Язык взглядов

Тишина после объятия была тёплой и живой, как пульс под кожей. Арсений, всё ещё ощущая на губах призрачное тепло волос Антона и лёгкое головокружение от того запаха, сделал шаг назад, дав им обоим пространство подышать. – Чай хочешь? – спросил он, голос звучал чуть хриплее обычного. – У меня тут чайник есть. Пакетиков набрал в столовой. Антон, словно отпущенная пружина, отскочил на шаг и ярко, по-мальчишески улыбнулся, кивая. «Давай!» – блеснули его глаза. И прежде чем Арсений успел дойти до мини-кухни, Антон с разбегу плюхнулся на кровать – животом вниз, с глухим, мягким стуком. Он уткнулся лицом в покрывало, потом перевернулся на спину и потянулся, как кот. – Ого, – с наигранным удивлением произнёс он, похлопывая ладонью по матрасу. – У тебя тут кровать, кажется, мягче, чем у меня. Арсений, наливая воду в электрический чайник, обернулся. Его взгляд скользнул по растянувшейся на его постели фигуре. Антон в тёмных, слегка мешковатых джинсах и просторной толстовке казался удивительно своим в этом пространстве. Молодым, беззащитным и бесконечно притягательным в своей простоте. – Может, тебе матрас поменять? – пошутил Арсений, включая чайник. – Пожалуюсь администрации, что у Шастуна не комфортно. – Да я уже тут, наверное, останусь, – с притворной ленцой пробормотал Антон и, ловко извиваясь, лёг под одеяло. Он натянул его с головой, превратившись в большой, бесформенный комок, из которого донёсся приглушённый, довольный вздох. – Офигенно мягко. Твоё одеяло лучшее. Я его забираю. Арсений лишь покачал головой, скрывая улыбку, и достал две чистые кружки. Бабочки в животе утихли, сменившись спокойным, глубоким теплом. Было хорошо. Просто. Как будто так и должно было быть. Когда чайник зашипел и выключился, они уже сидели рядом на краю кровати, держа в руках горячие кружки с тёмным чаем. Антон высунулся из-под одеяла, волосы его были взъерошены. Они молча пили, и тишина между ними не была неловкой – она была насыщенной, полной невысказанных, но понятных мыслей. И тут в эту хрупкую идиллию врезался оглушительный стук в дверь. Нет, не стук – барабанная дробь. Такая, какой стучал только один человек. Арсений и Антон переглянулись. В глазах Антона мелькнуло оживление и лукавство. Он аккуратно поставил кружку на тумбочку, прикусив губу, чтобы не рассмеяться. Арсений с театральным вздохом поднялся и направился к двери. – Кто там? – спросил он, хотя ответ был очевиден. – Открой, это проверка номеров! – раздался из-за двери голос Сергея. Арсений открыл картой дверь, намеренно не пуская того внутрь. Но Сергей был стрелой. Он ловко просочился в щель, влетел в номер, широко улыбаясь. – Так так так, что тут у нас... – начал он своё традиционное представление, но слова застряли у него в горле. Его взгляд перескочил с Арсения, стоящего у двери, на кровать. На кровати лежал Антон под одеялом. Мозг Сергея, всегда работавший на максимальных оборотах и в сторону самого пикантного, выдал мгновенный и необъяснимый вердикт. Его брови взлетели к волосам, глаза округлились. Он указал пальцем с кровати на Арсения и обратно. – Вы... – он понизил голос до скандального