Объекты в отражении ближе, чем кажутся

      Если Вам кажется, то вам не кажется. И если вы не усвоили этот урок с первого раза, то будете глотать пока не подавитесь. Мне перестало казаться с весны, пока не спалил недвусмысленные переписки Никиты с его «другом» Артёмом. Скандал дал затишье на пару месяцев, когда Никита начал прилежно учиться, перестал пропускать пары и задерживался на интенсивах и лабораторках.       Телефон молчал: «Ну, Влад, — растягивая гласную, — пары же идут, мобильник на беззвучном». Хлопал ресницами и лез вылизывать мой рот. Я поддавался, но менее мрачно на душе не становилось. Казалось, взгляды его друзей изменились, подзаправились насмешкой и шепотками. Но может я просто параноик? Может ищу оправдания, чтоб хоть ещё немного пожить не в дерьме.       Удивлённый тон Насти, одной из девочек его компании: «Ого, Влад, ты с нами едешь?». Я же встречаюсь с твоим другом, как я могу не поехать отмечать новый год с вами? Или? Уже догадываюсь, что рогами царапаю потолки, и не старыми, отрастил новые. В глотке колкий ком, плечи сводит немой и злобной мукой. А он сжимает мою руку в моём кармане и заглядывает заискивающе.       — Ви, ты что, перестань, — начинается, — Насть, конечно он с нами, что за глупые вопросы?       А Насть странно смотрит то на меня, то на него, в конце концов отворачивается на переднем сидении новенькой БМВ и пристёгивает ремень. Он копошится возле меня, вылавливая защелку такой же ленты безопасности, проводит ею поперёк моей груди, задерживаясь лукавой улыбкой, с опущенными ресницами. Знает, что имеет против меня весомые аргументы в виде этих самых ресниц, пускающих томные тени по аккуратным скулам. Моё лицо против воли начинает гореть.       — Прекрати, — предупреждаю шёпотом.       Мечтаю наказать его на втором этаже арендованной для вписки дачи, и он об этом знает. Пересчитать его вдохи и выдохи, пока буду трахать его рот, собирая рефлекторные слёзы пальцами. Ему нравится, мне нравится — одни договорённости, никакого насилия. Я не такой человек, мне не доставляет плачущий вид моего партнёра. Это единственные слёзы, которые допускаю, когда трахаюсь.       Добираемся уже в потёмках. Покидаю машину с удовольствием — в последние секунды нашего размещения по тачкам, сбоку, к Никите, вписался Рома. Ещё один просто-друг из компании. Их колени соприкасались всю дорогу. Ну что там колени, полностью бёдра, от которых, казалось, искрило. И мне не казалось, никогда не казалось. Покидаю душный салон первым, захлопываю дверь, чтоб никто следом не дёрнулся. Дай же подышать.       Мороз за городом существенно тяжелее, оседает в лёгких иглами, не даёт протолкнуть воздух глубже. Но так спокойно. Не слышу заигрываний этих двоих. Я, конечно, не интеллектуал, что красноречиво подчеркивает бритая под насадку башка, спортивные шмотки и смазливое ебало. Очень заботливо подправленное шрамами во дворе: «а то чё, как педик!». Сплевываю несуществующую горечь. Тянет закурить, я не любитель, но, когда бухаю или что-то бесит. Кто-то бесит. Никита, когда бесит, то всегда в рюкзаке есть дежурная пачка Лаки страйк.       Раньше дежурил Бонд синий, но Никита сказал, что в его компании такое неприемлемо. На Мальборо средств не хватает, но всё же сошлись на Лаки Страйк. Достаю зубами за фильтр, кусаю, представляю его губы. Хочу сделать больно, чтоб не флиртовал, закрыл свой рот уже. Но что я могу.       Веселый хохот вываливающихся из машины людей, прерывает моё коматозное созерцание небольшого дачного посёлка. Домишки, домики и настоящие усадьбы. Догоняет остальной кортеж его друзей. Но несмотря на мешок понтов у каждого, кто-то добирается на подержанном Ниссане, кто-то на Ладе. Зато Никита на БМВ брата. Брат тоже не может без внимания. Остальные тачки даже не рассматриваю, киваю всем являющим свои лица. Жму руки. Равнодушно позволяю девчонкам приобнять себя. Рома зовёт меня в дом, почему не он? Кидаю, что докурю, и зайду.       Холод подгоняет компашку скрыться в доме, курить никто не остаётся.       Они предпочитают кальян и испарители.       Но ничего, набухаются, и полезут стрелять моё. Как всегда.       Нахожу импровизированное место для курения у общего с соседним домом забора. Ограждение кованное, витое, прям от дешёвого глухого, для взглядов, профнастила. Оградились, дом сдаётся для пьянок, хоть и мажоров, но и им хочется уединения. Далеко не все хлебают 200-летний виски и спорят о проблемах живописи древнего Египта. Не то что бы этим занимаюсь я.              Одного поля все, когда нажрутся: что мои пацаны с района, что эти.       За оградой в темноте проявляется двухэтажный дом, в маленьких окнах едва теплится свет. Вижу дым, кто-то курит. Ох, зря ты мужик сегодня поссорился с женой и решил остаться на даче — скоро этот бомонд превратится в орущее быдло, ссущее с крыльца и рыгающее в открытые окна.       