Натаниэль — опасный заключённый. Эндрю — холодный надзиратель. Их общение, начавшееся с крови и угроз, постепенно превращается в опасную, затягивающую зависимость.

– Тише, тише… Натаниэль, всё хорошо, – почти у самого уха прошептал Эндрю. Но тот будто не слышал. Казалось, Натаниэль, как змей, затягивал Эндрю в свои кольца, оставляя липкий след на его коже. Его взгляд, убийственный и холодный, прожигал Аарона. Эндрю довольно грубо схватил Натаниэля за подбородок, заставляя смотреть только на него. На секунду даже показалось, что он приревновал — что Натаниэль смотрит на его брата. – Я здесь. И ты сейчас же успокоишься, – угрожающе холодно произнёс Эндрю. Натаниэль усмехнулся его грубости. Сердце забилось быстрее, пальцы скользнули по щеке Эндрю, их лица были опасно близко. – Он меня бесит. Он некрасивый. Раздражает. Пусть уйдёт, – капризно заявил Натаниэль. – Ничего, что мы с Эндрю одинаковые? Тебя не смущает, что мы близнецы? – раздражённо бросил Аарон. – Мф… именно поэтому ты не имеешь права быть таким уродливым и раздражать меня. Твоё место на кладбище. Ещё раз перебьёшь меня, когда я говорю с Эндрю — я тебя на части разорву. Так, что сходства между вами не останется. Убожество, смеющее копировать Эндрю, будет кричать и молить о пощаде, а я буду медленно, мучительно снимать с тебя кожу… – голос Натаниэля был нечеловеческим, пугающим. Он смаковал каждое слово, и только идиот бы усомнился, что он говорит серьёзно. Переведя взгляд на Эндрю, Натаниэль увидел в его глазах холод и злость. И тут же, как будто по щелчку, личико его стало невинным. – Он первый начал… – обиженно сказал он, будто это Аарон его действительно обидел, и теперь Эндрю должен бы отругать брата, а не злиться на него. – Ты должен поговорить с моим братом. Будешь послушным — получишь награду. Всего двадцать минут. Я буду за дверью, – уже спокойно произнёс Эндрю, поглаживая его по голове. – Только потому что ты просишь, – Натаниэль слез с коленей. Прежде чем отойти, он поцеловал Эндрю в щёку — нежно, осторожно, но так, чтобы Аарон видел, кому принадлежит его брат. Эндрю вышел. Лицо Натаниэля мгновенно стало мрачным и опасным. Он вальяжно сел по-турецки напротив Аарона, холодный, ненавидящий взгляд прожигал воздух. – Чего уставился? Только не влюбись. А то убью. Любить меня дозволено только Эндрю, – тихо, но угрожающе произнёс Натаниэль. – Я? Влюбиться в тебя? Ты себя видел? Ты и гроша ломаного не стоишь, а того, чтобы тебя любили — тем более, – сказал Аарон, каждое слово как яд. Натаниэль усмехнулся — словно его это забавляло. – Я тебя убью, – спокойно бросил он, сжимая кулак так, что костяшки побелели. Он едва сдерживался, чтобы не наброситься. – Я здесь, чтобы покопаться у тебя в голове. Давай быстрее закончим. Я задаю вопросы — ты отвечаешь. Нам обоим неприятна компания друг друга, – сухо сказал Аарон. Неожиданно Веснински согласился. Двадцать минут они говорили в напряжении и едва скрытой враждебности. Эндрю даже через стену ощущал бурю. Аарон вышел злой как чёрт, раздражённый до предела. Эндрю заглянул внутрь и увидел довольную, почти торжествующую улыбку Натаниэля. – Отойдём туда, где этот гадёныш нас не услышит, – сквозь зубы бросил Аарон. Они переместились в комнату Эндрю. – Он опасен для тебя. Не ты контролируешь его — он тебя. Он затягивает тебя в паутину, где ты его марионетка. Он слушает, потому что так хочет. Он играет. И когда ему надоест — он тебя сломает. Его одержимость тобой — забава. Его нужно убить. Такое существо не должно существовать, – говорил Аарон с яростью, но в голосе звучала и забота. – Он человек. Ему просто не хватало любви и внимания, – сказал Эндрю, закуривая. – Такие, как он, не умеют любить. Они не знают, что это. Они только играют, а потом выкидывают. Держись от него подальше, – тихо, но серьёзно сказал Аарон. Они ещё какое-то время обсуждали Натаниэля. Когда Эндрю вошёл в камеру, Натаниэль сидел так тихо, что от этого становилось не по себе. Не просто ждал — выжидал. Как зверь, затаившийся в тени, прислушивающийся к шагам хозяина. – Эндрю… – голос его сорвался на почти радостную интонацию, но улыбка была хищной, бездна вместо искры. Эндрю не ответил. Он подошёл близко, слишком близко — так, что