🌊💐🌊💐🌊
6 января 2026 г., 23:00
Жаркий воздух густо стоял над Алвасете, как расплавленное стекло. С юга тянуло сухим зноем, солнце белым кинжалом вонзилось в стены, и даже море за дальними холмами, казалось, выгорело до тусклой стали. В узком высоком окне кабинета тянулись полосы ослепительного света, ложились на пол и стол, рассекая полумрак на резкие пятна.
Рокэ Алва сидел в кресле, откинувшись спиной к резной спинке, и не двигался дольше, чем позволяла привычка к неподвижности. На столе рядом темнел недопитый бокал вина, потёкшая влага оставила на стекле мутный след. Ладонь герцога лежала на подлокотнике, свободная, но пальцы время от времени лениво сжимались, будто вспоминая эфес меча.
Он смотрел в окно, но не видел ни ослеплённых солнцем крыш, ни ленивых бликов на камне, ни стай птиц над башнями. Взгляд скользил поверх всего этого, как будто где-то там, за жарким маревом, мог вдруг обозначиться силуэт, знакомый до боли. Высокая голова, слишком светлые волосы, упрямо выпрямленные плечи мальчишки, который усвоил его манеру держаться, но всё ещё не умел его равнодушия.
В комнате было душно, но тоска внутри была холодной, тугой, как стянутая слишком туго повязка. Лето всегда казалось Рокэ временем чужим: слишком много света, слишком много жизни, слишком мало поводов для войны. Сейчас оно раздражало ещё и тем, что продолжало идти своим ходом — без него, без них, без того, кто привычно шагал сзади на полкорпуса, чуть торопясь, чуть запаздывая, но всегда — рядом.
Он поймал себя на том, что прислушивается: к шагам в коридоре, к лёгкому скрипу дверей, к шороху бумаги — любому звуку, который можно было бы принять за неуклюжее, ещё не до конца отточенное движение оруженосца. Но за дверью было тихо. Алвасете дышал жарой и спокойствием, а его кабинет — пустотой.
Рокэ отвёл взгляд от окна и медленно, почти лениво, взял бокал. Вино было тёплым, как кровь, и не приносило ни облегчения, ни забытья. Он сделал один глоток, поставил бокал обратно и провёл пальцем по ободку, вслушиваясь в глухой, едва слышный звук.
— Окделл, — негромко сказал герцог, будто пробуя чужое имя на вкус.
В тишине кабинета это прозвучало почти признанием. Никаких писем, приказов, посланцев — всего того, чем взрослые люди заполняют паузы между собой. Только скупая, внезапно болезненная мысль: как там этот упрямый мальчишка, которого он слишком быстро привык считать своим.
За окном жаркое лето медленно клонилось к закату. В полосе света, падавшей на пол, лениво плыли пылинки, словно знакомые герцогу созвездия, сорвавшиеся с ночного неба. Рокэ снова посмотрел в окно — не затем, чтобы увидеть что-то, а просто потому, что не хотел смотреть на пустое кресло напротив, где в иное время сидел бы его оруженосец, пытаясь казаться взрослее, чем позволял возраст.
Там, где обычно звучал осторожный, но искренний голос Ричарда Окделла, сейчас стояла тишина. И в этой тишине герцог неожиданно ясно понял: тоска, которую он списывал на жару, скуку и ожидание, имеет вполне определённое имя.
Вечер незаметно перетёк в ночь. Зной за окном сменился сухой тьмой, в которой крепость растворялась, становясь частью скалы и моря. В кабинете герцога горели несколько свечей — мягкого, неуверенного света было достаточно для человека, который давно привык обходиться полумраком.
На столе лежали раскрытые бумаги, одно письмо поверх другого, но взгляд упорно возвращался к одному конверту, чуть помятому на краю. Печати на нём не было — её сломали уже давно, а вот слова, впившиеся в память, не спешили терять остроту. Лаконичные формулировки, сухой доклад, пара строчек о том, что Ричард Окделл «несёт службу в Надоре, проявляя усердие и прилежание». Всё чинно, правильно, без единого лишнего слова.
Без единого живого слова.
Рокэ провёл пальцем по полям листа, словно выискивая между строк то, чего там не могло быть: чужую усталую улыбку, привычный вопрос, осторожное, но упрямое «эр…». Надор вспоминался холодным даже на летней жаре: серые стены, сырой ветер, снег, который там умудрялся быть враждебным, а не просто холодным. Странное, неподходящее место для мальчишки, который ещё недавно путался в слишком длинном плаще за спиной герцога.
Мальчишки, которого он сам туда и отправил.
Досада скользнула по лицу Рокэ лёгкой тенью. Он не любил ловить себя на сожалениях — это была роскошь, недостойная взрослого человека и тем более Алвы. Но сознание упорно возвращалось к одной и той же мысли: в тиши Алвасете ему не хватало не просто оруженосца. Не хватало именно Окделла — со всеми его неправильными вопросами и с тем, как он смотрел на мир, не умея ещё делить его на удобные и опасные половины.
Снаружи завывал ночной ветер, обещавший на завтра такую же сухую жару. Рокэ поднялся из кресла резким, почти небрежным движением, будто оборвав невидимую паутину мыслей. Подошёл к окну, отдёрнул тяжёлую портьеру. В тёмном стекле отразилось его лицо — усталое, сосредоточенное, с едва заметной складкой у губ, которой не видел никто, кроме зеркал.