Уже подмывает извиниться, тем более моё лицо он уже запалил. И случись что, может даже составить фоторобот. Очень уж удачно светит мне фонарём в рожу. Цыкаю слишком громко, видимо, чем призываю «соседа» на разговор:       — Не местные, — утверждает, и от чего-то кажется, что тянет лыбу. Угукаю в ответ, спешу расстаться с бычком. — Одевайся теплее, здесь зима злее. Покусает.       Уже хмыкает явно. Показываю большой палец, вроде как «ок», и скрываюсь за тяжелой дверью. «»       Застаю их на кухне, даже не удосужились заныкаться куда-нибудь. Рука Ромы красноречиво шарит в джинсах моего парня. Мой парень меня замечает только потому, что на меня с улыбкой пялится этот ублюдок. Никита тоже хорош, но видишь же, что занято, нахуй лезешь?       — Давай третьим? — предлагает, смахивая чёлку, качнув головой.       Он реально думает, что это ахуеть как соблазнительно? Не про чёлку, про - предлагать тому, чьего парня ты лапаешь… Не могу это оформить в голове в какую-то реальность. Бьёт наотмашь так, что я разворачиваюсь, роняю свой стакан и иду к входной двери. Срываю свою куртку вместе с петлёй.       Если я сейчас не выйду, то двоюродная тётя юрист не отмажет. Меня окрикивает Настя, бежит за мной, хочется заорать ей в лицо чтоб шла к хуям. Разворачиваюсь, но в её лице столько сожаления, что колет в груди. Насквозь протыкает. Жалкий. Жалкий, жалкий. Нищий и жалкий для него, для неё. И для них всех, что я здесь забыл.        Никита смеет орать из-за кухонной двери чтоб остался, что не так понял. Интересно даже, что именно я не понял: руку Ромки на его члене, или закушенную от удовольствия губу его самого.       Не хочу сцен. Не перед этими людьми. Нашли себе зверушку без родословной и документов, потешаются. Потом выбросят.       Остался бы лучше с матерью и её новым мужиком. Посидели бы, с оливье, российским шампанским и мандаринами. Песни по телевизору, плоскому, но дешёвому со скромной диагональю. Потом мешал бы им своим присутствием. Как и всю жизнь ей мешаю. Не ждёт она меня там.       До безумия хочу пропасть из этого места и не возвращаться, хоть в подъезде под дверью проспать до утра. И не знаю точно о конкретной даче я, или в целом. За дверью лупит уже мороз, так, что дыхание спирает. Застёгиваю куртку по горло, натягиваю капюшон и шагаю в ночь пока никто не догнал. «»       Прошёл уже столько, что берцы заледенели — подгон от маминого нового. Он какой-то небольшой ментёнок, решил задобрить будущего пасынка. А мне что, я за. На районе о таком подгоне, конечно, лучше молчать. А этим, оставшимся в тёплом доме, такого не понять. Сам за себя порадовался, детская мечта о погонах немного сбылась. Жаль, что по другую сторону закона оказался раньше, чем начались экзамены для поступления в школу полиции.       Гоняю хоть какие-то мысли чтоб только остыть. Нельзя мне. Нежелаю своей матери сына уголовника. Меня колотит немного, но вряд ли от мороза. Увезти, отсюда никто не увезёт. Когда шёл на кухню, часы показывали одиннадцатый час. Мажорики планомерно напиваются, за руль уже не сядут. Тем более ради меня. Расписание электричек здесь не узнавал, на машине же, и забыл свой рюкзак в том чёртовом доме. Хотя бы телефон в кармане. Бэушный айфон, достаю посмотреть время, посмотреть такси, готов потратить все нашабашенные деньги на поездку из этой дыры домой.       Мобильник жалобно пиликает, показывает умирающий аккумулятор. Бедолага, наверняка айфон тоскует о климате Бали или хотя бы о субтропиках. Понимаю, что из вариантов только вернуться в дом, зарядить задохлика и вызвать убер. Сую ледышку в рукав, пытаясь согреть. Утыкаюсь носом глубже в капюшон. Бреду пиная снег, через некоторое время понимаю, что не вижу своих следов, иду по ровной белой поверхности, по щиколотку в снегу. В такую стужу снег не валит, но и ветер не метёт — куда бы подевались мои следы?       Отгоняю всё, что стремится сейчас же проникнуть в голову и ускоряю шаг. Уже не туплю в носки рассекающие снежные моря, оглядываюсь, вперёд, назад, вокруг силуэты построек. Уже не такие величественные дома, избушки, скорее. Совсем покосившиеся, явно брошенные. Нужно мимо этих мумий, и в обратном направлении. Пальцы покалывает без перчаток, карманы слишком тонкие для такой погоды. С собой только жвачка «Экстремальный мороз». Самое время.       Кажется, будто с каждым шагом холодеет на несколько градусов. Внутренности сжимаются в надежде сохранить тепло. Страх ковыряет в груди новые дыры. Заблудиться в трёх соснах под новый год — где же Морозко? Только я не буду ломаться и говорить, что тепло мне, дедушка.       Дома́ сплошь незнакомые, никак не вижу тот самый. Он явно отличается от других, на нём внешние гирлянды и играет музыка. Я же не слышу ничего кроме своего дыхания. Ещё немного слышу сердце. Пока слышу.       Ускоряюсь как могу, ноги устают распахивать дорогу. Холод сковал всю спину, даже болит. План меняется, когда в глазах начинает искрить от боли в продрогшем теле: стучусь в любой дом и прошу о помощи. Заряжу айфон, посмотрю адрес арендованного дома и двинусь дальше. Какое-то разбитое сорок минут назад сердце, уже не кажется проблемой. Но при упоминании всё же сжимается. Да, потом размажет. Когда жизни перестанет угрожать стужа. Обязательно размажет.       