Парадокс

Макс с размаху захлопнул окно. Внезапная тишина в кабинете стала густой, осязаемой. Даня медленно повернулся. Сигарета в его пальцах догорала, зола вот-вот должна была осыпаться, но он замер, не шевелясь. Его взгляд — прищуренный, изучающий — скользнул по лицу напарника. Кудри Макса были взъерошены, как после бессонной ночи, но в глазах горела решимость. Значит, не просто новость. Хуже — идея. И Макс в неё уже поверил. — Тихо тут стало, — хрипло заметил Даня, наконец стряхнув пепел в переполненную консервную банку на подоконнике. — Чтобы ты не отвлекался, — Макс провёл ладонью по волосам в тщетной попытке их пригладить. Он шагнул к столу и бросил перед Кашиным тонкую папку. Бумаги шлёпнулись с сухим звуком. На самодельной обложке чьим-то небрежным почерком было выведено: Морозов В.А. Клуб «Лимит». — Василий Морозов. Инвестор «Лимита», — Макс выдохнул, нависая над папкой. — Чист в базах, но присутствует на каждой записи с клуба за последний месяц. Часто бывает там, где появлялся наш задержанный бармен-обменник. Никич дал 48 часов, иначе ФСБ заберёт дело. — В его голосе прозвучал вызов. — Мне кажется, с ним стоит поговорить. Он выглядит... доступным. Слово «доступным» повисло в воздухе, и Даня его мгновенно уловил. Всё его тело, секунду назад расслабленное у окна, стало напряжённым и собранным, как пружина. Его взгляд, тяжёлый и медленный, прошелся по Максу — от взъерошенных волос до упёртых в стол костяшек пальцев. — Нет, — прозвучало наконец. Одно слово. Плоское, твёрдое, как удар тупым лезвием. Ни интонации, ни пространства для возражений. Макс оторвался от стола, выпрямился. — Дань, ты даже не открыл. Там... — Я сказал: нет, — Кашин перебил его, и в голосе впервые проскользнул металл. — А знаешь почему? Потому что я эту папку, — он ткнул в неё указательным пальцем, — мог бы закрыть год назад. Только раньше фамилия была другая. А суть — та же. Он щелчком открыл пыльную застёжку и, не глядя, вытащил оттуда несколько листов — распечатки статей, вырезки, кривые фотографии с форумов. — Знаю я твоего «доступного». Неприятный тип. Даже в выходные ищет повод, чтобы в эту помойку зайти. Не тусовки ему нужны, Макс. Кашин швырнул на стол пожелтевшую вырезку из криминальной хроники. — Сидел. Нападение в состоянии тяжкого алкогольного опьянения. Жертва — пацан, чуть моложе нас. Случайный знакомый в баре. Отмазали. Деньги. Связи. А потом и амнистия подоспела, как будто ждала. — Даня горько усмехнулся, и в уголке его глаза дрогнула морщинка. — Смешно, да? Он поднял взгляд. Его глаза теперь были прозрачными, ледяными от знания, которое в них стояло. — На месте того пацана, — тихо, но очень чётко произнёс Даня, — мог быть кто угодно. Случайный прохожий. Коллега. Я. Или вот, например, слишком любознательный оперативник, который решил, что какой-то богатый хуй «выглядит доступным». Он откинулся на спинку стула, и скрип пластика прозвучал оглушительно громко в наступившей тишине. Сигарета в его пальцах окончательно потухла. — Так что нет, роднулькин. Не пойдём мы с ним «говорить». Потому что разговаривают с людьми. А это — другое, — уже мягче закончил он. Он прикрыл глаза, чувствуя, как сонливость сокрушается в нем очередной волной. Пусть бы он просто уснул тут, за столом, под шум улицы за окном. Но нет, тишину разрезал голос Макса. — Ты не прав, — прозвучало тихо, но без тени сомнения. Данила медленно открыл глаза и повернул к нему голову. Взгляд был неверящим. Казалось, Макс нарушил негласный закон физики: с Кашиным не спорят, когда он говорит таким тоном. Макс не дрогнул, лишь выпрямил спину. Это молчаливое противостояние длилось три удара сердца. Потом Даня поднялся со стула с кошачьей грацией, которая всегда предвещала бурю. Макс инстинктивно отступил на шаг, наткнувшись на край стола. Но Даня лишь тяжело выдохнул весь воздух из легких, будто пытаясь выпустить наружу клубящуюся в груди черноту. — Хорошо, — прошипел он. — Давай разберем твоего ловеласа по косточкам, раз ты такой слепой. Он сделал шаг вперед, тыча пальцем в невидимый портрет в воздухе. — Смотри: одежда дорогая, но кричащая — хочет, чтобы видели статус. Акцент «под нерусского» — создаёт образ иностранца, к которому и законы другие. Мускулы? Это не здоровье, Макс. Это оружие на показ. Он не видит в людях друзей. Только мясо. Для сделки, игры — да для чего угодно. — Откуда ты знаешь?! — выпалил Макс, и в его голосе впервые прорвалось раздражение. — Может, он просто следит за собой! Может, шрамы на ладонях — от работы, а не от зоны! Может, у него родня за границей, и акцент — детство в другой стране! Данила не думал. Где-то глубоко, в самой пещерной части сознания, щёлкнул тумблер. Василий стал не просто подозреваемым. Он стал конкурентом. И эта мысль обожгла иррациональной злостью. — А шрамы, говоришь, красят мужчину? — он усмехнулся, и в этой усмешке не было ничего доброго. — Так и прошлое на зоне добавляет шарма, да? Романтика блатного мира. Ты это имеешь в виду? — Дань, я не об этом... — А ты уверен, — Кашин перебил его, сделав ещё полшага, и теперь они стояли почти вплотную, — что там его в очко не драли? — Он выдержал паузу, глядя, как по лицу Макса пробегает судорога отвращения. — Типа мыло уронил. Ты же, готовясь на режиссуру, наверняка насмотрелся таких сцен. Знаешь, как это бывает. Глаза Макса вспыхнули в обиде. Он открыл рот, но Даня был неумолим. Его ярость, долго сдерживаемая, хлестнула наружу. — Стихи и проза? Да хуйня это всё, Макс. Таких «творцов», ебать, хоть вырезай фамилиями!.. — ХВАТИТ! — Макс крикнул так, что с потолка могла посыпаться штукатурка. Он вплотную придвинулся, его палец болезненно ткнул в грудь Дани. — Если тебе надо поорать — вали на улицу! Не смей срываться на мне! Это уже не работа, а твои личные доёбы! Данила отшатнулся от этого прикосновения, как от удара током. Он зажмурился, сглотнул ком в горле, сжал кулаки так, что костяшки побелели. Вдох. Выдох. — Это не доёбы, — его голос снова стал глухим, уставшим. — Это профиль. Мужик, который торчит от собственного тела, — нестабилен. Он смотрит внутрь, а не вокруг. Он сам себе и бог, и поклонник. С такими... с такими всегда опасно. В любой момент его кумирство может треснуть, и тогда он сожрёт того, кто рядом. Почитай случаи. Нарциссизм, психозы... Это не я выдумал. — Ты опираешься на бумажки и интернет-страшилки! — Макс не сдавался. — Ты его в глаза не видел! — И видеть не хочу! — взорвался Даня снова, но теперь в его крике была не злоба, а отчаяние. — Он мне неприятен, понял? И если ты сунешься к нему со своим «давайте поговорим»... — Он замолчал, и его взгляд стал тяжёлым. — ...то можешь сразу выкинуть из головы все его «положительные качества». Потому что я приложу все усилия, чтобы каждый день, каждую секунду доказывать тебе, кем он является на самом деле. Макс выдержал этот взгляд. И вдруг на его губах появилась ухмылка — дерзкая, почти мальчишеская, полная слепой уверенности в своей правоте. — Ну что ж. Доказывай. Бери своё дело и доказывай. — Артём, тот бармен, был звеном. — Кашин говорил уже сквозь зубы. — Морозов — следующий. Или тот, кто ищет нового. И ты, со своим любопытством, будешь идеальным кандидатом. Он закончил и, наконец, отвёл взгляд. Рука его непроизвольно, по старой оперативной привычке, потянулась к бедру, к тому месту, где обычно лежала холодная рукоять «Травмата». — Внутри он — испуганный, злой щенок, которого когда-то сломали. Поэтому он и опасен. Таких не перевоспитывают. Их изолируют. В кабинете повисла тишина, густая и невыносимая. Макс первым её разорвал. Он молча собрал со стола папку, аккуратно застегнул её. — Услышал тебя, — сказал он спокойно, без вызова. — Тогда завтра едем в «Лимит». И я просто с ним поговорю. Посмотрим на твою теорию вживую. Он развернулся и вышел из кабинета, не хлопнув дверью. Данила остался стоять посреди комнаты. Он смотрел на пустое место у стола, где только что был Макс. В его глазах была абсолютная растерянность и щемящее предчувствие беды.