— В Надор, значит, — тихо произнёс он, словно проверяя, как это звучит вслух.
Решение, по сути, созрело давно, просто теперь он позволил себе его признать. Формально — инспекция, визит, очередной повод напомнить о себе тем, кто в горах и снегу склонен забывать, кто правит этим миром на самом деле. Неофициально… Неофициально можно было не объяснять даже себе. Алва не был человеком, который оправдывается — ни перед другими, ни перед собственными призраками.
Он вернулся к столу, одним движением отодвинул в сторону ненужные бумаги, оставив только чистый лист. Перо лёгко тронуло бумагу. Приказы складывались сами: готовить дорогу, подготовить эскорт, уведомить Надор. Чёткие строки, выверенные слова. Ни одна буква не выдавала, что среди всех причин, которыми можно было прикрыться, есть одна, самая простая и самая упрямая.
Холод — это лучше, чем эта выжженная летняя неподвижность. Холод бодрит, обостряет чувства, заставляет жить внимательнее. В холоде проще не врать себе. А ещё в холоде проще увидеть того, кого отправил туда слишком рано, слишком резко, слишком...
Он поставил подпись, песком присыпал свежие чернила. Лист переложили к другим, привычная рутина замкнулась. Но где‑то внутри стало чуть легче, словно тугая петля ослабла.
Рокэ позволил себе короткую, почти незаметную улыбку.
— Посмотрим, юноша, чему вас научил Надор, — сказал он вполголоса, словно обращаясь к пустоте.
За окнами ночь была густой и чёрной, но мысленно герцог уже видел другую темноту — надорскую, колкую, с хриплым ветром и снегом, который режет лицо, как мелкая крошка льда. Там, среди камня и холода, его ждал мальчишка, которого он отправил от себя.
***
В Надоре лето приходило неохотно, будто сомневаясь, стоит ли вообще задерживаться в этих горах. Но в этот год оно всё-таки пришло — с редкими тёплыми днями, с прозрачным, чуть холодным воздухом и с такой чистой синевой неба, что от неё непривычно щурились глаза. Для местных этого было достаточно, чтобы говорить о настоящем лете. А значит, можно было готовиться к празднику. Ричард Окделл стоял во дворе крепости, засучив рукава рубахи, и следил, как двое солдат тащат очередной связанный жгут хвороста. Двор уже был усыпан аккуратными кучами: сухие ветки, старые доски, обрезки ненужных бочек. В центре — круг, на котором росла будущая главная купальская вахта: высокий костёр, сложенный так, чтобы к вечеру вспыхнуть сразу и мощно. — Выше клади, иначе провалится, — крикнул он одному из надорцев, который слишком торопливо кидал ветки. Тот буркнул в ответ что-то вроде «сам клади, если умный», но послушался, подправил. Ричард усмехнулся. За месяцы вдали от Надора он успел отвыкнуть от их манеры ворчать вместо «да, тан», и теперь вновь учился отличать недовольство от добродушного брюзжания. Костры готовили не один — на склоне под крепостью уже намечали места для малых, тех, через которые потом будут бегать, прыгая, смеясь и делая вид, что не боятся искр. Подростки таскали ветки наперегонки, кто-то спорил, у кого костёр получится выше и «правильнее». Над всем этим вились запахи: сырой земли, сухого дерева, чуть-чуть дыма от пробного костра, который развели, чтобы проверить, не слишком ли сыро. Ричард вытер ладонью лоб. Для него праздник Ивана-Купала был больше из рассказов, чем из опыта — пока был жив Эгмонт Окделл, то юный тан был слишком мал и его не пускали на такие праздники, а потом их запретили. Но сейчас всё выглядело по-другому: суровые люди, привыкшие жить в холоде и на границе, неожиданно относились к празднику серьёзно. Не как к развлечению — как к обряду, в котором есть место и смеху, и чему-то упрямо-важному, древнему. От костров он направился к девчонкам, которые сидели на лавках у стены и плели венки. Перед ними лежали целые охапки зелени: полевые цветы, длинные гибкие стебли, трава с резким горным запахом. Лето в Надоре умело быть скромным, но венки получались красивыми — не пышными, а живыми, как будто собранными прямо с ветра. — Тан, вам тоже венок сплести? — хитро спросила одна, совсем рыжая, с веснушками, глядя на него снизу вверх. Ричард расхохотался, но присел на край лавки. — Сначала научите, как их вообще плести, а потом уже будете смеяться, — сказал он, беря из её рук стебель. Пальцы, привыкшие к эфесу и поводьям, неожиданно неловко справлялись с гибкой травой. Девчонки показывали, как переплетать, как вплетать цветок так, чтобы он не вывалился через полчаса. В венках звенели маленькие колокольчики, кто-то добавлял в них ленты — в Надоре они были не такими яркими, как на юге, но всё равно радовали глаз. — Это чтобы в воду бросать? — уточнил Ричард, поворачивая наполовину законченный венок. — Чтобы в воду, чтобы на голову, чтобы потом гадать, — заговорщически ответила другая. — А вы, тан, будете через костёр прыгать? — Если не сломаю себе шею, — отозвался он. На самом деле, мысль о прыжках через огонь