Замечаю огонёк и выдыхаю, собираю последние силы. Тут же падаю, будто пьяный, но я практически не пил. Ноги отказываются работать. Они готовы сдаться, но мозг упорно трезвонит изо всех сил. Повисаю на калитке спустя какое-то мучительно длинное количество минут, сбиваю сжатыми пальцами изморозь с древесины, толкаю. Не заперто. Кричать уже бы не смог.       Даже не помню стучал ли, не помню в каком забытии обрисовывал ситуацию. В сенях ещё холодно, но уже не так. Скрипучий голос прорывается сквозь все мои моральные и физические «не могу», зовёт в дом. По голосу, хозяин — дед, в потьмах не вижу его, но он точно ниже меня. В коридоре прижимаюсь спиной к двери и сползаю на корточки, чтобы позорно не свалиться у старика на коврике.       Решит, что бухой и попросит свалить, если не огреет чем.       В коридоре не сильно светлее, дед гремит за стенкой. Делаю вид что жду маршрут до розетки, на самом деле ещё и борюсь за то, что бы кровь наконец поступала всюду как надо, разгоняя боль. Пытаюсь шевелить пальцами, пока безрезультатно. Надеюсь, что пока.       Остаться инвалидом из-за этого… А почему из-за этого? Давно надо было прекратить с ним. Интересно, ищет хоть?       — Пей, — скрипит в ухо и пробирает уже другим холодом от искажённого голоса. Но послушно хватаю кружку, или что-то похожее на кружку, оно теплое, оно греет, неважно что это. Пью. Губы не слушаются, часть проливается. Пахнет дешёвым Нури с какой-то травой и, кажется, алкоголем. Плевать. Внутри забилось, затеплилось, принялось разжимать хватку.       Наконец понимаю, что вряд ли у старика есть провод на айфон. Мой остался в рюкзаке. От бессилия мычу, пытаясь наметить новый план. Может он местный? Может знает расположение домов. Меня подхватывают уверенные сильные руки, я поддаюсь теплу исходящему от них, даже не думаю куда меня тащат. Усаживают на диван возле окна, замечаю, что в доме поразительно тепло, есть печка, я тяну руки, и они горят.       Передо мной предстает мужчина средних лет, он высокий и плечистый, взгляд из-под тяжелых век. Но куда делся дед? Не решаюсь спросить, а сил выискивать глазами просто нет. Как и не нахожу ёлки, застолья, хотя может они отмечают в стиле «это только бабам нужно», шарахнули по двести грамм и спать. Может уже наступил новый год?       Мужчина присаживается ко мне на диван и берет за локоть, тянет вниз к его коленям.       Мозги от стресса и холода ещё плывут, и я повинуюсь. Тепло. Так обжигающе тепло. Хочется всего его обнять. И я ведусь, мысль меня уводит. Во мне обида, ревность, злость, страх. Беру это всё, поддаюсь, укладывая звенящую голову на его ноги. Он молчит и смотрит вперёд, не на меня. Касается руками головы и гладит, заканчивая движение на затылке. По мне будто водят бычком или льют расплавленный воск — мне очень жарко. Хочется стянуть толстовку, приподнимаю голову, он помогает стянуть её, отбрасывает. Всё равно горю.       Серьёзные темные глаза внимательно за мной наблюдают, голова склоняется с интересом. Улыбается неестественно, заставляя дрожать. Просовывает руки под истёртую стирками серую ткань, гладит рёбра, я в ответ широко распахиваю глаза. На окна обрушивается тревожный стук. Словно лупят в четыре руки, но ни слова не говорят. За нами, затем в другое окно, третье. Стекла дрожат. Он сбрасывает меня с себя вскакивая на ноги. Ползу обратно на диван, на полу сильно дует. Но только что же было тепло.       Барабанят в дверь, и мужик исчезает в чёрном коридоре. Заторможенно улавливаю холод на шее, будто кто сдёрнул шарф, чувствую как меня обхватывают огромные изуродованные лапы. Запоздало слышу, как бьется стекло, крошится дождём на старый диван и мои плечи. Не успеваю среагировать, как меня тащат сквозь проём на улицу. Спину пронзает острой новой болью, выгибаюсь не в силах заорать, чем помогаю вытащить меня совсем. Лишь только хватка на щиколотке срывается, оставаясь в темноте дома.       Заваливаюсь набок, меня резко поднимают за плечи. В свете луны угадываю капюшон, почти, как и мой, а за ним изуродованные струпьями щёки и жуткий оскал. Отчего-то оскал говорит вполне человеческим голосом: «На два-три, беги».       Я не жду три, срываюсь. Позади раздаётся сокрушительный вой, не собираюсь поворачиваться. Я практически раздет и на улице нихера не май. Бегу прочь от дома, от урода, вытащившего меня. Лучше умру пока буду бежать, пусть лёгкие замёрзнут находу, чем хоть на миг здесь задержусь.       Перехватывает своими пальцами, длинными, синюшными пауками переростками с человеческой кожей. И тянет в другую сторону.       