***

Они ехали до клуба в гнетущей тишине. Прежнее напряжение не исчезло — оно лишь затаилось, сменив форму. Данила, как всегда, пытался выжечь лишние эмоции скоростью. Эскалейд ревел, рассекая ночную влагу, а в голове с холодной чёткостью разворачивалась схема. Бармен уже в изоляторе — значит, у Морозова проблемы. Он либо паникует, либо ищет решение. Нового человека. Макс... Макс для него идеальная мишень. Нельзя давать им оставаться наедине. Ни на минуту. Макс смотрел в окно, где угасающий закат окрашивал трубы заводов в кроваво-золотистые тона. Он внезапно достал телефон и сделал снимок. — Красиво, — пояснил он, не дожидаясь вопроса. Даня лишь запоздало кивнул, погружённый в расчёт вероятностей. Шанс, что Морозов пойдёт на контакт — 60%. Шанс, что это ловушка — 40%. Шанс, что Макс клюнет на лесть — 85%. Блять. — Позвони Искандеру, — попросил хрипло Данила. Макс потянулся к его телефону на магнитном держателе. — Искан, нам пять до «Лимита». Из динамика донёсся спокойный, низкий голос: — Мы с Яном уже на местах. У запасного входа и на боковой. Пока всё тихо. — Искан, минем начар сизенүем бар, — врезался в разговор Даня, наклонившись к микрофону. Его голос прозвучал намеренно плоско, по-служебному. Макс закатил глаза. Опять эти татарские фразочки, которые он никогда не поймёт. — Понял, — так же сухо ответил Искандер. — Будем иметь в виду. Резкий тормоз. Вздёрнутый ручник. Ключи, выдернутые из замка зажигания. И вот, перед ними уже пылала ярко-розовая неоновая вывеска: «ЛИМИТ». Её свет неестественно лизал их лица, не обещая ничего хорошего. Данила кивнул массивному охраннику у двери. Тот едва заметно вздёрнул уголок губы — не улыбка, а скорее приветствие-опознание: «Брат, сколько лет, сколько зим». Парни вошли внутрь. Удар звука и запаха был физическим. Пол под ногами гудел низкой частотой, стены содрогались от басов. Воздух — густая смесь крепкой водки, вишнёвых женских духов и едкого пота. Китч бил в глаза: по стенам, выкрашенным в глянцевый синий, ползали розовые светящиеся Hello Kitty. Барная стойка и диванчики отливали болотно-зелёным. Данила на секунду закрыл глаза, позволив волне узнавания накрыть с головой. То же грохочущее безумие, те же кислотные цвета. Его шрамированная память отозвалась стыдом и знакомой тошнотой. «И почему это осталось в прошлом?» — Вот он, — Макс дёрнул его за рукав, кивнув в сторону бара. На высоком стуле сидел Василий Морозов. Даня резко встряхнул головой. — Последний инструктаж, — Даня наклонился к уху Макса, перекрывая рёв музыки. — Я — у входа, полный обзор. Ян — у танцпола, слева от вас. Искан держит чёрный ход. Никаких геройств. Ты заводишь беседу, фиксируешь реакцию, выходишь. Ясно? Он сжал плечи Макса и скрыл улыбку: Макс впервые не дёрнулся от тактильного контакта. — Дань, я с тобой работаю полгода, а не в детский сад иду, — он мягко освободился от его хватки, и улыбка, которую он бросил Дане, была спокойной и уверенной. — Надеюсь, — бросил Кашин ему вслед, уже отступая к своей позиции. Его последний хлопок по плечу прозвучал как точка, поставленная перед прыжком в неизвестность. Он занял место у двери, сливаясь с тенью, и его взгляд, острый и неотрывный, прилип к фигуре Макса, движущейся сквозь толпу к бару. Тот не шёл — он скользил, будто плыл по бурлящей воде. Его поза, чуть расслабленные плечи, дежурная полуулыбка — всё кричало: «Я самый обычный парень. И мысли не допустишь, что я мент». Даня видел этот навык, выстраданный за месяцы работы. И сейчас он вызывал не гордость, а тревогу. Он видел, как Макс непринуждённо опускается на соседний барный стул. Видел, как их рты открываются в беззвучных репликах сквозь грохот басов и как взгляды скользят, оценивая. Даня хотел выжечь себе глаза, чтобы не видеть, как его напарник входит в резонанс с этой тварью. Но он был обязан смотреть. Это была его работа. И его пытка. Он на секунду — не больше тридцати ударов пульса в висках — отвёл взгляд. У танцпола Ян, что удивительно, не уткнулся в телефон. Он беззаботно качал головой под попсовый бит, но его глаза время от времени сканировали сектор. Искандера почти не было видно в полумраке у чёрного хода, но в своём школьном друге Даня был уверен, как ни в ком другом. Он был тенью, которая не подведёт. И вот, взгляд снова приковало к бару. Ладонь Василия легла на плечо Макса, пальцы слегка сжали мышцу. Даня увидел мгновенную, едва уловимую реакцию: плечо Макса дрогнуло, спина на долю секунды выпрямилась в струну, будто от удара током. Но тут же — расслабление. Макс не отстранился. Не сбросил руку. Он лишь слегка повернул голову к Василию, и на его лице расплылась ещё более широкая, играющая улыбка. В груди у Дани, рядом с леденящим страхом, на секунду вспыхнуло что-то горячее и горькое. Гордость. Чёрт возьми, он держит лицо. Отлично играет. Почти как профессионал. И вдруг в глаза ударил слепящий луч светомузыки — ядовито-голубой, пульсирующий в такт. Даня зажмурился, и в эту секунду, прямо над ухом, прорвался визгливый крик: «Я ХОЧУ НОСИТЬ ТОЛЬКО THRASHER!» Он открыл глаза. На танцполе, под стробоскопами, двое парней, слившись в поцелуе, казались чёрно-белым снимком из другого мира. Сердце, этот главный предатель и мафиози, глухо ёкнуло, заставив воздух застрять в горле. Голоса вокруг сплелись в надрывный хор:

— Юлик, ты где там?!