его одновременно забавляла и настораживала. Возле колодца ставили бочки с водой — для всякого нужного и «на всякий случай», если кто-то удачно (или неудачно) решит пройти слишком близко к костру. Дальше, у ворот, старшая женщина ругалась с молодыми, выспрашивая, кто пойдёт ночью к реке смотреть, как плывут венки, а кто останется следить за порядком во дворе. Ричард шёл между всеми этими хлопотами, время от времени помогая: то подтащить бревно к главному костру, то поднять тяжёлую охапку зелени, то что-то уточнить у коменданта: сколько людей выделить на дежурство, когда начинать, где поставить стражу, чтобы праздник не превратился в хаос. Он чувствовал, как в нём странно переплетаются два ощущения — ответственность и… какое-то детское ожидание. Праздник здесь обещал быть настоящим. С огнём, от которого жарко, с водой, которая кусается холодом, с песнями, которые он забыл, но где-то на краю сознания раздавался голос старой няньки, что пела их ему. Он остановился на склоне, откуда было видно будущие костры. Вечер пока только намекал на себя — солнце ещё держалось над горами, но тени уже вытягивались. Ричард снял с рук перепачканные землёй перчатки, зацепил одним пальцем свой наполовину доделанный венок и на мгновение представил, как всё это будет выглядеть ночью: огонь, искры, люди, смех, вода с плавающими огоньками венков.И где-то, совсем глубоко, мелькнула мысль: «Вот бы он это увидел». Не столько «герцог Алва», сколько просто тот человек, который умел смотреть на любой огонь так, будто разговаривает с ним. Ричард мотнул головой, отгоняя слишком личную мысль, и вернулся к делу — к хворосту, венкам, спискам, к радостной суете, в которой даже суровый Надор на сутки превращался в место, где больше говорят о счастье, чем о войне. Ночь в Надоре наступила быстро, как это всегда бывало в горах. Едва солнце скатилось за чёрные хребты, небо стало глубоким, густо-синим, и в нём зажглись резкие, холодные звёзды. Внизу, на склоне под крепостью, одна за другой вспыхнули купальские вахты: сначала главный костёр, потом меньшие, рассыпанные огненными островками по траве. Пламя взвилось вверх, перекатываясь красно-золотыми языками, кидая тёплые блики на лица. Тени людей удлинились, задергались, словно сами пускались в пляс. От костра несло жаром, смолой и дымом, в котором путались ароматы горных трав, брошенных в огонь «для удачи». Сначала пели старики. Низко, глухо, привычно — так, будто эти мелодии жили в их голосах ещё до того, как они научились говорить. Надорские песни шли неровными, чуть ломанными напевами: без южной сладости, но с упрямой силой, как у ветра в ущелье. Огонь подхватывал ритм, трещал в такт. Потом к песням подхватились женщины, выше, звонче. Звук поплыл над кострами, переливаясь, будто кто-то тронул невидимую струну между горами. Кто-то отбивал ладонями ритм, кто-то притоптывал каблуком по земле, и из этого постепенно рождалась пляска. Девушки в венках отделились от круга. Венки, увитые травами и неброскими цветами, поблёскивали вплетёнными в них лентами и мелкими колокольчиками. Тени от них ложились на лица, делая их чуть сказочными: глаза — глубже, улыбки — ярче. Подолами рубах и юбок они скользили по траве, как лёгкие, быстрые языки света. Сначала они плясали сами — кругами вокруг костра, то сближаясь, то разрываясь, хлопая в ладоши, перепрыгивая через огненные отблески на земле. Ноги двигались быстро, точно, но в танце всё ещё оставалось что-то детское: громкий смех, нарочито отчаянные прыжки, когда кто-то почти задевал искру. Песни перебрасывались строками, как мячом: — На Ивана, да на Купала… — Ночь коротка, да песня мала! Надорский говор придавал словам резкость, окончания отрезались почти на выдохе, и это делало даже весёлую песню похожей на заклинание. Ричард стоял чуть в стороне, вместе с теми, кто по старой привычке больше наблюдал, чем участвовал. Лицо у него было освещено огнём наполовину, в глазах плясали отражения костра. Он уже успел дважды перепрыгнуть через один из малых костров под смех местных мальчишек, и теперь, честно говоря, просто переводил дух, прислушиваясь к песням. И тут вокруг него словно сжался круг. Пара девчонок без всякого стеснения подошли ближе, ещё двое обошли сзади. Одна — та самая рыжая, что днём учила его плести венки, — решительно ухватила его за рукав. — Тан Ричард, — протянула она, нарочно выделив титул по-надорски, — что ж вы как старый комендант стоите? Ночь же купальская! Вторая, черноволосая, с венком чуть набок, добавила, прищурясь: — Если наш тан не станцует, как же нам верить, что год удачным будет? Кто-то за спиной засмеялся, кто-то поддержал криком: — Тан в круг! Тан в круг! Ричард вспыхнул, почти физически чувствуя, как жар костра и смущение спорят за право окрасить ему лицо. Он бросил быстрый взгляд на старших — те только ухмылялись в бороды, никто даже не думал его «спасать». — Я