По спине вспаханы полосы, замерзают, леденеют и впитываются в резинку штанов. Чувствую, как жжёт холодом поясницу, готов схлопнуться внутрь себя, лишь бы согреться. Мне так срать что меня тащит какой-то монстр в новый, заражённый темнотой, дом. Ему ничего не стоит сдвинуть дверь и втолкнуть меня внутрь. Шлепаюсь на задницу, больно прикладываясь затылком, успеваю наткнуться взглядом на несущуюся по следам метель. Нет волков, алабаев, кощеев или вампиров, хоть чего-нибудь, что встречалось хоть где-нибудь. Это метель.       Случайно замечаю как нечто чавкает снегом, смело сдобренным моей кровью. Закрываю глаза резко и не позволяю себе рассматривать это. Достаточно бестелесной вьюги по пятам.       Я в географии не то, чтобы слабак, но не знал, что метель начинается тонкой полосой в лютую стужу и несётся по следам за двумя беглецами. Монстр рядом с рёвом двигает тяжеленную дверь обратно. Успевает захлопнуть перед самым носом ледяной пурги. Лишь несколько снежинок осыпаются крупой нам под ноги.       Всё ещё нестерпимо холодно. Чувствую, что замёрзну насмерть уже через часа полтора. Вот и всё. Я своё прожил, где-то кто-то так решил. Так рад что мне не придётся разбираться и осмысливать происходящее.       На контрасте страха безвременной, смотрю на руки на уровне моего лица, больше похожие на лапы кузнечика, вывернутые и не относящиеся к человеческому. Оно горбатое, неоднократно горбатое, в темном длинном тряпье. Несётся в сторону комнаты, я лишь успеваю подобрать собственные ноги, уступая ему путь. Не знаю чего хочу больше, думаю, перестать соображать хочу. Не хочу ничего понимать.       Оно с треском выдирает половицы и сгребает их посередине чьей-то бывшей комнаты, вряд ли помещение было недавно жилым, одно из заброшенных — маячит на фоне мысль.       Добывает огонь, не желаю знать откуда. И направляется ко мне. Кровь в жилах стынет, пытаюсь подключить все свои ресурсы ужаться в стену, лишь бы не трогал своими кривыми, вывихнутыми граблями.       Но тело продолжает лежать, и он легко подбирает меня с промерзших досок, тащит к огню, ставит возле него на ноги. Это просто костёр. Он держит меня позади, перехватив за грудь. От него тоже холодом пробирает спину. Только меньше, чем вокруг. Чувствую тепло, готов сунуть руки в сам огонь. Не сую. Жду пока меня оставят умирать. Паника мешается с усталостью в затейливый коктейль: то подрываюсь в его руках, то вырубаюсь. Оно издает звуки. Нет, оно посмеивается.       — Стоять сможешь? — обычный голос. Подмечаю, что мог бы быть моим ровесником. Киваю, почти сразу падаю, когда отпускает.       — Стой ты, мне надо.       «Да мне тоже надо, блядь! Я тут вообще-то с ума схожу.»       Мысли оставляю при себе, челюсть от спазма не размыкается нормально.        Он всё же оставляет меня, растираю кулаками плечи, пока перебирает при слабом свете вещи, зачерпывает снег, протирает, только потом повторно набирает заново и ставит возле огня.       — К-какого х..х…       — Заткнись пока, — затыкает сухо, а потом заставляет пошатнуться, — Ты зачем полез на него?       Смотрю на него, пытаясь передать по радиоволнам "ты только что запретил мне рот открывать". И я действительно всё ещё не могу. Хватает посудину с растаявшим снегом и подносит к моему рту. — Пей.       Пытаюсь сопротивляться, но он разжимает мне челюсть и вливает талую воду. Глотаю, давлюсь, но пью.       — Молодец, — и суёт свою лапищу мне в рот, длинные пальцы проходятся по языку, как две льдинки в паршивом вискаре, давят на заднюю стенку горла, во мне плещется возмущение, но рефлексы не вытравишь. Меня выворачивает. Запах пойла из дома того деда. И мой монстр отходит за новой порцией снега, пока меня выворачивает вновь. Не заметил, как согнуло и я оказался на четвереньках.       Мне легчает, как если бы снял шапку, которая стала мала после неудачной стирки. Впервые делаю полный вдох с тех пор, как приехал в эту дыру. Остаюсь на коленях, чувствую, шансы выжить немного возросли. Ситуация всё ещё пиздец, но затеплилась внутренняя уверенность. Он набирает снег ещё пару раз, на последнем заходе меня уже не полощет. Отрезвел, только от чего? Мороз не теряет времени, жалит плечи, лижет локти.       Поворачиваюсь к нему, не верю глазам: из-под ветоши обычные человеческие руки, только очень белые в таком сумраке.       Ухмыляется. Скидывает капюшон:       — Ну, кого видишь?       А я должен кого-то видеть?       — Всё ещё монстра или больше уже человека? — помогает анализировать.        Пялюсь в упор и киваю на последнее. Я заморожен, но он понимает и расслабляется, сбрасывая с рук очередную порцию снега в сторону. Руки ловят полосы света от огня, и они уже не покрыты струпьями, нет безобразных узлов суставов. Есть вполне аккуратные тонкие пальцы, ладони. Даже застреваю на них взглядом и почти прошу вернуть их обратно на свет, чтоб убедиться в их реальности. Это успокаивает.       — Какого, — повторяю.       Зуб на зуб не попадает, но он понимает, что меня интересует отнюдь не какого числа родился Есенин.       — Пил там что-либо? — заранее зная ответ. — Не стоило. Искажает восприятие. Видишь не то, что действительно перед тобой. Точнее, кто.       Холодею изнутри, хотя куда бы ещё.        — Лучше не думай о том, у кого ты лежал на коленях и что именно выпил, — бросает мне в лицо, но не ждёт ответной реакции. Словно и не упивается всем происходящим, моим помешательством, например. Но люди же не могут такое обойти вниманием, они обязательно разулыбаются победно, так как владеют информацией. А я пытаюсь сдержать разум, чтоб он не замотался на фарш. — Давай, отжимайся.       С перемены темы поднимаю голову, впиваясь в него взглядом. Глюки, определенно они.       — Двигайся, иначе не доживёшь до утра. — без тени эмоций, констатирует.       Ну да, таких пачками хоронит наверно. Логика всё же касается моего сознания и до меня доходит что он прав, вообще-то. Пытаюсь приседать. Ноги деревянные. Попытка разжать руки проваливается. Лишь жалко дёргаюсь. Встаёт и плывет ко мне, без звука, пола что ли не касается. Что ты такое вообще?!       На моём лице всё написано. Он лишь приближается, глядит на меня нечитаемо. Хочу отступить или пнуть костёр. Но куда мне от него бежать? Он практически одними пальцами принес в дом взрослого человека. Жмурюсь. Пожалуйста, пусть я выпил палёнки. Пусть мне подмешали что-то мажоры и теперь ржут от того насколько меня накрыло.       Слишком милостиво бы было, жалею, что никогда не ходил в церковь. Мозг оттаивает и начинает сопоставлять информацию против моей воли.       — Объясни, — еле разжимаю зубы и получается угрожающе.       Его лицо в сантиметрах двадцати от меня, на него свет падает, а моё истерзанное сегодня сердце падает в пол: у него серые глаза. В смысле совсем. Зрачок еле угадывается за пеленой, как у слепых. Только этот видит. Видит меня, смотрит сквозь. Ресницы и брови тёмные, а в противовес — белые, белые волосы.       Всё внутри меня хочет отключиться. Это не человек. Его грудь не двигается, у кадыка не бьётся артерия. Замираю, клянусь, не слышу его дыхания или сердца.       Слезы подступают, а ноги вмерзают в пол. Если мои руки уже в пламени костра, не замечу. Прощаюсь с разумом, ко мне спешит заботливая бессознанка.       Звонкая пощечина, видимо, относилась к моему лицу, потому что щека неожиданно больно горит.       — Нельзя спать, глупый, — изучает своими мутными глазами, может делает рентген. — Замёрзнешь же.       Узнаю напротив подобие улыбки, но эта маска не умеет улыбаться. Он говорит, а пар не идёт. Умер. Я умер. Или всё же упоролся кому-то на потеху.       Тонкие длинные пальцы ложатся на мою щёку. Мои ноги подгибаются. Некуда бежать. Пусть делает, что вздумал.       — Ты кто.       Но он лишь гладит мои веки, переносицу, опускается пальцами заправить несуществующие пряди. Прикрываю глаза, пытаясь подавить всхлипы. Пацаны так себя не ведут.        — Хочешь уйти? – это действительно вопрос.       Молчу, боюсь выдать нервоз и страх, рассыпаться здесь. Как собакам нельзя показывать, так и перед ним. Достаю с непыльных полок всю свою борзоту.       — Посмотри в окна, — позволяю шее выполнять свою работу, смею упустить его из поля зрения и поворачиваюсь. Различаю их на стенах благодаря лунному свету. За ними безбожно метёт. Снежинки параллельно земле.       — Нельзя туда, понимаешь? Надо дождаться утра, — практически икаю от нервов. — Я тебя отпущу, обещаю. Тебя - отпущу.       Был уверен, что встречу смерть храбро. Но всё равно страшно, разум рассыпается, горло свело.       — Ты дед мороз? — выдаю, не прошу понять и жду насмешки. Не знаю что ляпнуть, но мозгу нужна информация, чтобы продолжать держаться наплаву.       — Нет, не я. Тебе повезло. Глаза ползут на лоб.       Из заднего кармана выпадает мобильник, вместе с ним ёбаная жвачка. Цепляет её пальцами, вот тут он удивлён. Именно сейчас, не раньше. Киваю на него, а он послушно выуживает из пачки подушечку. Жуёт вдумчиво, его даже не ведёт. Даже забавно, пацанов от неё гнёт, выплёвывают.       — Жвачки не видел н-никогда? — напоминаю о своём существовании.       Смотрит в упор серыми кляксами, чёрной дымкой очерчеными. Выискиваю такие же тени по его лицу, когда прикроет веки. Боюсь собственного отклика на находку. Не кинк, наверно, но обнаружив такую особенность, не могу перестать пялиться: игра теней в изогнутых длинных ресницах.       — Тебя тоже не видел, — задумчиво тянет, рассматривая меня с головы до ног. Мой страх мутирует в любопытство, цепляюсь за все его движения. Изучаю. Что же ты такое? И где вообще мы? Но он интересует на порядок больше, не вспоминаю, что мне угрожает смерть. Обещал меня отпустить. Ну, хотя бы с рационом разобрались.       — А я тебя.       — Смотри.       — Смотрю.       И меня не надо просить дважды, меня и просить не стоило, я уже по нему всему извозился взглядом. Хочется уже руками, не косить втихаря. Протягиваю руку к его пальцам, они покоятся на досках напротив моих. Несогретые, отзываются на касание и переплетаются с моими. Привожу в действие левую, ещё думаю где тронуть. Ме́чу в ключицу под тряпьем. Позволяет.       