воздух между ними стал тяжёлым. Рука легла на шею Натаниэля, медленно, будто проверяя, насколько глубоко поддастся кожа под его пальцами. – Он мой брат. Если с ним что-то случится по твоей вине… я тебя убью, – шепнул Эндрю низко, ровно, без эмоций. Но в этой ровности было страшнее, чем в крике. Холод его голоса был как сталь на горле. Пальцы сомкнулись сильнее. Сначала просто фиксируя. Затем — надавливая. Шея Натаниэля выгнулась, будто сам позвоночник хотел отпрянуть. Натаниэль вздрогнул, но… улыбнулся. Та улыбка была неправильной, растянутой, поломанной — как улыбка человека, который наслаждается тем, от чего другие плачут. – Я… не трону его… пока ты рядом, – выдохнул он, но слова сорвались с хрипом. Эндрю сжал ещё сильнее — резко, жестоко. Так, что в глазах Натаниэля заплясали тёмные пятна. Губы дрогнули, дыхание сбилось, кончики пальцев взялись дрожью. Он цеплялся за запястье Эндрю, но не пытаясь оттолкнуть — наоборот, удерживая, будто боялся, что тот остановится. И именно в этот момент Эндрю наклонился и вдавил в его губы поцелуй. Грубо. Злостно. Так, будто хотел заставить замолчать, заставить сломаться. Натаниэль дернулся — от нехватки воздуха или от восторга было непонятно. Его руки дрогнули, потом спазматично вцепились в плечи Эндрю, ногти впились в кожу через ткань. Поцелуй углублялся всё сильнее, жестче, как наказание. Воздуха не хватало. Жар смешивался с удушьем, с дрожью, с болью. Ему было нечем дышать, и всё же он отвечал на поцелуй — отчаянно, так яростно, что казалось, он скорее сломается, чем отстраняется. Эндрю держал его так, будто мог раздавить. Будто проверял, до какой черты он может дойти, прежде чем Натаниэль потеряет сознание. Натаниэль почти осел, когда хватка наконец ослабла. Грудь рвано поднялась, шумно хватая воздух сквозь всё ещё дрожащие губы. Эндрю на секунду задержал пальцы у его подбородка — и медленно провёл большим пальцем по его нижней губе, размазывая красноту, оставшуюся после поцелуя и удушья. Натаниэль смотрел на него… с безумием. Настоящим. Влажные губы дрожали, зрачки расширены так, что почти поглотили радужку. – Эндрю… я обожаю тебя… – сказал он, и это прозвучало не как признание, а как обещание верности хищника. Эндрю смотрел на него, на его трясущееся дыхание, на красные следы от своих пальцев на его шее — и медленно облизал губы. – Ты… очень милый, когда спишь, – пробормотал Эндрю. Он и сам не понял, зачем сказал это вслух. Но когда увидел смятение на лице Натаниэля — настоящее, неподдельное, — что-то внутри дрогнуло. Щёки заключённого вспыхнули ярко, уши и вовсе стали алыми, как будто его застали за чем-то непозволительным. – А ты… очень красивый. И сильный. Мне нравится всё… всё в тебе, – ещё тише проговорил Веснински, пряча лицо в подушку. Он будто сам боялся своего признания. Горел от стыда, но не отстранялся. Эндрю приподнял бровь, наблюдая за ним, и провёл ладонью по его волосам. – Ты вообще видел свои волосы и глаза? Таких больше нет. Кудри — красивые. Глаза — тоже. Мне они нравятся, – сказал он спокойно, почти буднично, но от этой спокойной интонации по коже Натаниэля пробежала дрожь. Он резко повернулся к нему лицом — красным, как спелый помидор. Глаза блестели тревогой, надеждой… и чем-то слишком ярким. – Тебе правда… нравятся мои волосы и глаза? – спросил он дрожащим голосом, будто боялся услышать «нет» больше, чем смерти. – Правда, – ответил Эндрю и позволил себе лёгкую, едва заметную улыбку. Он сам удивился тому, что ему нравится видеть Натаниэля таким. Веснински улыбнулся — по-настоящему, искренне, как будто эти слова стали для него самым важным, что он слышал за долгое время. Он осторожно положил голову Эндрю на колени, словно предлагая себя, словно доверяя — но при этом всё равно настороженно, как зверёк, который готов в любую секунду впиться в руку. Эндрю провёл пальцами по его волосам, мягко, задумчиво. И пока Натаниэль тихо дышал у него на коленях, расслабленный, но всё равно опасный — Эндрю думал: какая из его масок настоящая? Этот смущённый, дрожащий мальчишка? Безумный хищник? Манипулятор, что играет в любовь? Или всё это — одно и то же? Ему становилось всё интереснее разбирать его слой за слоем. Слишком интересно. Опасно интересно.