плохо танцую, — попытался он возразить, хоть и понимал, что это уже слабое сопротивление. — Так и песни наши плохо знаете, — легко парировала рыжая. — Ничего, научим и тому, и другому. Она уже тянула его к костру, цепляясь ладонью за его пальцы. Вторая подхватила с другой стороны, и через пару мгновений Ричард оказался в живом кольце — девичьем хороводе, который уже закручивался вокруг огня. Венки звенели колокольчиками почти у самого его лица, пахло травой, дымом и чем-то ещё — простым, человеческим весельем. Пляс в Надоре был не изящным придворным танцем, а чем-то более прямым. Шаг — притоп, шаг — поворот, хлопок в ладони соседки, короткий переклик строк песни. Девушки то подталкивали его в круг, то чуть отступали, давая место, смеялись, когда он сбивался, и одобрительно гудели, если у него вдруг получалось попасть в ритм. — На Ивана, да на Купала, Кто не пляшет — тому мало! — выкрикнула кто-то звонким голосом, и круг дружно подхватил. Ричард попробовал сосчитать шаги, подстроиться — и неожиданно поймал движение. Оно оказалось проще, чем казалось со стороны: не надо было выглядеть «правильно», достаточно было двигаться вместе с ними. Нога — в сторону, притоп, разворот, огонь в боковом зрении, громкий взрыв смеха, когда кто-то наступил кому-то на подол и едва не свалился. Музыки, как таковой, не было — ритм держали хлопками, топотом и голосами. Но этого хватало. В какой-то момент он перестал думать, где чья рука, чья тень, кто как на него смотрит. Был только круг, жар, небо, вентиля холодных звёзд и ощущение, что мир вдруг сузился до этого огненного круга и одновременно стал шире, чем когда-либо. — Гляди-ка, наш тан не такой уж и деревянный! — донеслось сбоку, и кто-то дружелюбно толкнул его плечом. Он засмеялся сам — открыто, почти по-мальчишески, как давно не смеялся. Девичьи голоса взлетали вверх, ударяясь о чёрное небо, и звенели в ушах, как колокольчики в венках: — На Ивана, да на Купала, Чтоб дорога лёгкой стала! Через пламя — через тьму, За удачу, за судьбу! Огонь подбрасывали, искры взлетали вверх, смешиваясь со звёздами. Где-то на склоне уже готовились бросать венки в реку, но здесь, у костра, пока царили песни и пляски. И среди них — их «тан» Ричард, которого девчонки тащили в следующую фигуру хоровода, не собираясь отпускать так просто. В эту ночь он принадлежал Надору не по приказу и не по должности. А потому, что его рука держала руку, вплетённую в венки и ленты, и шаги звучали в такт надорской песне.***
Конь Рокэ ступал по камню уверенно и буднично, сталь у эскорта звякала негромко. Ворота раскрылись вовремя, часовые вытянулись, как положено, — а дальше… дальше мир словно разделился надвое. Внутри крепости кипел праздник, и тот, кто прибыл, оказался не в центре, а на краю чужого огненного круга. Во дворе гудел люд. Огонь от главного костра бил в глаза, делая всё остальное второстепенным. Надорцы были заняты своим: смех, крики, песни, кто-то нес воду, кто-то визжал, перелетая через малый костёр, кто-то ловил за руку девушку в венке. При появлении герцога ближайшие стражники, конечно, вытянулись, комендант уже рвался вперёд, но люди вокруг лишь на мгновение обернулись — и снова вернулись к огню. Ночь Ивана-Купала не любила даже важных гостей больше, чем собственный жар. Рокэ осадил коня в тени стены, окинул взглядом двор. Пламя плясало рыжими отсветами по лицам, опаляло воздух. Для человека, который привык входить в любую толпу центром силы, было почти непривычно оказаться… фоном. Но он принял это спокойно: огонь — достойный соперник. — Герцог Алва… — комендант уже кланялся, стягивая на лице что-то среднее между ужасом и попыткой вспомнить все положенные речи. — Потом, — отрезал Рокэ тихо, не повышая голоса. Ему сейчас было не до вежливых приёмов. Он смотрел через плечо коменданта, туда, где над головами взлетали искры. Толпа жила собственным ритмом, и взгляд герцога, привыкший мгновенно выделять нужные детали, бежал по лицам, движениям, силуэтам. Девичьи венки, бороды стариков, широкие плечи солдат. Смех, тёмные глаза в отблесках огня, руки, тянущиеся к пламени. И вдруг — движение, которое он узнал раньше, чем успел осознать. Высокая, ещё не до конца оформленная фигура, бросок вперёд, короткий разбег, прыжок через пламя. На миг — чёткий силуэт на фоне огня: светлые волосы взметнулись, тень отскочила на стену. Кто-то заорал от восторга, кто-то засвистел — прыгнувший приземлился, откинувшись назад, с лёгкой, чуть ошалелой улыбкой. Ричард. Он был в простой рубахе, с закатанными рукавами, без плаща, без привычной «оруженосской» скованности. Лицо разгорячённое, чуть испачканное сажей в районе скулы, венок сбился на затылок, грозя упасть. Смеялся громко, не оглядываясь ни на кого «старшего». И уже через пару вздохов его, захлёбываясь радостным визгом, снова втащили в круг: девчонки с венками, надорцы, песни. Рокэ остался неподвижен. Внутри что-то коротко, жёстко дрогнуло, как от удара — не физического, другого. Он никогда не думал о себе как о человеке, склонном к… ревности? Смешное слово. Но сейчас всё происходящее странно отозвалось: мальчишка, которого он привык видеть на шаг позади себя, оказался в самом центре чьего-то другого круга. Он смотрел, как Ричард двигается в пляске — неловкость в плечах, привычка держать корпус прямо, как на плацу, и при этом — неожиданная лёгкость шагов, когда он попадает в ритм. Как девичьи руки тянутся к нему, как кто-то хватает его за ладонь, как его смех сливается с другими голосами. Как он, забывшись, кричит купальскую строку вместе со всеми.