Замер, можно решить что задержал дыхание, улыбаюсь — у него же его нет. Но глажу и он открытый, честный. Это смерть так очищает людей или он вообще не был человеком никогда?       А этот вцепляется в мой подбородок, холодит по периметру соприкосновения, свои губы укладывает поверх моих и проталкивает ледяной язык внутрь. Я абсолютно шокирован, но не сопротивляюсь, мне почти интересно, что будет дальше.       Он сдержано лижет мой рот, а я рассматриваю его мертвенно синие тени под глазами. Зацепляюсь за острые скулы, немного вытянутые черты, как у всех мною виденных покойников. Он абсолютно холодный, но он не отрывается от меня. Челюсть замерзает, помню, что надо двигаться при холоде. И делаю ответное движение языком, охает мне в рот и распахивает свои мёртвые глаза. Кто не дышит - тот мёртв.       Хватает за затылок, второй рукой держит подбородок, и целует снова. И снова. И мне уже тепло. Ему больно от тепла, а мне от холода и страха.       — Как тебя зовут? — отрываюсь. Кровь качает по органам, мне тепло и нравится. Сквозь марево мерещится румянец на его лице.       — У него ты имени не спрашивал, — укор.       — Меня опоили, — напоминаю.       Фыркает, как живой.       — Точно, — втягивает меня в новый поцелуй, очень жадный. Он горячее всех горячих. Этот. Кто? Не даю ему категорию, определение. Пусть остаётся безымянным как палец. Палец же есть. И всем нормально.       Поворачиваюсь к нему всем корпусом, нахожу нас на коленях друг перед другом, жутко увлечённых.       — Сева я был, - на миг отрывается от меня, но недалеко. Вкладывает своё имя мне в губы. — Всеволод.       Успевает считать с меня опьянение возбуждением и тянет обратно на себя. На плечи ложится его ветошь, не заметил, что всё ещё дрожу. Удерживает спиной к костру.       Мучение, зародившееся в животе, дотягивается до члена, мне нужны прикосновения. Я так не выдержу долго.       — Пожалуйста, - прошу. Пока прошу, если не остановится начну скулить. И опускает пальцы с подбородка по шее, животу, проводит по штанам немного надавливая. Вздрагиваю, колени разъезжаются в стороны. Ищу его руки, кусаю за губы, начинаю сосать язык, доставая из него урчание. Сочту за стон и отстраняюсь.       Шарю по тряпью ниже торса, перебираюсь на твёрдые, холодные бедра. Сейчас холодно будет и внутри, так плевать чем смазывать, из вариантов только слюна и кровь - меня всё устраивает. Во мне корчится, разрастается страх, глухой налёт бредового состояния и стойкое желание ощутить в себе член, этого-неважно-кого. Подумаю об этом потом, когда умру.       — Ты можешь погибнуть сейчас.       Ты не должен быть способен переживать, ты даже неживой. Так в фильмах показывают. Ну и будто меня сильно это заботит сейчас.       — Плевать? —царапаю мрамор кожи и упорно вжимаюсь в стояк под собственной задницей.       — Я соскучился по теплу, — честность его щемит в моей груди, а угроза в его интонации заводит. Это "соскучился" обещает не отступать от начатого. Вскидываю на него шальные глаза, в окна лупит вьюга, пытается пробраться по полу, тянется к запястьям.       — Ты давно?       «Умер». Не произношу вслух. Не могу. А он, будто о скидках в Восьмёрочке.       — Утонул. Давно. — добирается до моих тазовых косточек под футболкой. — Теперь ем тех, кто замерзает.       Тупит взгляд в пол, но возвращается к моему лицу, жадно ждёт реакцию.       — Съешь? — даже улыбаюсь, готов ему позволить. Опускает ладони на мою задницу и жёстко дёргает за резинку штанов, обнажая. Зашипел от холода, но он быстро приставляет свой член и давит. До слез зажимаюсь, но хочу так, чтоб больно.       — Сказал же, отпущу.       Не понимаю от чего я не рад.       — А как ты вообще?       — О жизни после смерти поговорим? — читает моё прямое "да", чуть не закатывает глаза и тихо так, холодом по моей шее, — Не знаю я как таким стал, там знаешь, нет секретарши или СНИЛСа, договора со специальностью тоже не выдают. Ты просто становишься этим и хочешь жрать.        Действительно, вряд ли там есть ресепшн и служба поддержки, тебя просто закидывают, вертись до очередной смерти.       Хочется его прижать к себе. Я глажу холодное лицо.       — Он тоже хотел есть.       Понимаю о ком, но мне до фени.       — Тебе повезло больше.       Задыхаюсь, сдавливает мой член и проводит до чувствительной головки, собирая крупные вены, и ведёт к основанию. Повторяет. Тут же двигаюсь в такт, качаю бёдрами ему навстречу. Меня выкручивает его безэмоциональность, значит, сам раздам сполна.       Хриплю и продолжаю двигаться в его пальцах. Мне безумно хорошо. Его руки теплеют, хват на пояснице равняется по температуре моего тела. Двигаюсь на его бёдрах, хочу внутрь, сейчас. От груди ухает вниз живота остро, закусываю губу и сдаюсь. Он ласково проходится по головке, быстрее, ещё, толкаюсь, сильно. Меня растаскивает оргазмом, я стекаю по его бледным пальцам под пристальным взором. Приоткрывает рот и смотрит вниз. Отпускает мой член и ведёт им по мошонке к заднице.       — Сев, я тебя умолю, — позорно срывается голос, но я готов, я не был снизу, сейчас буду. — Пожалуйста, сейчас. Внутрь.       