— Лиз, подвинься, тесно же!

— Русь, почему сердце так болит?

Данила почувствовал, как горло сжимает невидимая петля. Он схватился за шею, пытаясь вдохнуть, придавить ладонью высоко вздымающуюся грудь. И тут мозг, его верный и безжалостный спаситель, пронзительно крикнул сквозь шум: Макс. Взгляд, лихорадочный, выжженный, впился в барную стойку. Стулья были пусты. Секунда тишины в грохоте. Поток мыслей оборвался. — Блять, — хрипло выдохнул он. — БЛЯТЬ! Он рванулся с места, сшибая с ног зазевавшегося тусовщика, не обращая внимания на вопль. Движение было слепым, инстинктивным — к точке, где должен быть Искандер. — План меняется! — он вцепился в рукав Искандера, появившись из темноты как призрак. — Их нет. Ушли. Глаза Искана сузились до щелочек. — Куда? — Я НЕ ЕБУ! — вырвалось у Дани, и в его голосе затрепетала та самая паника, которую он никогда не позволял себе. — Искан, — он впился в него взглядом, — Второй раз. На задании. Искандеру не нужно было пояснений. «У нас проблемы». Серьёзные. Как в тот раз. — Блять, Дань, бежим! — Искандер уже кричал через рацию, срываясь с места. — Ян! Отход от танцпола, поднимаемся! Второй этаж, вип-зона! Быстро, нахуй! Ян, который секунду назад казался расслабленным до состояния овоща, резко выпрямился. Он уже бежал к лестнице. Трое мужчин рванули к узкой лестнице, ведущей наверх. Их движения были резкими, злыми, чужими в этой атмосфере веселья. В вип-комнаты. Туда, где нет камер. Туда, где тихо.

***

— Последний инструктаж, — Даня наклонился к уху Макса, перекрывая рёв музыки. — Я — у входа, полный обзор. Ян — у танцпола, слева от вас. Искан держит чёрный ход. Никаких геройств. Ты заводишь беседу, фиксируешь реакцию, выходишь. Ясно? Руки Данилы сжали его плечи. На секунду Макс закрыл глаза, вдохнул глубоко, ощутив странное спокойствие в этой железной хватке. Сегодня его паранойя казалась избыточной. Он всё докажет. — Дань, я с тобой работаю полгода, а не в детский сад иду, — он мягко высвободился из его хватки, улыбнувшись уверенной улыбкой, которая должна была сказать: «Не переживай. Я справлюсь» Даня отошёл, растворившись в толпе, а Макс сделал последний вдох и вошёл в образ. Он сбросил с плеч невидимый груз ответственности и позволил телу обрести ту самую барную небрежность. — Ягодный Честерс, лёд, — кивнул он бармену, отводя взгляд, будто изучал интерьер. — Неожиданный выбор, — раздался голос справа. Низкий, с лёгкой, отточенной хрипотцой. — Слишком сладко для такого... серьёзного парня. Макс повернул голову, позволив улыбке медленно растянуться по лицу — не искренней, а заинтересованной. — А я люблю контрасты. Иногда хочется почувствовать себя не парнем, который всё контролирует, а... ну, знаешь, — он томно прикрыл ресницы, делая глоток, — глупенькой тёлочкой, которую водят по клубам и задаривают брендами. Бездумно. Просто потому что могут. Василий медленно отставил свой стакан с виски. Его взгляд, тяжелый и оценивающий, скользнул от вьющихся волос до рук, сжимавших бокал. — Василий, — он протянул руку. Жилистая, с чёткими венами, но без кричащих мозолей. Рука финансиста, а не грузчика. — Женя, — Макс обхватил её своей ладонью слабее, чем мог бы, нарочито мягко. И тут же сделал глаза круглыми, слегка театрально. — Ого. Это было... сокрушительно. Хватка, как у спортсмена. Василий не сразу отпустил его руку. Его большой палец на долю секунды провёл по костяшкам Макса. — Это ещё цветочки, Женя, — он усмехнулся, и в его глазах вспыхнул любопытствующий огонёк. Небрежными движениями он расстегнул верхние пуговицы рубашки. Макс увидел гладкую, загорелую кожу, точёные ключицы и мощную грудную клетку, скрытую тканью. Мышца под ней плавно перекатилась, будто живое существо. — Ягодки, как говорится, впереди, — он не сводил с Макса глаз, изучая его реакцию. И Макс, играя свою роль, позволил взгляду на мгновение задержаться на этой открытой полоске кожи. Он улыбнулся снова, чуть смущённо, отводя глаза к своему бокалу. Идеальная реакция. Достаточно заинтересованная, чтобы льстить, но не настолько, чтобы показаться жадным. — Налей ещё, — кивнул он бармену, понизив голос до доверительного. — Слушай, а Артёма сегодня не будет? Обычно же он по пятницам работал. Молодой бармен с татуировками на шее, не отрываясь от протирания бокала, бросил через плечо: — Его, братан, в прошлую пятницу и взяли. Ты что, из пещеры вылез? — Взяли? — Макс сделал наивно-удивлённые глаза. — Серьёзно? А за что? — Хрен его знает. Деньги, наверное, грязные гонял. Что-то про отмывание слышал, — бармен пожал плечами. Макс повернулся к Василию, ища сочувствия. — Ты слышал про это? Тот сделал глоток виски, лицо его стало отстранённым. — Слышал, — вздохнул он. — Чепуха какая-то. Не верю я, что Артём мог в такое влипнуть. — Говорят, его по серьёзной статье взяли, — невинно заметил Макс, делая вид, что вспоминает. — За махинации какие-то. Василий замер на секунду. Затем на его лице медленно появилась сложная улыбка. — Правда? — мягко протянул он. — Не думал, что Артём был моим... коллегой по несчастью. — Коллегой? — Макс приподнял бровь. — А ты чем занимаешься, Вась, если не секрет? — О, — Василий откинулся на спинку стула, сжимая плечо Макса. — Это целая вселенная. В двух словах не расскажешь. — Он кивнул в сторону узкой, тёмной лестницы, ведущей на второй этаж. — Там тише. И... нагляднее. Макс почувствовал лёгкий холодок у основания черепа. План «А» работал слишком хорошо. Он бросил беглый взгляд в сторону входа — там должна была маячить фигура Дани. Но в клубе был адский сумрак и мельтешение. Они же следят. Они видят. Они уже идут, — убедил он себя, подавляя первую волну тревоги. Он открыто улыбнулся Василию. — Ну, у нас, кажется, вся ночь впереди, — он игриво подал руку, чувствуя, как голова начинает кружиться. — Показывай свою вселенную, капитан. Василий обхватил его руку — на этот раз крепче, увереннее — и мягко потянул за собой от бара, в сторону лестницы, растворяясь в толпе и полумраке.