«Не такой уж и деревянный», — вспомнились чьи-то слова, которых он не слышал, но легко мог себе представить.Чувства внутри были слоистыми, как дым над костром. Сначала — привычная холодная оценка: жив, цел, не стоит в стороне, не отталкивают и не сторонятся. Это хорошо. Это правильно. Под этим — что-то другое, более хрупкое. Тихое, почти неудобное облегчение: не сломался, под гнетом Мирабеллы. Не замёрз в стылом замке. Смеётся. Умеет смеяться без оглядки, даже здесь, где снег умеет ложиться на могилы быстрее, чем на крыши. В нём больше жизни, чем Рокэ, возможно, ожидал. И ещё глубже — странное, колющее чувство, как от слишком холодного ветра в лицо. Мальчишка вырос — не в рост, в… самостоятельность. У него появились свои песни, свои огни, свои люди, с которыми он смеётся, не вспоминая о герцоге Алве и их вечерам подле камина каждое мгновение. Рокэ чуть прищурился, будто от дыма. На самом деле — от того, чтобы не дать ни одному из этих слоёв прорваться наружу. — Герцог Алва… хотите, я распоряжусь… — неуверенно начал комендант. — Ничего, — Рокэ даже не повернул к нему головы. — Пускай. «Пускай» означало многое. Пусть праздник идёт, как идёт. Пусть оруженосец танцует свои надорские танцы, прыгает через костры и называет кого-то ещё «своими». Пусть допляшет до конца этой ночи, пока герцог стоит в тени и смотрит. Он поймал момент, когда Ричард, в очередной фигуре пляски, повернулся лицом к их стороне двора. На миг их взгляды могли бы встретиться — но мальчишка смотрел не туда: на огонь, на девчонку с рыжими волосами, на друга, который что-то ему крикнул. Этот короткий промах по линии взгляда почему-то кольнул особенно. Алва слегка склонил голову, словно признавая чужой выбор внимания. В уголке губ мелькнуло что-то, похожее на улыбку, но слишком тонкое, чтобы назвать её настоящей. «Хорошо, Окделл, — спокойно, почти сухо подумал он. — Научился жить без меня. Посмотрим теперь, как будешь жить со мной рядом». Он спешился только тогда, когда один из малых костров вспыхнул особенно ярко, озарив двор так, что лица на миг стали почти дневными. И только тогда Ричард, наконец, заметил возле стены невысокую, знакомую до боли фигуру в тени — и пламя в его глазах на миг перемешалось с чем-то совсем другим. Но это был уже следующий миг. А пока Рокэ стоял в стороне, под холодной надорской звездой, и смотрел, как его оруженосец танцует в чужом огненном круге — живой, смешной, чуть нелепый. И позволял себе роскошь чувствовать всё это сразу: гордость, облегчение, тихую, колючую тоску и странное, почти тёплое чувство, которое он упрямо отказывался называть привязанностью. Хотя именно ей оно и было.***
Один из малых костров вдруг взвился выше, чем остальные, осыпав вокруг себя россыпь искр. Они взлетели в темноту, смешиваясь с звёздами, и на миг двор озарился так, словно кто-то распахнул дверь в яркий день. В этот короткий всполох Ричард, развернувшись в круге, машинально оглянулся — просто чтобы перевести дух, поймать глазами что-то, кроме огня. И увидел его. У стены, в тени, как будто вне всего этого хороводного безумия, стоял Рокэ Алва. Без плаща, в дорожном, чуть запылённом, с непокрытой головой. Огонь прорезал тьму полосой, и в этой полосе чётко обозначилось его лицо — привычно спокойное, с лёгкой усталостью в уголках глаз. И взгляд, который сейчас был направлен только на него. Мир, казалось, на миг споткнулся. Песни не смолкли, костры не погасли, но для Ричарда всё вокруг чуть смазалось, как будто их расстояние от костра до стены стало единственной чёткой линией во дворе. — Эр Рокэ… — выдохнул он одними губами, не слышно для других. В огне и дыме было трудно понять, насколько давно Алва здесь. Но он был. Стоял и смотрел, как его оруженосец прыгает через костры, поёт песни, смеётся с девчонками. И в этом взгляде было многое: привычная оценивающая холодность, тихое «живой, значит», что-то вроде усталого облегчения и ещё — едва уловимое тепло, которое Ричард не осмелился бы назвать вслух. Огонь рванулся вниз, мир снова захлопнулся песнями и смехом, кто-то дёрнул Ричарда за рукав: — Тан! Не засыпай на ходу! Но он уже принял решение, не успев толком его осознать. Хмель от огня, усталости, смеха