шёпота, полного неподдельного изумления. – Вы что, ПЕРЕСПАЛИ?! Арсений закатил глаза так сильно, что, казалось, увидел собственный затылок. Он обернулся к кровати. Антон, услышав вопрос, мгновенно откинул одеяло, сел и развёл руки, демонстративно показывая свою полностью одетую, хоть и помятую, фигуру. – В джинсах и толстовке, Серёж? – спросил он с самой невинной миной на свете. – Это новый тренд, что ли? Сергей на секунду смутился, но ненадолго. Его взгляд скользнул по двум кружкам на тумбочке, по смятой кровати, по их раскрасневшимся (от чая, конечно же) лицам. Улыбка вернулась на его лицо, теперь ещё более похабная и довольная. – А, ну да.. «Просто чай пили», – протянул он с неподдельным интересом. – Классика. Ладно, неважно. Собирайтесь! Солнце садится, город ждёт! Я уже Диму поднял! – Серёж, – устало начал Арсений. – Там минус пятнадцать. И темнеет. И мы устали. – Да от чего вы могли устать то? – не отступал Сергей, хватая Арсения за рукав. – Нужна встряска! Смена обстановки! Антон, вставай! Дима уже в коридоре матерится, но ждёт! Он оказался неумолим. Через пять минут, поддавшись натиску и странному чувству, что сопротивляться уже бесполезно (и, возможно, тайному желанию провести время этой странной, но теперь уже неразрывной четвёркой), все оказались в холле. Дима стоял, засунув руки глубоко в карманы куртки, с выражением человека, которого ведут на казнь. – Это идиотизм, Матвиенко, – бубнил он. – Патологический. – Молчи, душнила, – беззлобно ответил Сергей и, к всеобщему изумлению, внезапно обнял Диму за плечи, притянув к себе. – Я знаю одно место. Дима на мгновение остолбенел от такого фамильярного жеста, протест застрял у него в горле. Он что-то хмыкнул, но не оттолкнул Сергея. Арсений и Антон, идя следом, переглянулись. Антон прикрыл рот рукой, чтобы не рассмеяться. Сергей действительно знал место. Вернее, нашел его по пути от отеля – крошечное, уютное кафе с запотевшими окнами и дымком, пахнущим жареным тестом. Внутри было тепло и шумно. Не говоря ни слова, Сергей заказал на всех четверых по чебуреку и большому стакану какао. Через десять минут они сидели за тесным столиком, обжигая пальцы о горячие, только что с пылу с жару, хрустящие чебуреки. Пар поднимался от густого, ароматного какао, в которое Антон, смеясь, пытался утопить зефирку, подобранную у Димы. Дмитрий, откусив свой чебурек, неожиданно пробурчал: «Нормально». Что было высшей похвалой. Арсений сидел, прислушиваясь к смеху Сергея, к словам Димы, к тихому, счастливому перешёптыванию Антона с кем-то из них. Он смотрел, как за окном окончательно сгущаются синие сумерки, а фонари зажигают на снегу золотые круги. И чувствовал странное, почти болезненное счастье. Оно было здесь, в этом тёплом, тесном кругу, в остром вкусе мяса и теста, в сладости какао на языке. И главное – в том, что через весь стол, украдкой улыбаясь ему через край своей кружки, сидел Антон. Тот, кто ещё утром был недосягаемой болью и мечтой, а теперь делил с ним чебурек, смеялся над его шуткой и сиял глазами в свете жёлтой лампы под потолком кафе. Мир сузился до этого стола, до этого вечера, и в нём было всё, что нужно.

