секс? Ведь и то и то для меня впервые, — хихикнул нервно Тэхён.       Чонгук на мгновение замер — он застыл в миллиметре от нежной кожи на шее омеги. Когда он поднял взгляд на Тэхёна, в его глазах промелькнуло нечто среднее между шоком и искренним восхищением. — Ты неисправим, Ким Тэхён, — выдохнул вампир, и в его низком голосе послышалась тень смеха. — В такой момент шутить о... Впрочем, я собираюсь сделать и то, и другое. Но сначала я свяжу твою душу со своей, чтобы ты не передумал на полпути.       Тэхён почувствовал, как сильные руки Чонгука мягко, но уверенно вжали его в шелковые простыни. Страх окончательно испарился, оставив место лишь жгучему, почти болезненному любопытству. — Тогда не тяни, — прошептал омега, откидывая голову назад и подставляя изгиб шеи. — Я ждал этого с двенадцати лет. Не заставляй меня ждать еще одну вечность.       Чонгук больше не колебался. Его дыхание опалило кожу, а в следующий миг последовал резкий, точный укол. Тэхён вскрикнул, вцепившись пальцами в плечи альфы, но боль длилась лишь мгновение: ее почти сразу сменила волна невероятного, парализующего жара. Яд вампира хлынул в его кровоток, действуя как мощнейший наркотик. Тело Тэхёна обмякло, сознание поплыло, а реальность начала рассыпаться на мелкие искры.       Он чувствовал, как Чонгук жадно забирает его человеческую жизнь, глоток за глотком. Когда Тэхён почувствовал, что мир вокруг окончательно меркнет и силы покидают его, Чонгук отстранился.       ​Альфа резким движением прокусил собственное запястье и прижал его к губам омеги. — Пей, Тэхён-а. Пей мою кровь. Теперь мы — одно целое.       Вкус крови Чонгука был ошеломляющим: терпким, металлическим, отдающим вековой пылью и ледяным пламенем. С первым же глотком Тэхён почувствовал, как его сердце делает последний оглушительный удар… и затихает навсегда.       Мир взорвался ослепительно-белым светом. Тэхён выгнулся в руках Чонгука, когда его старые человеческие чувства начали отмирать в агонии, а на их месте рождалось нечто новое — пугающее и величественное. Каждая клеточка его тела перестраивалась, становясь твердой, как мрамор, и идеально настроенной на тьму.       Затем наступила тишина: глубокая, черная и, кажется, бесконечная.       Прошло несколько часов, но для Тэхёна время перестало существовать. Когда омега открыл глаза, мир, который раньше казался ему привычным, предстал в немыслимой четкости. Он видел каждую пылинку, танцующую в лунном свете, слышал, как в другом крыле поместья скрипит старая половица, и чувствовал аромат каждой книги в библиотеке внизу.       Но самым ярким пятном в этой новой реальности был Чонгук.       Вампир сидел рядом, не сводя с него пристального взгляда. Теперь Тэхён видел его по-настоящему: он замечал едва заметное мерцание в его зрачках и чувствовал исходящую от него мощь. — Ну, что застыл? — голос Тэхёна прозвучал иначе. Он стал глубже, в нем появилась вибрирующая бархатистая нотка, от которой у него самого пошли мурашки. — Смотришь так, будто я сейчас рассыплюсь. Я, между прочим, только что пережил самую странную «перезагрузку» в своей жизни.       Тэхён медленно приподнялся; его движения стали неестественно плавными, почти хищными. Он посмотрел на свои ладони — кожа стала полупрозрачной и бледной, как дорогой фарфор. Ким невольно облизал губы и коснулся языком кончиков своих новых, идеально острых клыков. — Ну как? — тихо спросил Чонгук, протягивая ему руку. Его голос теперь звучал для Тэхёна как самая прекрасная музыка. — Стоило оно того?       ​Тэхён посмотрел на него, и его глаза, теперь сверкающие глубоким рубиновым светом, наполнились восторгом. Он хищно, но бесконечно счастливо улыбнулся. — Знаешь, — голос Тэхёна стал чище, в нем появилась та самая вибрирующая нечеловеческая нотка, — Эдвард Каллен явно что-то недоговаривал. Это... это просто потрясающе.       Омега подался вперед, сокращая расстояние между их лицами до минимума, так что он мог чувствовать холод, исходящий от кожи альфы. — Раз уж я теперь официально мертв, безумно красив и у меня впереди бесконечность... давай вернемся к твоему обещанию. Ты ведь сказал, что хочешь «закончить начатое»? Так вот, укус — это было больно, но круто. А теперь я хочу узнать, насколько хорош мой красавец-вампир в остальном. Не зря же я столько лет фанател по готике и вампирам.       