и неожиданной радости ударил в голову сильнее вина. — Сейчас, — бросил он и вырвался из круга. Девчонки заахали, кто-то крикнул ему вдогон: «Куда?!», но он не остановился. Протолкался через плотное кольцо людей, перескочил через чуть притухший край костра, почти не заметив жара, и за пару мгновений оказался у стены, прямо перед своим герцогом. Рокэ не шелохнулся. Только бровь чуть заметно приподнялась — то ли вопросом, то ли молчаливым признанием: «Вот ты и пришёл». Вблизи было видно, что дорога далась ему не совсем легко — пыль на плечах, тонкая белая полоска усталости у губ. Но глаза были ясными, трезвыми, внимательными. Ричард остановился, пытаясь совладать с дыханием. Грудь вздымалась, волосы растрёпаны, венок на его голове окончательно съехал набок и всё-таки свалился бы, если бы он не поймал его в последний момент. Пальцы на мгновение сжали зелёный круг — травы, цветы, ленточки, пропахшие дымом и горной свежестью. Они смотрели друг на друга. Секунда, две, три. Взгляд Ричарда — ошарашенно-радостный, с той наивной, неподдельной теплотой, которую он так плохо умел прятать. Взгляд Рокэ — спокойный, чуть ироничный, но с тёмной глубиной, в которой на этот раз не было ни холода, ни раздражения. — Эр Рокэ… — снова сказал Ричард, уже вслух, и голос у него немного сорвался.Алва чуть склонил голову. — Юноша, — ответил он просто. Этого было достаточно, чтобы что-то внутри у Ричарда щёлкнуло — как сухая ветка в костре. Вместо всех правильных, выученных за эти месяцы фраз, вместо докладов, поклонов, «рад вас видеть» и прочих приличий, он вдруг сделал совершенно неправильную вещь. Он шагнул ближе и, прежде чем успел испугаться собственной дерзости, поднял руки и надел свой венок на голову герцога. Зелёный круг лёг чуть криво, зацепившись за тёмные волосы. Пара стеблей упала на лоб, лента скользнула по виску. Это выглядело настолько… настолько не похоже на Алву, что на мгновение даже воздух вокруг будто задержался. Ричард осознал, что сделал, уже после того, как пальцы отпустили венок. — Это… — начал он, чувствуя, как уши вспыхивают. — Купальский… то есть… Надор… Он запутался в словах, но было поздно — венок уже был там, где быть не должен. На голове герцога Алвы, человека, перед которым обычно расшаркивались, а не украшали его гирляндами из трав. Рокэ не отшатнулся. Не снял венок сразу. Только на долю секунды его глаза чуть расширились — не от ярости, скорее от удивления. Затем уголки губ едва заметно дрогнули. — Надорский обычай? — тихо уточнил он. — Да, эр Рокэ, — поспешно кивнул Ричард, хватаясь за это объяснение, как за спасательную доску. — В эту ночь… тем, кто… ну… — он запутался окончательно, — в общем, так положено. Вокруг кто-то уже начал оглядываться, замечая странную сцену у стены, кто-то хихикнул. Девчонки, заметив венок на голове герцога, дружно прыснули, но быстро отвернулись, чтобы не попадаться ему на глаза. Рокэ на мгновение отвёл взгляд в сторону, словно оценивая ситуацию со стороны: он, Алва, с венком, из которого торчит невесть что, в разгар надорского праздника. Потом снова посмотрел на Ричарда. — Положено, так положено, — медленно сказал он. В голосе не было ни насмешки, ни холода — только мягкая, чуть усталая ирония. И что-то ещё, скрытое между словами: «Я позволю тебе это, Окделл». Ричард выдохнул, даже чуть улыбнулся. И в этот момент музыка — если это можно было так назвать — подбросила новый ритм. У ближайшего костра последние ноты старой песни сменились на что-то более живое, плясовое. Девичий голос крикнул: — Тан! Где наш тан? Да всех в круг! И прежде чем Рокэ успел что-либо добавить, рука Ричарда сама потянулась вперёд. Он схватил герцога за запястье — сильно, по-мальчишески, всей ладонью — и дёрнул на себя. — Пойдёмте, эр Рокэ, — сорвалось у него. — Это… это тоже положено. Удивительно, но Рокэ не вырвался. Сопротивление, если и было, ограничилось чуть более тяжёлым шагом. Он позволил провести себя от стены к костру, через полукруг людей, которые расступались, ошарашенно глядя на герцога с венком на голове. — Юноша, — негромко сказал он где-то у самого уха, когда они почти подошли к огню. — Вы сейчас очень близки к тому, чтобы навсегда стать легендой Надора. Весьма сомнительной. — Зато… — Ричард нервно хихикнул, не отпуская его руку, — зато своей, монсеньор. Он втащил его в круг — прямо туда, где только что сам плясал. Хоровод сомкнулся, девичьи венки закачались, кто-то уже расплывался в широкой, совершенно неприличной ухмылке. Песню подхватили, и огонь снова пошёл кругами по лицам. Герцог Алва оказался внутри надорской пляски, с купальским венком на голове и рукой, крепко зажатой ладонью собственного оруженосца. И, к тихому ужасу половины старших в Надоре, не вырвался из этого круга. Рокэ посмотрел на Ричарда — на вспыхнувшие лихорадочным светом глаза, на улыбку, на смешную, почти детскую надежду «ну не оттолкните же». И позволил себе сделать шаг. Один. Второй. Подстроиться под ритм, не до конца, не совсем уверенно, но — рядом. В эту ночь его тянули в огонь не только чужие обычаи. Его тянул туда мальчишка, которого он когда-то отправил в снег, а теперь нашёл в огне. И это было сильнее любых приличий.***