***

Следующий вечер. Вещи собраны, номера прибраны, ребята готовые и уже были на железнодорожном вокзале. Ночь в поезде настигла их тихо, как мягкое одеяло. За окнами купе, за стеклом, покрытым лёгким узором мороза снаружи, простиралась чёрная, бархатная пустошь, усыпанная звёздами. Они горели невероятно ярко, будто кто-то рассыпал по небосводу горсть ледяных алмазов. Было волшебно и немного нереально – нестись сквозь спящую страну в этой тёплой, убаюкивающей колыбели на колёсах. Большинство пассажиров давно спали. Дима, поборовшись с верхней полкой, наконец затих, и сверху доносилось лишь его ровное, тяжёлое дыхание. Серёжа, свернувшись калачиком на своей нижней, что-то бормотал во сне, уткнувшись носом в подушку. Антон не спал. Он лежал на своей нижней полке, отвернувшись к окну, и смотрел на звёзды. Сегодня сон не шёл. В голове крутились обрывки дня: смех в кафе, тепло чебурека в руках, лёгкость и то странное, сладкое напряжение, что висело между ними с момента того тихого утра в номере. От этих мыслей внутри всё сжималось в тугой, приятный комок, не давая уснуть. На верхней полке над ним тоже не было слышно привычного ровного дыхания. Арсений лежал без движения, но Антон чувствовал – он не спит. Поезд, мягко поскрипывая, начал сбрасывать скорость, а затем плавно остановился. За окном замелькали огни небольшой, сонной станции. Объявили ночную стоянку на час. В купе зашевелились те, кому нужно было выйти подышать или перекурить. Антон, почти не думая, слез с полки. На нём были только джинсы и тонкая серая футболка с длинным рукавом – он и не собирался никуда выходить надолго. Просто на минуту. Просто глотнуть воздуха, чтобы развеять мысли. В темноте, под открытым небом, никто не разглядит старые шрамы на его руках. Он бесшумно вышел в коридор и направился к выходу. Арсений услышал, как щёлкнула дверь купе. Он выглянул в коридор как раз в тот момент, когда Антон, поежившись от контраста температур, шагнул на темную бетонную платформу. В одной футболке. Арсений покачал головой, быстрым движением нащупал на полке свою любимую чёрную кофту на молнии. На левой стороне груди у неё была скромная, стильная вышивка: «#Это Моё» – часть его мерча. На улице действительно было прохладно, но не по-зимнему морозно. Воздух был влажным и свежим, пахло дизелем, дальними полями и свободой. Станция, укрытая от ветра высокими зданиями, была тихой и почти пустой. Небо над ней, очищенное от городской засветки, было невероятным – тёмно-синим, глубоким, усыпанным тем самым звёздами. Антон стоял, запрокинув голову, вдыхая полной грудью. Футболка быстро пропитывалась холодом, и по его коже пробежали мурашки. Он их почти не замечал, очарованный небом. – Ты вообще дурак что ли? – раздался рядом тихий, не сердитый голос. Антон вздрогнул и опустил голову. Рядом стоял Арсений. В джинсах и своей кофте, руки в карманах. Его лицо в тени было серьёзным, но в глазах светилась та самая забота, что звучала в его голосе. Не упрёк. Замечание, смешанное с лёгким раздражением от такой беспечности. – Я.. ненадолго, – пробормотал Антон, и его зубы слегка стукнули друг о друга от холода. Он действительно начал замерзать. Арсений ничего не сказал. Он просто снял с себя кофту. Движение было быстрым и уверенным. Прежде чем Антон успел запротестовать, тёплая, ещё хранящая тепло его тела ткань уже накинулась ему на плечи. Арсений не просто отдал её – он натянул её на Антона, помог просунуть руки в рукава, а затем застегнул молнию до самого верха, под самый подбородок. Вышивка «#ЭтоМоё» теперь была на груди Антона. От внезапного тепла и этого властного, бережного жеста у Антона перехватило дыхание. Кофта пахла Арсением – чистым бельём, чем-то древесным от его парфюма и просто... им. Он уткнулся носом в поднятый воротник. – Всё, дурачёк, – тихо сказал Арсений, и его рука легла Антону на спину, между лопаток, – марш в вагон. Прежде чем совсем замёрзнешь. И он повёл его обратно к поезду. Не толкая, а просто направляя своей ладонью, твёрдой и