***

Они оказались в дорого обставленных апартаментах Морозова. По всем признакам он не жил здесь — не было следов быта, личных вещей. Только запах дорогой кожи, пыли и сладковатый шлейф старого табака. Бар был полон, а некоторые бутылки стояли полупустые. Макс мысленно сверил это с записями: да, Василий был здесь каждый вечер. Выпивал один, судя по всему, и очень много. — Отведаешь со мной красного вина? — Морозов показал ему бутылку, держа её с почтительной нежностью. — В честь знакомства. Голос был бархатным, в глазах — вызов, замаскированный под щедрость. Макс, словно вынырнув из тяжёлого сна, вспомнил цель: разговорить, вывести на откровения. И сделать это быстро. — Почему бы и нет? — легко кивнул он, с напускной небрежностью опускаясь в глубокое кресло из тёмной кожи. Морозов, не сводя с него глаз, достал два хрустальных бокала. Его пальцы обхватили ножки с той же уверенной хваткой, что и руку Макса в баре. — Любопытно, — мягко произнёс он, наполняя бокалы густой жидкостью. — До этого в моём кресле... никто не сидел. Как будто ждало тебя. Он протянул бокал. Их пальцы ненадолго соприкоснулись. Макс почувствовал холод стекла и странное, липкое тепло его кожи. — За новые горизонты, — сказал Василий, приподнимая бокал. Звон бокалов раздался по кабинету, и Макс сделал первый глоток. Вино оказалось горьким, как полынь, и обжигающе сильным. — Никогда не пробовал ничего подобного, — сморщил слегка свой нос Макс. — Знаешь, я тоже долгое время ничего не пробовал, — начал вдруг Морозов, садясь на диван напротив. — Жил по чужим правилам. Пока что-то внутри не щёлкнуло и не сказало: «А похуй. Жизнь одна, нужно брать своё». И я взял. Он сделал паузу, лениво покручивая бокал, чтобы вино заиграло тёмными рубинами. — Начал искать восходящие звёзды, молодые таланты. Дарил им шанс — деньги, связи, крышу над головой для их безумных проектов. — Он горько усмехнулся. — Думаешь, мне течёт с этого жирный куш? Хуй там плавал. Я это делаю только для себя. Потому что когда-то в меня никто не поверил, и я... отказался от мечты. — Он замолчал и опрокинул остатки вина залпом. — Какой мечты, Вась? — Макс сидел, подперев подбородок ладонью. Голова уже начинала приятно кружиться, снимая острые углы тревоги. — Художник, — хрипло рассмеялся Василий, и в этом смехе была щемящая, не сыгранная горечь. — Звучит, как клише из дешёвой мелодрамы, да? Но, мне кажется, мечту мы не выбираем. Она, как родинка на лице. Её можно скрыть, но не стереть. — Он посмотрел на Макса пристально, оценивающе. — А у тебя, Жень? Есть такая родинка? Макс отвёл взгляд. Спросил себя, почему эта показная исповедь трогает его за живое. Держись, ты здесь по делу, — прошипел внутренний голос, но уже утонул в алкогольной теплоте. Он протянул пустой бокал. — Налей ещё. Василий удовлетворённо улыбнулся уголками губ и наполнил бокал до краёв. — Режиссёр, — тихо выдохнул Макс, уставившись в потолок, где играли отблески неоновой вывески с улицы. Он снова сделал глоток, уже не морщась от горечи. — Снимал бы дешёвые хорроры для ТВ-3. Соревновался бы в рейтингах с «Битвой экстрасенсов». — Так это же прекрасно! — воскликнул Василий, и в его голосе вдруг прорвалось что-то сродни детскому, неиспорченному восторгу. — Что тебе мешает? Ты же молодой, амбициозный парень! — Я... устроился на другую работу, — медленно произнёс Макс. Алкоголь развязал язык, сделал слова вязкими и честными. — Не то чтобы она мне не нравится... Не-е-ет. Там не соскучишься. Но это... привычка. И от неё тяжелее отказаться, чем от кальяна. Я просто смотрю на людей, на улицы — и везде вижу кадры, ракурсы, свет... А в голове только: оператор должен быть там, герой — здесь... — Он судорожно вздохнул, удивляясь своей внезапной откровенности. — Потом открываю глаза — а там только отчёты, протоколы и вечное напряжение в спине. Как будто живёшь в двух мирах, и ни в одном из них по-настоящему. Он умолк, осознав, что сказал. Слишком много. Слишком личное. В комнате повисла тишина, нарушаемая только отдалённым гулом басов снизу. Во взгляде Василия теперь была хищная заинтересованность. — Знаешь, Жень... — он медленно привстал с дивана, двигаясь неспешно, как большой кот. — Я же могу тебе помочь. Деньги. Слава. Признание... — Он встал возле кресла, нависая над разморенным алкоголем Максом, заслоняя собой тусклый свет. — Чтобы быть куклой в твоих руках? — Вдруг рассмеялся звонко Макс, и этот смех прозвучал хрипло, с истеричной ноткой. — Да-да, обычной шлюшкой, которой отвешивают бабки только за разодранный до крови анал и сперму на языке... — Он утирал мокрые от слёз уголки глаз. — Именно, — прошептал тот так тихо, что слово утонуло в гуле музыки. В одно мгновение в его руке блеснуло серебристое лезвие — тонкое, изящное, как хирургический скальпель. В сознании Макса происходило всё, как в плохом авторском кино — с дёрганным монтажом и внезапными флешбеками. Вот поэтому он так ненавидел эти студенческие эксперименты. Он почему-то думал именно об этом — о своей мечте и этой дурацкой «родинке», что казалась теперь злокачественной опухолью на его крепком, мужском, ментовском теле — теле, которым гордился отец и на которое заглядывались «невестки», как называла их мама. И, конечно, из-за этого потока мыслей Макс почти не чувствовал, как острое лезвие рассекает шёлк его рубашки. Лишь легкий холодок, а потом — жгучие полосы на животе, груди, лице. Василий, словно из научного интереса, водил лезвием по коже, оставляя тонкие, точные линии. У него не было цели убить. Он просто хотел оставить свой след. Дать понять этим тупым мусорам, чей это трофей. Он поднял свои стеклянные, пустые