Чонгук, который ожидал от новообращенного омеги шока, слез или хотя бы растерянности, не выдержал и коротко рассмеялся. Он обхватил лицо Тэхёна ладонями, прижимаясь своим лбом к его лбу. — Ты невыносим, Ким Тэхён, — прошептал Чонгук с нежностью. — Даже став бессмертным монстром, ты остался всё тем же вредным готом. — Ну уж какой есть, — Тэхён притянул его за шею к себе. — Теперь тебе со мной мучиться вечно. Привыкай.       Чонгук смотрел на него с таким обожанием, словно Тэхён был не просто новообращенным вампиром, а редчайшим сокровищем, которое наконец-то обрело достойную оправу. Взгляд Тэхёна, теперь глубокий и мерцающий рубином, больше не искал подтверждения сказкам — он сам стал этой сказкой. — Вечность кажется слишком короткой, когда я смотрю на тебя такого, — прошептал Чонгук.       Он медленно потянулся к Тэхёну, и на этот раз в его движениях не было ни капли той сдерживаемой ярости, что пугала в подземелье. Его прикосновение к щеке омеги было невесомым, как падение снежинки. Тэхён вздрогнул: теперь их тела были одной температуры, и омега особенно остро чувствовал каждое касание. Его новые чувства превращали малейшее движение в электрический разряд. — Я чувствую тебя... — выдохнул Тэхён, подаваясь навстречу ладони альфы. — Чонгук, я чувствую твою тоску, твою силу и то, как сильно ты меня... хочешь.       Чонгук ничего не сказал, лишь мягко опрокинул Тэхёна обратно на черные шелковые простыни, нависая сверху. Шёлк сорочки скользил по коже, создавая симфонию тактильных ощущений, от которых у омеги кружилась голова. Вампир начал покрывать его лицо, шею и ключицы медленными влажными поцелуями. Каждый поцелуй оставлял за собой шлейф покалывающего удовольствия.       Тэхён чувствовал себя невероятно сильным и одновременно абсолютно подвластным этому мужчине. Его руки, теперь крепкие и цепкие, зарылись в густые волосы Чонгука, притягивая его ближе. — Больше не нужно осторожничать, — прошептал Тэхён, и его голос сорвался на низкий вибрирующий стон. — Я не сломаюсь. Покажи мне, как любят вампиры.       Чонгук издал тихий гортанный звук, в котором смешались нежность и первобытное желание. Альфа навис над омегой, и в этом движении было столько мощи, что воздух вокруг них, казалось, загустел. Новое тело Тэхёна отзывалось на всё: на запах старого дерева, на мерцание свечей, но сильнее всего — на присутствие Чонгука. — Ты просил показать, как любят вампиры... — прошептал Чонгук, и его голос завибрировал прямо в сознании омеги. — Я буду любить тебя страстно и нежно, вечно и преданно, безумно и тихо, бесконечно. — Бесконечно?! Мм, мне это подходит, — промурлыкал Тэхён.       Альфа медленно потянул за края шелковой сорочки, обнажая тело омеги. В лунном свете кожа его сияла, словно полированный опал. Чонгук склонился, касаясь губами живота, и Тэхён выгнулся дугой. Каждый поцелуй альфы ощущался как ледяное пламя, прошивающее насквозь.       Руки Тэхёна, теперь обладающие немыслимой силой, впились в плечи Чонгука. Он чувствовал твердость его мышц, напоминающих сталь под бархатом кожи.       Чонгук чувствовал, как под его ладонями пульсирует новая — холодная и в то же время невероятно мощная — энергия Тэхёна. Альфа понимал: несмотря на обретенное бессмертие, невинность омеги всё еще требовала уважения и трепета. ​— Твое тело теперь — совершенный инструмент для наслаждения, Тэ, — прохрипел Чонгук. Его пальцы начали медленно прокладывать путь к бедрам омеги; даже преграда в виде штанов не останавливала. Сначала он расстегнул пуговицу, затем ширинку и стянул ненужный предмет вместе с боксерами, приподнимаясь и любуясь своим омегой. — Но я хочу, чтобы ты прочувствовал каждую секунду.       Чонгук завел руки под колени Тэхёна, разводя их и открывая себе полный доступ. Омега всхлипнул, когда прохладный воздух спальни коснулся его разгоряченной кожи: он предвкушал наслаждение. Чонгук склонился ниже, и его язык коснулся внутренней стороны бедра. Тэхён вцепился в простыни, его ногти невольно прорвали дорогой шёлк — так остро и ярко отозвалось это ласковое касание.       