Смазывает меня моей же спермой, подтягивает пальцы к своим губам и аккуратно лижет.       Охаю, хватая его за руку, опускаю вниз. Приставляю его и свои пальцы ко входу. Толкаюсь сам, насаживаясь. Одна моя опора на руку за спиной, я к нему животом прижат. Берцы и спущенные штаны безумно мешают, но он вполне без надрыва меня удерживает.       Трахаю его пальцы, проталкивая через боль, мои входят на одну фалангу, но мы оба во мне. Вижу, как его ведёт, перекатывает стон в своём горле. Сильно толкаюсь вперёд, выгибаюсь под прицельными ударами по простате — нашёл. Колени невольно сводятся вместе. Пальцы исчезают, а я в попытках собрать себя и не отключиться от ощущений.       Мышцы расходятся под давлением, пытаюсь смазать слюной, а он напористо движется, вжимая мои бёдра в свои.       — Ещё! — сипло рявкаю, и он втыкает мои колени в пол, завтра, если проснусь, коленям пизда. Но я подаюсь вперёд и помогаю втолкнуть до конца. Давлю, вверх и снова вниз. Чувствует ли он? Он сосредоточен и пытается по максимуму меня не обнажать, тянет футболку вниз. Задираю её рывком, обнажая живот и соски. Хочу прикосновений.       Он словно выдыхает, но останавливается. Закрывает медленно.       — Замёрзнешь.       Опрокидывает на свои тряпки, размещаясь меж моих ног. Приподнимаю бёдра над ботинками. Хочу его, хочу. Сжимает за затылок, смотрит ровно в мои глаза, нависая, и одним сильным движением входит внутрь.       Умираю, не двигаюсь.       Лижу его в сомкнутые губы, пока вбивается с таким рвением, что я уверен, теперь точно румянец, будто оттаивает. Не сразу понимаю, что сорванный голос мой, я не думал, что могу так стонать. Но он крошится на части вместе со мной. По простате под углом холодом и силой. Больно и хорошо одновременно.       Заканчиваю через десятки жёстких толчков. Продолжает жадно брать меня, обещая не дать уснуть. От чего-то я верю и тянусь к его бёдрам, сжимаю, позволяю сильнее. Сильно вжимается внутрь, мне глубоко горячо внутри, он содрогается. Мышцы его живота будто под током, сокращаются, член внутри меня пульсирует. Тяну его к себе за плечи, грозясь завалиться в одиночку. Послушно ложится на мою грудь, возвращает у меня же украденное тепло. «»       Не то что бы она меня не любит.       Кому я вру, моё появлении в её жизни обернулось одними лишениями. Карьера, мужик. Даже не знаю, спрашивала ли она меня о продаже квартиры. Вижу, она всё уже решила.       Уезжает со своим ментом, а наши с ней дороги расходятся. В её возрасте - отличный шанс. Я уже присмотрел комнату, мне пока большего и не надо. Для ипотеки слишком нищий, со своим дипломом и удалённой работой.       После спасательной операции в мою честь, всего-то лишился обеих кистей рук. Мать хоть и была мне скорее тётей, нежели мамой, но всегда настаивала на страховании. Шабашил во время учёбы и оформлял страховку на год, окупилось.       Ура, что ли.       У меня два неплохих протеза.       Ладно, ментёнок за спиной тоже придал ускорения всей этой системе. Саныч проникся ко мне, в отличие от родной матери. Звал с ними, вежливо отказался, обещаясь ему писать о своём здравии. Даже жаль, что мать до сих пор не может простить меня за меня.       Дед растил, пока не помер. Потом мать - не растила, смотрела чтоб не в лохмотьях ходил и жрал, а то чё люди скажут. Мне в целом плевать, но не знаю для чего выжил. Я мог остаться с ним.       Моя новая комната. Теперь тихо внутри. Мать уехала, разбираю последние коробки. И не могу не думать. Как его искать? К Эле на поклон думал от безысходности - староста наша, с таро в сумочке и впечатляющим образом самой готичной готессы. Одно что слушает самую влажную попсу.       Но она нагадала в больнице, что от меня залетела девушка на М. Только вот в кровати моей девушек не было более, чем давно. Можно сказать и не было.       Комната моя на северную сторону окнами, теперь люблю север, хоть и должен был тогда словить ПТСР. Иногда думаю, что к наступлению зимы нажрусь и лягу в сугроб у этой самой общаги. Может так его найду. У меня уйма вопросов, и, кажется, какой-то синдром, связанный с зависимостью. От него.       Меня всё устраивает в мысли о своей невостребованности в этом мире, это даёт свободу. Но почему он за мной не идёт?       Признаться, с зимы не решался сгонять в тот посёлок, попробовать найти дом. Не знаю, что искать.       Малодушно рюкзак ещё не открывал. Мажоры в палату привезли. Легок на помине, нахожу в свежераспечатанной коробке. Ощущение, что он всё ещё ледяной, а снаружи июнь. Не могу открыть, но дергаю молнию. Там подарок Никите, отодвигаю, не думая, и зеркальце. Битое. Настя давала, показалось ей, что у меня синяки под глазами, а я это зеркало кокнул случайно.       — К беде, говорят, — задумчиво или безразлично резюмировала. Я лишь хмыкнул, пообещав взамен новое зеркало, а это забрал себе. Она вновь предсказала беду. Мол, выкидывать принято. А мне плевать. И ничего что через 15 минут я умотал замерзать насмерть, встречать нечисть, в итоге лишился рук. Совпадение.       