глаза на Макса. Тот лежал с приоткрытым ртом, взгляд закатился, обнажив белки, грудь ходуном ходила в попытке вдохнуть. Василий хищно улыбнулся и грубо взял его за подбородок, впиваясь пальцами в челюсть. — Тупые вы опера, Жень, — он провёл большим пальцем по липкой от пота щеке. — Строите из себя злых доберманов, гавкаете на всех. А на самом деле... вы просто зашуганные шавки. Которых можно взять голыми руками. И тут дверь вылетела с петель. Не открылась — вылетела, с оглушительным треском, от которого задрожали стены. В проёме, заливаемом теперь светом из коридора, стояла свора доберманов. И впереди всех — самый яростный, с глазами, в которых бушевал молчаливый ад. Взгляд Данилы, бешеный и меткий, пронзил комнату. От Василия — довольного, пьяного от власти, с окровавленным лезвием в руке — к Максу — бледному, с красными полосами на груди и отсутствующим взглядом. Тишина, наступившая после грохота, была страшнее любого крика. Она длилась один удар пульса. Ровно столько, чтобы Даня всё понял. Он не подбежал — просто исчез с места и материализовался рядом с Василием. Лезвие выбилось из расслабленных пальцев одним сжатым, хрустящим движением и, звеня, укатилось под барную стойку. Да наступит кровавое месиво, — прозвучало у него в голове, наверное. Он не видел больше Василия. Он видел только угрозу, которая посмела коснуться его. Слепой от ярости, направленной вглубь себя — за то, что позволил этому случиться, — он начал бить. Грубый удар под рёбра, выгоняющий воздух свистом. Короткий, хлёсткий апперкот в челюсть, от которой затрещало. Ещё удар в пах, чтобы наверняка. Искандер и Ян среагировали мгновенно. Пока Даня бил, Ян достал телефон и начал методично снимать: окровавленное лезвие на полу, рассечённую рубашку на груди Макса, позу Василия — всё, что превращало ярость в улики. Затем одним движением набрал номер. — Щас повяжут тебя, Василий, — пробормотал Ян. Искандер рванул к Максу. — Макс, держись, брат. Вставай, — он похлопал его по щекам, стараясь не смотреть на красные полосы на груди. Глаза Макса закатились, потом сфокусировались с пьяным усилием. — Д-Дань... н-не на... стоит, — выдохнул он, пытаясь приподняться и чуть не рухнув под очередной удар Кашина. — Роднулькин, я ща быстро. Не волнуйся, — голос Дани прозвучал смазано, механически. Он даже не посмотрел, просто наклонился и чмокнул Макса в потный лоб. Искандер втиснулся между ними и, подхватив Макса под мышки, поднял его с колен. Тело было тяжёлым, безвольным и обжигающе горячим. — Ян, давай сюда! — прикрикнул Искандер. Они вместе, как санитары на поле боя, забросили руки Макса себе на шеи. Тот лишь беззвучно повис между ними, голова запрокинулась. Они потащили его, спотыкаясь, к выходу, оставляя за спиной приглушённые хрипы и глухие удары. — Пиздец его разнесло, да? — поражённо и заговорщически выдохнул Ян, оглядываясь на приоткрытую дверь вип-комнаты. — Их обоих, — хрипло усмехнулся Искан, переступая через порог. — Держи ровнее, он сейчас блеванёт. — Не, ну так он злился только когда Руслан работал с нами в одной СОГе. Помнишь? — не унимался Ян, спускаясь по лестнице. Искандер резко остановился, заставив и Яна дернуться. Его взгляд стал плоским и опасным. — Если ты сейчас хоть один раз, блядь, ляпнешь это имя при Дане, нам всем пизда. Чики-брики и в прокуратуру. Понял? Ян на секунду смолк, переваривая. — Ну, кроме Макса, — наконец процедил он, кивая на беспомощно болтающуюся голову между ними. — Он у него как... аленький цветочек, ёптить. — Ну, нечему удивляться, — Искандер снова тронулся с места, лицо его было каменным. — А теперь заткнись и неси. Ты как бабка у подъезда, вот честное слово. На выходе на них, опершись о косяк, смотрел охранник — понимающе, с лёгкой грустью, ностальгически. Тому было уже под пятьдесят, и он помнил «Лимит» ещё с других времён. — Сколько он у вас работает? — тихо спросил он Искандера, кивнув на бесчувственного Макса. — Витёк, не поверишь — полгода, — процедил Искан, спотыкаясь на ступеньке. Эскалейд был припаркован у самого входа. — Ого, да он хорошо держится, — Витя одобрительно покачал головой. — А Данилка что? Нормально с ним? Не обижает? — Ой, эти их тёрки... — вмешался Ян, открывая заднюю дверь. — Он щас так сорвался на Морозова. Я его давно таким не видел. — Они уложили безвольную тушу Макса на задний ряд, подложив под голову свёрнутую куртку Дани. — Ну, хоть успели в этот раз. Значит, всё хорошо, — наконец выдохнул Витя. Искандер, кивнув, попросил сигарету. Витя протянул пачку «Парламента». Искан прикурил, блаженно откинув голову, позволяя никотину ударить в голову и чуть рассеять запах крови, пота, страха. Вдруг дверь клуба распахнулась с такой силой, что стекло задрожало. На пороге стоял Данила, с расстёгнутым воротом, взъерошенный, с бешеными глазами. На его костяшках алели ссадины. — Где?.. — он метнулся взглядом к машине. — Чт... Что с ним? — слова вырывались прерывисто, ему не хватало воздуха. — Дань, — к нему мягко подошёл Витя. — Успокойся, браток. Ты успел. Твой напарник в машине, с ним всё хорошо, жив-здоров... — Да нихуя не хорошо! — Кашин рванул в сторону, отстранив Витю плечом. Его голос был хриплым, сбитым с ритма адреналином. — Всё... Всё откладываем на завтра. Езжайте домой, в участок — хоть на все четыре стороны, — он бросил это, тыча пальцем в сторону Искандера и Яна, не глядя. Впрыгнул в машину, и дверь захлопнулась с глухим, окончательным звуком. Витя проводил его грустным, уставшим взглядом. — Опять нервничает Данилка... Давно к неврологу ходил? — Давно, Витёк, — тихо ответил Искандер, затягиваясь до хруста в лёгких. — Очень давно.