Чонгук подготавливал его медленно и почти мучительно. Альфа использовал свои пальцы, смазанные естественной смазкой омеги, которая теперь пахла еще слаще, чем раньше. Сначала один, затем второй... Альфа действовал плавно, растягивая податливое кольцо мышц, давая Тэхёну привыкнуть к ощущению заполненности. — Смотри на меня, — приказал Чонгук, и Тэхён распахнул глаза, в которых полыхало рубиновое пламя. — Я хочу слышать тебя. Твои стоны — это музыка для меня.       Тэхён не мог говорить, только жалобно и требовательно стонал, выгибая спину. Его нутро, ставшее более эластичным и крепким, жадно сжимало пальцы альфы, требуя большего. Каждое движение Чонгука выбивало из него искры; сознание Тэхёна плыло в тумане из удовольствия и благовоний.       Когда Чонгук понял, что омега готов, он медленно поднялся, нависая над ним всем своим внушительным весом. Он приставил налившуюся головку к кольцу мышц, заставляя Тэхёна замереть в немом восторге. — Это навсегда запечатлит нас в памяти друг друга, — прошептал Чонгук, плавно надавливая.       Чон входил медленно, преодолевая каждый миллиметр. Тэхён широко раскрыл рот, его челюсть свело в немом крике, но боли почти не было — присутствовало только желание, превращающееся в тягучее, острое наслаждение. Чонгук замер, давая омеге полностью принять свой объем, заполняя его до самого дна. ​— Боже... Чонгук... — выдохнул Тэхён, обхватывая талию альфы ногами. — Я чувствую тебя... так глубоко... ты так растягиваешь меня... это такое наслаждение...       Чонгук начал двигаться — сначала осторожно, а затем всё более властно и глубоко. С каждым его толчком комната всё больше наполнялась звуками их общей страсти. Это было столкновение двух вечностей, которые наконец-то нашли друг друга в этой тихой, освещенной свечами ночи.       Чонгук больше не сдерживался. Когда Тэхён полностью принял его в себя, ритм с каждым толчком нарастал: от осторожного до властного и сокрушительного, жадного и желанного. Каждое движение альфы было пропитано вековой жаждой, которая наконец нашла свой выход.       С каждым новым толчком Чонгук входил всё глубже, вбиваясь в податливое тело омеги с резкой, почти звериной страстью. В тишине спальни стали отчетливо слышны влажные хлюпающие звуки, смешанные с возбужденным дыханием. Тэхён чувствовал, как каждый миллиметр его растянутых бархатных стенок стонет от полноты и жара, который дарил ему альфа.       Когда головка члена с каждым глубоким выпадом прицельно проезжала по чувствительной простате, Тэхёна буквально подбрасывало на простынях. Из его горла вырывались громкие надрывные стоны, переходящие в вибрирующий рык существа, познающего запредельное наслаждение. — Еще... Чонгук-и... глубже! — выдыхал Тэхён, впиваясь ногтями в крепкие спинные мышцы альфы.       Лишняя смазка, не в силах удерживаться внутри от такого интенсивного темпа, толчками вытекала из растянутого кольца мышц. Она тонкими горячими струйками стекала по бедрам омеги, пачкая черные шелковые простыни.       Чонгук рычал, чувствуя, как Тэхён обволакивает его изнутри, как его мышцы пульсируют в такт каждому толчку. Он подхватил Тэхёна под коленями, прижимая их к своей груди, чтобы входить еще резче, до самого основания, не оставляя между ними ни миллиметра пространства. В этом безумном ритме они оба теряли связь с реальностью, становясь единым целым.       Чонгук довел темп до предельного, не оставляя Тэхёну возможности даже для вдоха. Омега ощущал каждый мощный толчок, каждый прицельный удар по простате, от которого в глазах рассыпались кровавые искры. Его возбуждение достигло края, превращаясь в нестерпимый обжигающий зуд. В порыве сумасшедшего наслаждения Тэхён до предела сжал стенками член альфы и, выгибаясь всем телом до хруста позвонков, с надрывным стоном излился себе на живот. Его сперма белыми пятнами осела на бледной коже, светясь в полумраке.       Чонгук, ведомый темным хищным инстинктом, не позволил этой паузе затянуться. Он вышел из Тэхёна с громким хлюпающим звуком и, не теряя ни секунды, перевернул омегу на живот. Грубо, но с бесконечной страстью приподнимая его бедра, альфа вошел одним мощным движением в податливое, мокрое от смазки кольцо мышц.       