Пляска немного выдохлась — не от усталости, а от естественного хода ночи. Песни стали тянуться длиннее, голоса чуть осипли, кто-то смеялся уже слишком громко. Огонь по-прежнему бил в лицо жаром, но над двором чувствовался иной призыв — прохладный, влажный, с запахом воды и травы. — Пора к реке! — крикнул кто-то, и ему ответили радостным гулом. Костры оставались догорать, их доверили стражам и тем, кто должен был следить, чтобы веселье не обернулось пожаром. Основная же толпа потянулась вниз, по знакомой тропинке, к тёмной надорской реке. Девушки собирались в стайки, поправляя венки, мальчишки и молодые солдаты подзадоривали друг друга, обсуждая, чей венок «точно не утонет». Рокэ и Ричард всё ещё стояли в кружении людей. Венок на голове герцога слегка съехал, но он его не снял. Ричард, наконец, отпустил его руку, чуть сбивчиво поклонился и попытался отступить на полшага в сторону — дать ему пространство, право уйти в тень, если захочет. Не успел. Рыжая девчонка, та самая, что днём учила его плести венки, подскочила к нему сзади, ловко встала на цыпочки и водрузила новый венок прямо ему на голову. — А этот — настоящий купальский, — объявила она, смеясь. — Тот весь уже дымом пропах. Венок был свежий, пах травой и влажной зеленью, холодной от ночного воздуха. Ленты мягко скользнули по шее, чуть защекотали затылок. Ричард машинально дотронулся до него ладонью — и сам улыбнулся, чувствуя себя одновременно и глупо, и неожиданно… правильно, что ли. — Берегите, тан, — подмигнула ему она. — Как поплывёт — так и жить будете. Он сглотнул, краем глаза бросив взгляд в сторону Рокэ. Тот стоял, чуть отступив от основной толпы, и смотрел на реку, к которой уже начали стекаться люди. Огонь позади него и тёмная вода впереди рисовали на лице странную игру света и тени. — К реке! — снова крикнули. Поток людей двинулся. Смех, гул голосов, шорох травы под ногами, дребезжание колокольчиков в венках. Ричард шагнул рядом с герцогом, чуть позади, как будто годы привычки снова заняли своё место. Но купальская ночь не знала чётких линий субординации. У самой реки шум стал приглушённее. Темнота здесь была иной, плотнее, влажнее. Вода блестела узкой снежной лентой, на которой отражались и звёзды, и отсветы костров. Люди выстраивались вдоль берега, каждый со своим венком в руках. Кто-то уже шептал свои заговоры, кто-то хихикал, кто-то вслух загадывал желания. Венки один за другим ложились на воду, подхватывались течением, плыли, слегка покачиваясь, словно маленькие островки света — там, где в них прятали свечки или угольки. — Эр Рокэ… — тихо сказал Ричард, подаваясь ближе к Рокэ. — Тут… есть место повыше, там… меньше народу. Он даже не был уверен, зачем говорит это. Может, хотел отвести его от слишком любопытных глаз, может — просто украсть ещё пару минут, пока праздник их прикрывает. Не дожидаясь ответа, он чуть наклонился, обозначая направление — узкая тропинка в сторону, вверх по течению, туда, где берег поднимался и камень открывался ближе к воде. Рокэ посмотрел на толпу — на их лицах было сейчас более чем достаточно тем, чтобы он не стал центром внимания. Потом — на тропку. И едва заметно кивнул. — Ведите, Окделл. Они отошли, почти не привлекая внимания. Смех, песни и плеск воды постепенно остались чуть позади, как отдалённый шум. Здесь, выше, было тише. Река шла уже быстрее, темнее, берег был каменистым, с редкими кустами, прятавшими тень. Ричард остановился там, где камень образовывал небольшой уступ над водой. Отсюда было видно, как внизу плывут по реке чужие венки — маленькие огоньки, медленно тающие в темноте. Ночь обнимала их плотнее, чем во дворе, где был огонь. Он снял свой венок, подержал его на ладонях. Влажная прохлада травы резко контрастировала с теплом его пальцев. В голове роились обрывки купальских поверий, девчачьих шуток, надорских «так положено»… и совсем другие слова, из совсем другой жизни. Рядом чуть шевельнулся Рокэ, снимая свой чужой, навязанный венок. Они оба стояли с зелёными кругами в руках — герцог и его оруженосец, под чёрным небом, в надорской ночи, над холодной, упрямой водой. — И что теперь? — спокойно спросил Рокэ, глядя на реку. — Пускают по воде, — ответил Ричард. Голос у него вдруг стал почти шёпотом. — Считается… что как поплывёт — так и дорога дальше будет. У кого рядом — тому вместе. У кого утонет… — он запнулся, — ну, там всякое говорят. Рокэ чуть заметно выгнул бровь. — Суеверия, — тихо сказал он. — Суеверия, — согласился Ричард. Но венка не бросал. Молчание повисло между ними. Внизу смеялись, плескались, кидали венки