тёплой даже через толстый слой ткани. Антон шёл, кутаясь в чужую, ставшую вдруг своей, кофту, и чувствовал, как холод снаружи и тревога внутри отступают перед этим простым, непреложным теплом. На спине, где лежала рука Арсения, будто горела точка. А на груди, под ладонью, которую он сам прижал к вышивке, бешено стучало сердце, выбивая один и тот же немой вопрос. Он боялся на него ответить. И боялся, что ответ уже стал очевиден всем, включая того, чья кофта теперь согревала его в ночи у далёкой, забытой станции под сияющими звёздами. Тёплый, плотный воздух вагона обволок их, как пар, после ночной свежести. Они шли по узкому коридору, освещённому тусклыми синими ночниками, и их шаги отдавались глухим эхом по спящему составу. Антон, всё ещё кутаясь в кофту, доходившую ему почти до середины бедра, потянулся к ручке своего купе. В этот момент на его плечо легла рука. Не тяжелая, но решительная. Арсений мягко, но неотвратимо развернул его к себе, прижав спиной к холодной стенке коридора между купе. Они оказались в крошечном, уединённом кармане полумрака. Свет от ночника падал на лицо Арсения, делая его черты резче, а взгляд – темнее и глубже. В глазах его плясали отблески от проносящихся за окном редких огней, и в них читалось что-то невыносимо напряжённое, почти болезненное. Расстояние между ними исчезло. Арсений смотрел на его губы, обветренные холодом, потом поднял взгляд на его глаза. Всё его тело, каждый мускул, кричал о желании сократить эти последние сантиметры. Дышал он сдавленно, неровно. Антон замер, не в силах пошевелиться, захваченный этим магнитным полем. Его собственное сердце колотилось так, что, казалось, его слышно в тишине спящего вагона. Арсений наклонился. Чуть. Совсем немного. Их дыхание смешалось, стало горячим и влажным в холодном воздухе. И в этот миг Арсений зажмурился, резко отвел голову в сторону, сильно, до белизны, прикусив собственную нижнюю губу. Казалось, он делал себе больно, чтобы остановиться. – Извини. Кофта.. на тебе хорошо сидит, – выдохнул он хриплым шёпотом, не глядя на Антона. Голос его был полон какого-то надрыва. Потом он отстранился, отшатнулся назад, будто обжёгшись, и, не сказав больше ни слова, толкнул дверь купе и скрылся внутри. Антон остался стоять у стены, дрожа всем телом, не от холода, а от адреналина и нереализованного... чего-то. Он глубоко вдохнул, пытаясь успокоить тряску в коленях, и зашёл в купе следом. Он не снял кофту. Даже когда лёг на свою полку и натянул на ноги одеяло, он остался в ней. Ткань была мягкой, тёплой и безжалостно пропитанной запахом Арсения – тем самым, от которого у него сводило живот. Он уткнулся лицом в воротник и закрыл глаза. Сон настиг его быстро, но это было не спасение, а новая форма пытки. Запах, обволакивающий его со всех сторон, действовал как самый сильный афродизиак. Ему снились смутные, обрывчатые, но невероятно яркие сны. Прикосновения. Тепло. Голос. Руки. Просыпался он несколько раз за ночь, вздрагивая, с липким потом на лбу и с мучительным, постыдным напряжением во всем теле, которое не отпускало даже во сне. Это было сумасшествие. Чистейшей воды, сладкий и ужасный кошмар, из которого не было выхода. Утром он проснулся первым, ещё до рассвета. Тело ломило, голова была тяжёлой, а внизу живота стояла та самая, знакомая и ненавистная тяжесть, которая не думала проходить. Он лежал, стараясь дышать ровно, но каждое движение, каждый складок ткани кофты на его коже был пыткой. Ему нужно было встать. Уйти. Смыть с себя этот след бессонной ночи. Он бесшумно сполз с полки. На нем все ещё была та самая кофта, и он бесконечно благодарил судьбу за её длину, которая прикрывала очевидные следы его ночного «кошмара». Он пробрался в туалет, закрылся на защелку и прислонился лбом к холодному зеркалу. Открыв глаза, он снова увидел своё отражение – помятое, с тёмными кругами под глазами, закутанное в чужую одежду с дурацкой надписью «#ЭтоМоё». Надпись будто дразнила его, напоминая о том, чьё это всё на самом деле, и к кому его