Рюкзак оказался не холодным, кроме зеркала и я вытаскиваю его на свет. Металлическая коробка, на створке два зеркала. Одно треснуло, другое целое. Пялюсь в него как дурак, потерял ощущение времени. Всё равно. Я не тороплюсь никуда.       Нахожу в телефоне контакт «Вася гот». Я: съездишь со мной? Вася гот: давно пора, мой юный друг Вася гот: думал, так и не решишься Я: от тебя требуется не пиздеть, ок? Вася гот: понял, друг Вася гот: когда выезжаем?       Как Вася затесался к местным чётким, отдельный вопрос. Наверно за стойкость его признали пацаны, а мне ровно по боку от того, что кто-то красит волосы в чёрный и протыкает себя хирургической сталью.       Сколько раз ему кольца из губы вырывали — не счесть, а он всё одно. Да и спокойный оказался.       Благодаря ему всё остальное нефорьё на районе ходит относительно спокойно, пошугают, но не трогают. Прогресс.       Мне нужен с собой человек, с холодной головой, кто либо подтвердит, либо вызовет мне дурку. Но я буду искать его, Севу.       Наконец я успокаиваюсь, обсудив с Васей детали похода и собираюсь спать. Зеркальце беру в руку. Я же смог тогда заглянуть в зазеркалье? «»       Мы здесь уже пятый раз.       Всё те же покренившиеся избушки.       Не могу сказать точно какая, уже в тысячный раз. Боюсь, схожу с ума. Продолжаю набеги на несчастные дачки, бродячим псом брожу, пугаю приезжих. И ничего. Никаких следов. Будто и не было. В МЧС числится именно дом, но какой именно?       — Прошу тебя, ну Сев, — чувствую себя мутно. Бегаю за призраком. Но у меня шрамы на спине, и я придумываю себе, что это от его пальцев, не от окна.Кем бы ни был, он искренее всех живых. И я больше не могу.       В октябре я здесь совсем один, встречаю сумерки, но потом сбегаю. Он предупреждал, что здесь не один охотится. А меня тащит обратно.       В ноябре встречаю первый снег на выходе из развалины, наконец мне становится тепло.       — Сева?       В ответ только мягкое падение пушистых белых хлопьев.       Хватаю пневмонию, сижу на больничном до середины декабря. Не говорю врачам, что расстегнулся, позволяя первому снегу замести грудь. Никто не знает.       Декабрь в покосившейся даче встречает меня хриплым:       — Ты весь мозг себе отморозил?       Спотыкаюсь, утыкаюсь прямиком в серые-серые глаза, более блёклые: значит, не бессмертный, он меняется. Ресницы делают эти глаза похожими на красивых аквариумных рыбок. Я бросаюсь обнимать его, соглашаюсь.       — Нашёл.       Приобнимает в ответ, качает головой, удивлён.       — Зачем ты? Ну для чего?       — Забери меня с собой. Уверенный, сглатываю ком, чувствую счастье, дожил называется.       — Я не могу.       — Нет, ответ не принимается. Давай переедем на север? Или ты только здесь можешь? Или, — прикусываю губу, — Мне надо утонуть? Покажи где. Или можно другим способом?       Теперь Сева не верит в увиденное и услышанное.       — Ты спятил? Я же отпустил тебя. Для чего?       — Зря отпустил, меня никто там не ждал.       Вновь разглядываю его, подмечая изменения, но мы всё ещё практически одного роста. Он босой, а я в ботинках. Мне хочется разуться, раздеться и остаться.       — Я тоже тебя не ждал. — бледное лицо равнодушно и честно замирает.       Больно.       Хотел же честно, Влад? Получи.       Не знаю почему в носу становится остро, я сглатываю и хмурюсь. Злюсь на себя. И здесь я не нужен. А мне не нужен никто там. Он лучший из ныне живущих, а я для него еда на вынос. Та, что завалялась на прилавке, а впереди целый супермаркет. Кто бы тебя выбрал?       Разворачиваюсь. Не ждал. И я никогда не отличался холодной головой, условка сама себя не заработает. Рассекает кислотой изнутри, но воздух не поступает. Мне пешком дойти до города ничего не стоит, надеюсь на встречу с костлявой. Если не отъеду сразу, то устану, хотя бы крепко усну где-то по трассе.       — Ты куда?       Улыбаюсь и скрываюсь за дверью.       Если дойду до дома — разнесу комнату. Нарвусь на все неприятности мира. Пока не убьют. Раструблю, что я пидорас своим — сами в землю втопчут. Можно просто полезть сосаться к Ярику, он даже не вспомнит, что перед ним кореш, когда забрало упадёт. С одного удара череп проломит.       Мне здесь ловить нечего, всё что надо, я поймал. Или поймали меня.       Настигает меня через километра четыре.       — Я понял. Стой. — хватает за плечо и разворачивает. Мороз не лютует, но достаточно для длительной прогулки за городом. — Мы придумаем. Что-нибудь. Ты мертвее меня.       Гляжу обреченно, не верю, что понял.       — Я за тобой иногда в зеркалах приглядывал.       Выдает, я открываю рот.       — Заметил? Не запотевают.       Долго вдупляю, вспоминаю. Действительно не запотевали.       Хочу верить и обнимаю моего монстра, уже выдыхаю спокойнее.       — Что ты за человек такой? Нашёл жизнь за смертью.       — А зачем ты здесь оказался? Не дождался меня.