***

— Макс... — голос Дани срывался. Он похлопал его дрожащей рукой по щеке. — Макс, проснись. Если ты ещё через эти царапины какую-нибудь хуйню подцепишь, я тебя сам угандошу. Он поднял его, усадив так, чтобы затылок упёрся в стекло, а ноги бесформенно расположились на его коленях. Макс, сквозь алкогольный туман, рассмеялся. — Мы щас не на равных... Ты со мной не дерись, — протянул он, перекатывая голову по холодному стеклу. — Холодно... А голове... жарко. — Он потерся щекой о стекло, как беззащитный, больной кот. Данила сжал губы, яростно рыская в аптечке. Спирт, вата, бинты — предметы, которые он ненавидел больше всего на свете. — Будет больно — дай знать. И начал. Его пальцы, грубые и неуклюжие от дрожи, оказались на удивление точными. Спирт шипел на ссадинах. Макс вздрагивал, шипел в ответ, иногда всхлипывал. Даня водил ваткой по его худощавому телу и думал о своём провале. Он научил его всему неправильному. Не спать. Не есть. Жить на адреналине и кофе. А потом — пьянеть с двух бокалов, как мальчишка... — Уёбок, и лицо испортил, — прошипел Даня, аккуратно взяв его за подбородок, чтобы осмотреть царапину на скуле. — Макс, голову наклони. Тот протестующе заныл, сморщившись. — Минуту потерпи, — не дожидаясь согласия, Даня быстрыми движениями собрал его мокрые от пота кудри в беспомощный, торчащий во все стороны хвостик. Лицо обнажилось — бледное, испуганное, в красных полосах. Он закончил, налепив последний пластырь на переносицу. Вздохнул. — Ну что, легче? — Не знаю... — выдохнул Макс, и эта детская, растерянная беспомощность резанула Данилу острее любого лезвия. — Я не знаю... Это он согласился. Это он пошёл на поводу у его дерзости. Это он позволил чувствам ослепить себя — уже во второй раз. Вот и снова платит за это чужой болью. А потом будет Никич. Чёрт. Никич, чьё доверие и так висело на соплях, точно не оценит, как его лучший оперативник превратил перспективного стажёра в подбитого голубя. Оставался один выход. Единственное безопасное место. — Едем, — коротко бросил Даня, наклоняясь, чтобы пристегнуть его ремнём. — К тебе? — хихикнул Макс, и этот пьяный, доверчивый смешок стал последней каплей. Да, наставник из него хуёвый. — Ко мне. А ты сидишь тихо и не дёргаешься. Ясно? — он посмотрел ему прямо в глаза — мутные, тёплые, кофейные озёра. — Так точно, — буркнул Макс, уже клонясь головой к стеклу. Данила вышел, захлопнул дверь и сел на водительское место. Его руки сжали руль так, будто хотели его сломать. Он завёл мотор, и Эскалейд рванул с места, разрывая тишину ночного переулка. — Надо будет кровь проверить, — прошипел Даня, вглядываясь в тёмную ленту асфальта. — Эта шаболда могла и подсыпать чего. В салоне было темно, тесно и от каждого шороха Макса веяло беспокойством. — Как раз Серафим с этим поможет, — горько усмехнулся Макс, вспоминая свой давний прокол. — Макс, — голос Дани стал предупреждающим. Он не любил, когда ворошили прошлое. — Всё, молчу-молчу, — пьяно икнул тот, откидываясь на сиденье. — Ты мне только салон не заблюй. — Меня в детстве два раза вырвало, и всё. Больше не будет. У меня руки трястись начнут, если что, — пробормотал он, зарываясь лицом в грубую ткань Даниной куртки, пахнущую табаком и холодом. — Блять, точно надо было на режиссуру идти, — вдруг выдохнул Макс, и голос задрожал от бессилия, жара и боли. В глазах выступили предательские слёзы. Даня горько хмыкнул. — А мне на продюсера, — признался он вдруг, сам себе удивляясь. — ЧТО?! — Макс дёрнулся так резко, что Даня инстинктивно вывернул руль, и машина вильнула. — Блять, да то! — рявкнул Кашин от испуга. — Музыку должен был писать, а не вот этой хуйней заниматься. — Так ты бы стал саунд-продюсером всех моих фильмов! — Макс вытянул руки и бестолково обнял воздух, пытаясь найти тепло. — Для вот такого клубного детектива-хоррора ты бы написал быстрый, тревожный бит, а слова... — он замолчал, вглядываясь в потолок салона, словно читая строчки. — Ночь оставит только швы, оставит только... — Гуакамоль, — выдавил Макс. Даня вдруг рассмеялся — коротко, искренне, впервые. Звук был непривычным, хрипловатым, будто от долгого неиспользования. — Такого слова даже не существует... Боль. Вот она лучше ляжет. А Макс вдруг замер, прислушиваясь к эху этого смеха. Его пьяный мозг с трудом цеплялся за мысль. — Ты до этого ни разу не смеялся, — констатировал он, как будто обнаружил научный факт. — А должен был? — Даня всё ещё улыбался уголками губ, следя за дорогой. — Нет, просто... — Макс на мгновение потерял нить, пытаясь подобрать слова сквозь алкогольный туман. — Ты будто совсем другим становишься. — Он замолчал, испугавшись, что сказал что-то не то, и тут же выкрикнул, — В хорошем смысле! — Понял-понял... — отозвался Даня, и в его голосе снова зазвучала та мягкость, с которой он называл его «роднулькин». — Ну ладно, не суть, — легко отмахнулся Макс, с облегчением хватаясь за прежнюю тему. — И я бы сделал мигающий свет, гнетущую тишину после твоего трека. Но в нём должно быть что-то ещё... чтобы прямо за душу цепляло. — Бас, — тут же откликнулся Даня. — Я его всегда на максимум выкручивал. — ДА! ТЫ ГЕНИЙ! — завизжал от восторга Макс. — Во-о-от, и мы бы заработали миллионы и жили бы в Тайланде. И никогда бы больше не видели эту... кровь и жестокость, — он недовольно сморщил всё лицо. — Только кетчуп и профессиональных каскадёров. — Да, — тихо согласился Даня, и в его голосе проскользнула давно забытая грусть. — Хороший план. Макс, будто впервые осознав, где находится, начал медленно водить пальцем по холодному стеклу, оставляя мутные следы. — Дань, — позвал он его на автомате, выдыхая облачко пара на стекло и рисуя там загадочные, дрожащие узоры. — М? — Данила настороженно посмотрел в зеркало заднего вида. — А зачем тебе такая огромная машина? — искренне поинтересовался Макс. — Ты здесь шлюх что ли собрался трахать ежедневно или что? Даня выпал на секунду, а Макс глупо захихикал со своей же шутки. — Ладно, прости. Но задумка перспективная, имей в виду, — он, наконец, закончил рисунок, отодвигаясь, чтобы оценить работу. — Смотри, — он дёрнул Данилу за рукав. — Макс, я вообще-то машину веду. — Ну для кого я старался? — обиженно протянул он, ткнув пальцем в стекло. Данила, вздохнув, сбросил скорость и прижался к обочине. В свете уличных фонарей на запотевшем стекле проступали кривые линии и детские каракули. — Видишь? Данила грустно улыбнулся. Сердце ёкнуло от этой внезапной, дурацкой нежности. — Да, роднулькин. Теперь я вижу звёзды. Он тронулся с места, сворачивая с трассы в спящий город. Он всё ещё думал над ответом. — Эскалейд для того, чтобы всех друзей сразу увезти, если что, — тихо сказал он, глядя прямо перед собой. Макс впился взглядом в его профиль, и на глаза снова навернулись предательские, пьяные слёзы. — Бля, как же ты заебал о грустном... Пиздец, тебе нехуй делать, я в шоке, — буркнул Макс, отстёгивая ремень и наклоняясь к магнитоле. Ему срочно нужно было радио. Музыку. Что угодно, лишь бы заглушить эту тишину и щемящую боль в груди. — Дурак, щас ёбнешься. Пристегнись, я сам включу, — Кашин с усилием прижал его ладонью к сиденью, возвращая на место. Тот, обиженно закатив глаза, всё же щёлкнул замком. Засверлила гитара, забили барабаны — резкие, синкопированные, агрессивные. И больше пути назад не было. — ДАНЬ, Я НЕНАВИЖУ ТЕБЯ! — заорал Макс, заглушая первые такты. — Вот сейчас сто процентов этот трек в клубе грохочет, а я тут! Бля-я, как я хочу танцевать, орать и просто перестать существовать! — он взметнул руки вверх, царапая потолок, пытаясь поймать призрачные звёзды за ломаными линиями городских огней. Даня ничего не сказал, лишь крутанул регулятор громкости до упора. Сабвуфер загудел, заполняя салон рёвом. Макс завёлся, начал подпевать сквозь хрип, мотая головой из стороны в сторону так, будто пытался стряхнуть с себя всё — боль, стыд, ясность. — Не знал, что у тебя такой крутой английский, — прокричал Даня сквозь шум, не отрывая глаз от дороги. — У меня не только это крутое! — парировал Макс, подмигивая в зеркало. — А ты знаешь, о чём они орут? — Не-а! — крикнул Даня. Ах, фатальная ошибка. Макс придвинулся вперёд, обхватив руками подголовник сиденья Дани, и его дыхание, горячее и спиртовое, обожгло ухо. — Закопай меня сейчас, — прошептал он нараспев, в такт музыке, и его голос стал низким, нарочито-соблазняющим. — Трахни позже. Даня подумал, что вырулить на встречку и попасть под какую-нибудь фуру — не такая уж и плохая идея. Он впился в зеркало заднего вида, и увидел тёмного двойника Макса — раскрепощённого, опасного, с глазами, полными чего-то дикого и признающегося. — И пой со мной! — уже орал тот, откидываясь назад и захлёбываясь музыкой. — ПЕДИК! ПЕДИК! ПЕДИК! Барабаны били, как пульс в висках. Даня бешено искал глазами место, куда можно свернуть и выключить всё это нахуй, но улицы были пусты, а Макс не умолкал. Он переводил строчку за строчкой, и каждая фраза звучала как мольба, обращённая лично к нему. — Боже, какой пиздец... — он швырнул сигарету в зубы и с хрустом открыл бардачок, роясь там одной рукой, пока вторая мёртвой хваткой впилась в руль. Зажигалка высекла искру, и маленький огонёк вспыхнул в темноте. Для Макса, чей взгляд затуманился, это стало единственным маяком в качающемся мире. — А ещё, Дань, я совсем забыл сказать... А хотя нет — прям предъявить, — голос Макса прозвучал внезапно тихо, задумчиво. — Ты охуел быть таким красивым, когда куришь? Даня дёрнулся так, что сигарета чуть не выпала из губ. Он мгновенно покраснел, почувствовав, как жар разливается по щекам и шее. Он резко, с силой втянул дым — и подавился, закашлявшись в кулак. — Нет, ну серьёзно! — Макс уже ворчал, снова оживляясь. — Я ради этой работы продал свой кальян, а ты вот так нагло прививаешь мне обратно эту привычку? Да пошёл ты. Бессовестный, — он с демонстративным презрением отвернулся к окну. У Дани от всех этих признаний, откровений и нелепых фактов голова шла кругом. Он сглотнул, пытаясь вернуть контроль над голосом. — Я... Я постараюсь больше не курить в твоём присутствии. — НЕТ! — рявкнул Макс, оборачиваясь к нему с таким искренним возмущением, что Даня опять вздрогнул. — Бля, какой же ты тупой, а... — он не закончил, снова щёлкнул ремнём и плюхнулся на бок, уткнувшись носом в кожу сиденья. Теперь Даня видел только беззаботный профиль с полуоткрытым ртом — сонное, почти детское лицо. Он не смог сдержать широкой, непроизвольной улыбки, которая вмиг разгладила морщины у глаз и сделала его внезапно моложе. — Такой глупенький, когда бухой, — тихо сказал он вслух, не боясь быть услышанным. Но Макс уже дремал, унося с собой в сон весь этот безумный, оголтелый вечер.

