Ножевой

***

Снег. Бесконечный, стоптанный снег, уличный фонарь и тишина, паутиной накрывшая поселок в этот вечер. Это все, что почувствовал Антон, когда его швырнули в снег одним размашистым движением. Только Ромкин суровый голос прорезался сквозь. — Еще раз тебя с моей Полинкой увижу, пеняй на себя! — лезвие ножа сверкнуло под желтым светом, и Рома прислонил его к шее Антона. У Петрова не на шутку дрожали ноги. Отчего-то навсегда запомнился этот жесткий, обещающий расправу взгляд и холод лезвия, прижатого к коже. Угроза. Угроза. А он на снегу — ни встать, ни рыпнуться, — только под нож. Неподдельный страх удачно сковал движения, и все, что Антон мог — это смотреть. Впитывать гнев и угрозу, исходящие от Ромки. — Мне… ничего от Полины не нужно, — вдруг почти ровно сказал Антон, блокируя всякий ужас перед хулиганом. Тогда он еще не знал, насколько правдивы эти слова.

***

Возбуждали ли Антона ножи? Об этом крутились все его мысли последние несколько суток. Недель. Бесконечные, стыдливые, запутанные, они приводили Антона только к одному выводу. Ему действительно не нужна Полина. И он бы подставился под ромкин нож дважды. Иначе все это внутреннее напряжение при виде Ромки было необъяснимо: он как будто проглатывал петарду каждый раз, проходя мимо, и надеялся, что она так и потонет в желудке. Но напряжение взрывалось тысячью импульсов, хотя Антон держал себя ровно: просто… смотрел. Ромка же кидал на него волчьи взгляды, постоянно контролируя его на общение с Полиной. С Полиной они не пересекались. Разве что, только — глазами, вскользь, на уроках. Антон ее больше не провожал, они не болтали на переменах вместе, ничего. Просто… Размолвились. Разошлись. И Полина, кажется, понимала, почему. А Антон трясся, ни черта не понимая в своем влечении. Ну ка-а-ак? Как!? А дыхание все равно сводило от одного ромкиного присутствия. Если бы Антон знал, что делать, он бы непременно все решил. Все свои проблемы, — разом, махом, но эта проблема выходила за рамки разумного. За рамки логичного и приемлемого. Нож-бабочка. Как беспощадно к нему относилось его же тело: Антон прикладывал ладони к своим щекам, будто бы пытаясь измерить то, насколько они каждый раз краснели. Ромка его оставил. В покое. На время. Лишь на время. Антон сообразил быстренький набросок — портрет Полины на тетрадном листе, — и, свернув, оставил его у нее на парте. Не удержался. Знал, что это сломит Ромку с цепи, когда он заметит. Поэтому, когда Пятифанов настиг его в лесу, где никого не было, кроме него и его «бабочки», Антон почти не дернулся. Железно сжал кулаки, даже не представляя, что дальше. Ножевой? Новые угрозы? Что? — Что? — развернулся Антон со всем своим странным высокомерием, на которое был способен. — Ты не уяснил? — Ромка, кажется, зарычал. Антон сдержал порыв, как заяц, скрыться бе́гом в лесной чаще. — Это было не ей, — просто сказал Антон, ожидая реакции. Любой. — Че? — Рома прокрутил нож в руке, недоумевая. — Это. Было. Не. Ей, — практически по слогам произнес Антон, делая шаг ближе. — Ты мне зубы не заговаривай! — Ромку пронять было не так легко, поэтому он лишь угрожающе наступил, делая такой же шаг вперед. Антон стоял, совсем прозрачный, сам не до конца понимая, чего он добивается. Зачем нарисовал этот портрет? — Если ты хочешь честности, ты ее получишь, — Антон вдруг сделал еще шаг, подходя совсем вплотную. Ладонь будто сама собой легла Ромке на щеку. — Что..? — непонимающе моргнул Ромка. Антон лишь полоснул его щеку ласковым движением и отошел назад. Чувствуя, как исчезает.