Спальню наполнили ритмичные тяжелые шлепки его бедер о ягодицы омеги. Смазка Тэхёна, ставшая еще более обильной, вытекала толчками, стекала по яичкам, пачкая всё вокруг. Чонгук вбивался с такой яростью и желанием, будто пытался прорасти внутрь своего новообращенного вампира. Чувствуя, как оргазм накрывает его сокрушительной волной, он насаживал Тэхёна на себя всё сильнее, до самого упора. ​      Стенки омеги в предсмертной для человеческих чувств агонии сокращались, немилосердно сдавливая член, высасывая из него жизнь. Чонгук зарычал, и его сперма мощными толчками выплеснулась глубоко внутрь Тэхёна, заполняя его до краев горячей густой жидкостью.       Когда последний импульс утих, альфа не спешил выходить. Он остался внутри, тяжело дыша в изгиб шеи Тэхёна, наслаждаясь невероятной податливостью и тугостью своего омеги, который теперь официально принадлежал ему — и душой, и телом, и каждой каплей вечности.       Еще долго они лежали, сплетясь телами, в центре огромной кровати. В комнате царила абсолютная тишина, нарушаемая только тихим шелестом ветра за окном. Тэхён лежал на груди Чонгука, слушая тишину там, где раньше было сердцебиение, и понимал, что эта тишина — самая прекрасная музыка в мире. — Знаешь, — Тэхён лениво обвел пальцем герб на подушке, — я всегда думал, что вампиры — это про смерть. Но сейчас я впервые чувствую, что по-настоящему живу.       Чонгук обнял его крепче, целуя в макушку. — Мы только начинаем, Тэхен-а. У нас впереди целая ночь. И тысячи таких ночей после нее.

Сто лет

      Прошло ровно столетие с той ночи, когда серебряный ключ повернулся в замке поместья Чон. Мир за пределами леса изменился до неузнаваемости: города обросли стеклом и сталью, шум машин заменил цокот копыт, а люди стали еще быстрее бежать сквозь свои короткие жизни.       Но в поместье время по-прежнему стояло на месте, послушное воле своих хозяев.       В большой библиотеке, где когда-то Тэхён нашел дневник Чонгука, теперь горел камин. Пламя отбрасывало теплые блики на корешки тысяч новых книг, собранных за этот век. Тэхён сидел в глубоком кресле, закинув ноги в шелковых брюках на подлокотник. Его кожа всё так же сияла фарфором, а взгляд стал еще более глубоким и мудрым, сохранив при этом искорки того самого озорства.       В его руках был до боли любимый, потрепанный томик Байрона. ​— «В душе моей мрак — о, скорей! Дай лютню мне: в звонком напеве...» — голос Тэхёна лился по комнате, подобно густому бархату. ​      Он замолчал и поднял глаза. Чонгук лежал на диване напротив, положив голову на подушки и закрыв глаза. За сто лет он ни на секунду не утратил своей стати, но теперь в его позе не было напряжения. Он больше не был одиноким стражем руин — он был любимым. — Почему ты остановился? — не открывая глаз, спросил Чонгук. Его губы тронула едва заметная улыбка. — Мне нравится, как ты читаешь эту часть.       Тэхён закрыл книгу, оставив палец между страниц. — Я подумал о том, что Байрон ошибался, — мягко сказал омега. — В нашей душе больше нет мрака. Только вечные сумерки, которые принадлежат только нам.       Чонгук открыл глаза: они были спокойного темного цвета, отражающего огонь камина. Он поднялся, бесшумно пересек комнату и опустился на ковер у ног Тэхёна, положив голову ему на колени. Омега привычно запустил пальцы в его густые темные волосы, лаская холодную кожу. — Тебе не скучно со мной, вишенка? — Чонгук поймал его руку и прижал к своим губам. — Снова та же книга, тот же дом, те же тени.       Тэхён наклонился и поцеловал его в лоб, запечатлевая на нем свою вечную клятву. — Каждый раз, когда я читаю тебе, я нахожу новые смыслы. И каждый раз, когда я смотрю на тебя, я проживаю новую жизнь. Знаешь, Чонгук... — Тэхён хитро прищурился, — я тут подумал. На следующей неделе исполнится сто лет со дня моего «перерождения». Может, отметим это походом на наше старое кладбище? Посидим на какой-нибудь могилке под клёном.       Чонгук негромко рассмеялся, и этот звук наполнил библиотеку жизнью. — Опять будешь пугать случайных готов своим идеальным видом? — Обязательно, — усмехнулся Тэхён. — Должен же кто-то поддерживать легенды этого города. Но в этот раз... цветы на ту безымянную могилу положу я. В знак благодарности за то, что их аромат привел меня к тебе.