***

— Ты угораешь? — уже возмущённо спросил Даня, с укором глядя на разлёгшееся и сонное тело. Его голос прозвучал громко в наступившей тишине — музыка смолкла, остался только шум двигателя. — Ни капельки, — пробормотал Макс, лишь сильнее зарываясь носом в его куртку, которая сейчас была самым мягким и тёплым местом в мире. — Блять, просто охуенно, — прошипел Даня, уже теряя терпение. Он вышел из машины, распахнул заднюю дверь и, не церемонясь, схватил Макса за щиколотки. Тот громко засмеялся, когда его ноги дёрнулись в воздухе. Даня, собрав остатки сил, перекинул его через своё плечо в хорошо отработанном, почти пожарном захвате. Макс повис вниз головой, его кудри свесились к полу подъезда, а смех сменился пьяным удивлением. — Почему ты не говорил, что и так умеешь?.. — Молчи, мешок, — отрезал Даня, запирая машину одним щелчком брелока. Он понёс его к лифту, чувствуя, как непослушное тело расслабленно обвисает у него за спиной. Это было тяжело, неудобно и абсолютно по-идиотски. Но почему-то в груди у Дани, рядом с раздражением, клубилось что-то тёплое и беззлобное. — Не люблю здесь долго находиться... — признался вслух Кашин уже в прихожей, поставив Макса на шаткие ноги и придерживая за локоть. Квартира встретила их тишиной и запахом пыли в застоявшемся воздухе. В свете уличного фонаря, падавшего из окна, были видны только силуэты: голые стены, одинокий стул, застеленная покрывалом кровать. — А почему у тебя тут так... пусто? — Макс обвёл взглядом пространство, и его пьяное любопытство казалось почти детским. — Не задавай лишних вопросов, — отрезал Даня, снимая куртку. — Я бы здесь поставил кактус, — объявил Макс, делая неуверенный шаг в сторону центра комнаты. — Такой, знаешь, высокий и колючий. Или пальму, как в нашей МБОУ СОШ была, ха. Ну или хотя бы... фикус. — Он говорил это с серьёзностью дизайнера, представляющего клиенту гениальный проект. — А по ебальнику тебе не треснуть? — проворчал Даня. Макс громко и пьяно рассмеялся. Звук был раскатистым и слишком громким для этой тихой коробки. — Дань, ну перед кем ты выебываешься? — он покачал головой, и кудри затрепетали. — Все же знают, что ты мне никогда ничего плохого не сделаешь. Даня замер, чувствуя, как эти слова бьют точно в цель. — В смысле, все? — В прямом. Хотя бы потому, что ты мой... — Макс задумчиво надул губы, и на секунду сердце Дани ушло в пятки, — ...наставник. Данила шумно выдохнул, будто сбросил с плеч невидимый груз. Он щёлкнул включателем, и тусклая подсветка слабо загорелась. — Я тоже не люблю свет, — тихо сказал Макс, будто понимая не только эту вещь, а всю сложную механику боли, которая заставляла Данилу жить в полумраке. Он плюхнулся на край кровати, болтая ногами, не достававшими до пола. И от этого дураческого, сонного вида у Дани разлилась внутри тёплая тяжесть, согревая даже кончики пальцев. Если бы его кто-то сейчас спросил: «Зачем ты это сделал? Зачем привёл его сюда?» — он бы не ответил. Не смог бы. Потому что причины не было вообще. Он подошёл и, всё ещё стоя над ним, медленно провёл ладонью по его взъерошенным волосам. Макс зажмурился и довольно улыбнулся — так безмятежно, будто ему на нос села бабочка-лимонница. Когда Даня попытался убрать руку, Макс поймал её своими пальцами. — Можешь... ещё? — спросил он голосом, в котором смешались мольба и вина. Будто боялся, что это разрешение могут отозвать. Данила лишь сильнее улыбнулся и снова погрузил пальцы в мягкие, тёплые кудри, медленно гладя по голове. — Ну вот зачем ты полез в это, Макс?.. — выдохнул он, и в его голосе не было упрёка. Тот приоткрыл глаза и посмотрел на него снизу вверх, слегка хмурясь, как будто стараясь сосредоточиться. — Дань, — сказал он с лёгкой обидой. — Ты серьёзно думал, что я просто заистерил в кабинете? — Он прижался щекой к его ладони. — Ты просто себя со стороны не видел. С этим делом... ты сам не свой. Тебе нужно было отвлечься. Но ты про отдых ничего не знаешь. Только про «интересные задания». Он судорожно вздохнул, и в этом вздохе звучала колющая боль за него. За этого рыжего амбала, который не умел жить иначе. Что-то в Даниле сломалось окончательно. Опора, на которой он держался все эти годы. — Ты... Блять, Макс! — Он прикрыл лицо ладонями, прячась от внезапной, обжигающей ясности. — Ты реально пошёл на эти риски... только ради того, чтобы меня отвлечь? Его улыбка задрожала, став гримасой, полной стыда и неверия. — Я просто не рассчитал свои силы, — тихо сказал Макс, как будто это было главным преступлением, и тут же перевёл тему. — Знаешь, я не люблю прикосновения других. Но у тебя они... другие. Мне они нравятся. И тогда он, абсолютно невменяемый, просто взял одну из ладоней Дани, снял с его лица и твёрдо положил себе обратно на голову, как возвращая украденную ценность. Даня бессильно опустился рядом с ним на край кровати, чувствуя, как пол уходит из-под ног. — Почему? — спросил он, и его взгляд бегал по лицу Макса, выискивая ответ в каждой детали. — Да меня одноклассники в средней школе по кругу пустили, вот и не люблю, — пьяно, почти беззаботно улыбнулся Макс. Но в его глазах что-то дрогнуло. — Я, кстати, поэтому в МВД и пошёл. Всё хотел их закрыть. Но вот незадача... слишком поздно. — Он снова прижался к его руке, ища в её тяжести и теплоте спасение от призраков. Данила был в абсолютном шоке. Его рука замерла, затем начала дрожать — мелкой, неконтролируемой дрожью. Глаза забегали по комнате, по тёмным углам, будто ожидая, что те самые тени из прошлого Макса сейчас материализуются здесь, угрожая повториться. — Я тогда как настоящий джокер был, с порванными губами, ха. — Он провел пальцами Дани по тем болезненным местам. — Мама, кажется, заметила, но я ей так и не рассказал. Я там умер, Дань. — Он распахнул свои глаза, в которых больше не было той боли: лишь неперевариваемые остатки. — А она бы? Так вообще сошла с ума... — Макс, я... — вырвался из него хрип, полный сожалений. Но он ещё не знал, что Макс ненавидит жалость ни в каком виде. А потому он сделал первое, что пришло в голову — заткнул его влажным, спиртным, безрассудным поцелуем. Макс впился в него губами, ещё пахнущими горьким вином, пьяной откровенностью и кровью. Он не думал, правильно ли это, уместно, профессионально. Он думал только о том, чтобы остановить этот поток, перекрыть его чем-то другим, что в эту секунду было одинаково неловким, сильным и честным. Данила замер на секунду — тело напряглось от неожиданности. Потом выдохнул в его рот весь воздух, расслабился и ответил. Нет, не ответил — принял. Губы Макса были мягкими, податливыми, нежными. Его рука, которая только что держала Данину ладонь, ослабла и соскользнула на его плечо. Это длилось несколько ударов сердца — жарких, спутанных, влажных. Потом Даня оторвался, задыхаясь, и посмотрел на него широко открытыми глазами, ожидая чего угодно — шока, гнева, отвращения. Но Макс лишь медленно моргнул. На его лице не было ни ужаса, ни сожаления. Было глубочайшее, пьяное облегчение. Как будто долгая, изнурительная пытка наконец закончилась. — Спасибо тебе, — прошептал он хрипло, почти неслышно. — Ты не будешь об этом жалеть на утро? — голос Дани был таким же шершавым и неуверенным. — Я уже долго жалею о том, что не сделал это раньше, — Макс опустил голову ему на плечо, и его слова прозвучали прямо в кожу, горячим шёпотом. — И... что теперь? — Даня обнял его, ощущая под ладонями ломкие кости, тонкую ткань футболки, следы бинтов. — Ничего, — сказал он, и это слово было тяжёлым, как обет. — Надеюсь, ты хотя бы добрее станешь. — Так ты уже сделал это. — Тогда... — Макс сделал паузу, уткнувшись носом в его шею. — ...может, в следующий раз бухнёшь со мной? Даня тихо фыркнул, вдыхая запах его волос — персиковый шампунь, пот и боль. — Меня в любом случае так не разъебет, как тебя. — А мне всё равно. Главное, что мы будем на равных. — Договорились, — выдохнул Данила. — А теперь... в участок? Он сказал это без энтузиазма, голосом, полным усталой покорности. — Ну Да-а-ань! — в его тоне вдруг прорвалась та самая, детская капризность, которую Даня слышал в машине. Он заёрзал на кровати, будто пытаясь протестовать всем телом. — Ну прошу, пожа-алуйста, давай останемся тут! И тут у Дани остановилось сердце. Не от просьбы. От интонации. От этого «пожа-алуйста», растянутого, тёплого и такого... такого родного. Он не слышал этого с тех пор, как... — Иначе я разобью тебе зеркало в ванной. А я могу, ты же знаешь, — добавил Макс уже с лёгкой угрозой, но глаза сияли чистой, пьяной авантюрой.