целыми охапками. Здесь же воздух был плотным, напряжённым, как перед тем, как выстрелит тетива. Ричард перевёл взгляд с воды на Рокэ. В полумраке его лицо было почти таким, как в том давнем, первом, алвасетском воспоминании — когда он ещё не знал, как именно умеет больно ранить этот человек, и как умеет держать. Только сейчас в глазах не было ледяной отстранённости. Была усталость, тень улыбки — и что-то ещё, новое, которое он не умел назвать. Пальцы Ричарда дрогнули. Он сделал вдох. — Эр Рокэ… — начал он и сам удивился, сколько всего вложилось в эти два слога. И благодарность за то, что приехал. И обиду за то, что отправил. И радость. И страх. — Если… если вместе… — он не нашёл слов, только чуть двинул венок ближе к другому. Рокэ посмотрел на его руки. На травы, вплетённые неловкими пальцами мальчишки, который учился быть мужчиной так, как умел. На ленты, чуть перекрученные. На лёгкую дрожь в пальцах. Он протянул свой венок и, не торопясь, положил его поверх — так, чтобы оба круга легли один в другой. Не сливаясь, но и не разрываясь. Своим жестом он ответил яснее любых слов. — Дорога у нас с вами, Оклелл, всё равно одна, — тихо сказал он. — С венками или без. Ричард хрипло выдохнул и вместе с ним наклонился к воде. Они отпустили свои венки почти одновременно. Зелёный двойной круг лег на воду, чуть качнулся, поймал течение. Река на миг потянула его в сторону камня, словно примеряясь — брать или нет, — но потом всё-таки отпустила и повела дальше, вдоль берега, туда, где внизу плыли другие огоньки. — Плывёт, — едва слышно сказал Ричард. — Плывёт, — отозвался Рокэ. Они стояли близко — настолько, что рука могла бы легко коснуться руки, плечо — плеча. Холод от реки поднимался вверх, пробираясь под тонкую ткань, суша язык, но не мысли. Наконец Ричард чуть повернулся, почти вплотную, так, что между ними осталась только полоска воздуха. Он не знал, кто сделает первый шаг. Всегда казалось, что это должен быть герцог — тот, кто старше, мудрее, опаснее. Но в эту ночь мир был другим. Купальская вода текла рядом, огни вдали ослепляли, делая их уголок ещё темнее. Ричард поднял взгляд. Встретился глазами с Рокэ. Взгляд герцога был необычно открытым — без маски «Алвы», без привычной насмешки. В нём было то самое, что он уже раз видел в кабинете в Алвасете — короткий, оголённый миг, когда человек смотрит не на оруженосца, а на… любимое существо. Дорогое. Важное. Свое. Он не выдержал. Движение получилось резким, чуть неуклюжим. Он шагнул вперёд, поднял руку — сначала будто бы просто чтобы коснуться плеча, как делал не раз… но пальцы сами потянулись выше, к шее, к щеке, к линии подбородка. На секунду он замер, давая возможность оттолкнуть себя, отстраниться, оборвать всё. Рокэ не отстранился. Его ладонь легла поверх Ричардовой — спокойно, крепко, словно удерживая не от себя, а в себе. Второй рукой он чуть притянул его ближе — без резкости, без грубости, скорее как принимая, чем захватывая. Когда их губы встретились, мир на мгновение действительно исчез. Осталась только холодная надорская ночь, шум реки где-то внизу и страшное, обжигающее до дрожи тепло там, где они соприкасались. Поцелуй был не книжно-правильным, не выверенным — слишком скомканным, слишком жадным, чтобы быть «первым по правилам». Но в нём было всё, что копилось молча: страх, злость, благодарность, тоска, глупая, несвоевременная купальская радость. Ричард держался за него, как за последнюю твёрдую точку в мире, который шёл кругами. Рокэ отвечал без слов, без подсказок, но с той самой глубокой, страшной серьёзностью, которой он обычно оставлял только войну. Где-то далеко, у основного берега, засмеялись особенно громко, кто-то бросил в воду целую охапку венков, кто-то закричал очередное купальское заклинание. Сюда звук доходил приглушённо, как из другого мира. Они оторвались друг от друга не сразу. Сначала Рокэ чуть отстранил голову, оставаясь на том же расстоянии, не отпуская. Лоб почти касался лба, дыхание смешивалось. В глазах Ричарда ещё плясал огонь, но это был уже не только костёр. — Окделл, — сказал Рокэ негромко. И в этом «Окделл» было предупреждение, признание и обещание одновременно. — Я знаю, монсеньор, — так же тихо ответил Ричард. — Всё равно. Он улыбнулся — чуть виновато, чуть упрямо. Рокэ вздохнул, как человек, который прекрасно понимает, что говорит «да», даже если вслух произносит «это безумие». — Тогда запомните, — сказал он, позволяя себе ещё один короткий, почти невесомый поцелуй в уголок губ. — Эта река одна. И дорога — тоже. Внизу плыли их сплетённые венки — зелёный круг в ночной воде, тихий знак того, что в эту купальскую ночь два человека рискнули больше, чем положено. Над ними было тёмное небо, вокруг — горы, впереди — слишком много всего. Но сейчас, на этом каменном выступе, скрытые от глаз надорцев, они были только друг для друга. И этого было достаточно.