Вспышка.

Разбитое стекло, лезвие, кровь на прикроватной тумбочке.

Даня сдался. Он сдался, как давно уже не сдавался никому и ничему. — Ладно-ладно, только... У меня дивана тут нет и... — А ты хотел, чтобы мы в разных комнатах спали? — Макс приподнял голову, смотря на него с искренним недоумением. — Бля, ну Данила Владимирович, не несите бред. — Вообще-то, Данила Светланович, — поправил он на автомате. — Заебешь, — махнул рукой Макс и повалился на бок, утягивая за собой Данилу за рукав. — Иди сюда. Тут холодно. Даня, всё ещё оглушённый, позволил утянуть себя. Он лёг на спину, уставившись в потолок, где танец уличных отсветов казался теперь единственным разумным движением в мире. Макс тут же пристроился к нему, как котёнок к теплу, прижавшись горячим лбом к его плечу и бесцеремонно закинув руку на грудь. Вес её был тёплым и невероятно настоящим. — А я тебя раньше боялся... — прошептал Макс в тишину, его голос был уже на грани сна, вязким и откровенным. — Никита Юрьич всё говорил, что ты с характером. И ты ещё тогда, в первый день, на меня так посмотрел... — он смолк, собираясь с мыслями. — А ты вон какой, оказывается. Даня почувствовал, как под этой рукой у него замирает сердце. — И какой же? — спросил он. Голос прозвучал неестественно тихо. — Хороший, — просто выдохнул Макс. — Милый. Как большой медведь. Тебя только обнимать и нужно. Данила фыркнул — звук получился хриплым, сдавленным. И тут же ощутил, как в груди, рядом с теплом от этих слов, шевельнулась знакомая, холодная тварь — паника. Она подползла снизу, из темноты желудка, сжимая рёбра. — Макс, — позвал он тихо, почти неслышно, уже борясь с подступающим удушьем. — М-м? — тот лишь промычал, уже на самом краю. — Я не спал в этой квартире год. Пауза. Потом сонное: — И что? — Мне страшно, — признался Даня, давая голос той слабости, что он ненавидел в себе больше всего. Макс пошевелился, приподняв голову. Его дыхание, спиртовое и тёплое, коснулось кожи Дани на шее. — Не бойся, — сказал он просто, без сомнений. — Я же с тобой. И мы оба менты, вообще-то. Чего нам бояться, когда у нас целых два «Травмата»? — он усмехнулся своим мыслям, и Даня против воли ответил короткой, нервной усмешкой. Макс снова устроился поудобнее, его голос стал ещё тише, ещё ближе. — Я тоже год не спал без кошмаров. Но сегодня... сегодня всё будет хорошо. И прежде чем Даня успел что-то сказать — возразить, испугаться ещё больше, — Макс наклонился и поцеловал его в шею. Горячо, влажно, точно под челюстью, в то место, где стучит пульс. Даня закрыл глаза. Он боялся призраков, которые шептались в пыли на полу и жили в долгой тишине этих стен. Но сейчас рядом с ним дышал кто-то живой. Тёплый. Слишком смелый. И впервые за эти долгие, невыносимые годы он почувствовал не леденящий страх одиночества, а щемящее спасение. — Только не уходи никуда, — вырвалось у него шёпотом в темноту. — Пожалуйста. Макс не ответил. Он лишь сильнее прижался всем телом, его дыхание выровнилось, стало глубоким и тяжёлым. И в это пространство между одним его выдохом и другим, Данила вложил своё самое большое, самое спрятанное признание. Тихо, на языке, который никто здесь не должен был понять: — Мин сине яратам, — прошептал он в темноту, глядя в потолок, где плясали отсветы. Я тебя люблю.