так безумно тянуло. Он умылся ледяной водой, но она не помогла. Холод лишь обострил ощущения, сделал кожу ещё более чувствительной. Выйдя из туалета, он не мог заставить себя вернуться в купе. Там, в полуметре от него, спит Арсений. И его запах, и сама мысль о нём сейчас были невыносимы. Антон прислонился лбом в прохладное стекло окна. За ним проплывали сонные поля, окрашенные первым сизым светом зари. Он кусал губы, пытаясь справиться с дрожью, глубоко и шумно вдыхая воздух, но тот лишь обжигал лёгкие, не принося облегчения. Всё внутри него ломило и ныло от неприкосновенности и невысказанности. Щелчок открывающейся двери купе заставил его вздрогнуть. Он не обернулся, но узнал шаги. – Ты чего не спишь? – раздался голос Арсения, тихий, хриплый от сна, но в нём уже звучала знакомая тревожная нота. – Что-то не так? Антон молчал. Он не мог вымолвить ни слова. Любой звук, казалось, сорвётся с его губ стоном или чем-то похуже. Он лишь сильнее впился зубами в собственную губу, чувствуя солоноватый привкус крови. Тишина в ответ явно обеспокоила Арсения. Он подошёл ближе. Антон видел его отражение в тёмном стекле – небрежно одетого, с помятыми волосами, с лицом, на котором читались усталость и настороженность. – Антон? – Арсений положил руку ему на плечо. Прикосновение, даже через толстый слой кофты, было как удар током. Антон вздрогнул всем телом и наконец оторвался от окна, но не обернулся, продолжая смотреть в пустоту. Тогда Арсений, не говоря больше ни слова, взял его за оба плеча и с силой, почти грубо, развернул к себе лицом. Он заглянул ему в глаза, ища ответа. И не нашёл ничего, кроме паники. Глубокой, животной, беспомощной паники, смешанной с таким же животным, неподдельным желанием. Глаза Антона были огромными, тёмными, в них стояли слёзы от собственного бессилия. Его губы, прикушенные, были яркими и влажными. Он дышал, как загнанный зверь, и был не в силах это скрыть. Но и сказать – тоже. Слова умерли где-то глубоко внутри, раздавленные тяжестью того, что происходило с его телом и душой. Он просто смотрел на Арсения немым, полным мучительной мольбы взглядом, в котором было всё – и «помоги», и «отпусти», и «возьми», и «я не могу это вынести». Он не мог ничего ответить. Абсолютно ничего. Арсений, встретив этот немой, полный паники взгляд, почувствовал, как его собственная тревога перерастает в страх. Непонимание и желание помочь смешались в один острый комок. – Антон, говори же, – тихо, но настойчиво потребовал он, не отпуская его плечи. – Что случилось? Тебе плохо? Болит что-то? – Его глаза быстро скользнули по лицу Антона, по его сведённым от напряжения плечам, спрятанным в слишком большой кофте. – Рука? Покажи руку. Он потянулся к его левому запястью, но Антон резко дёрнулся, вырвав руку. Он лишь отрицательно, почти судорожно, замотал головой. Губы его беззвучно шевелились, но звука не было. Только это прерывистое, шумное дыхание. – Дыши, просто дыши, – смягчил тон Арсений, пытаясь взять ситуацию под контроль, но его собственные нервы были натянуты до предела. – Ночью что-то приснилось? Или.. я что-то сделал? Вчера? Скажи хоть что-нибудь! Каждый его вопрос, каждая попытка докопаться до сути, словно ударяли Антона по незащищённым нервам. Тот зажмурился, снова покачал головой. В его молчании была такая глубина отчаяния, что у Арсения сжалось сердце. Инстинкт, сильнее всех слов, подсказывал единственное простое решение – обнять. Закрыть его от всего этого кошмара, каким бы он ни был, своим телом, дать опору, тепло, безопасность. – Ладно, ладно.. всё, не надо ничего говорить, – прошептал Арсений, и его голос дрогнул. Он осторожно, давая время отпрянуть, двинулся вперёд, раскрывая объятия, чтобы просто притянуть Антона к себе. Чтобы почувствовать, что он тут, что он живой, что они вместе справятся. Но в тот миг, когда его руки почти сомкнулись вокруг Антона, тот отпрянул. Резко, с силой, которая была неожиданной в его хрупкой, зажатой фигуре. Он оттолкнул Арсения, упираясь ладонями ему в грудь – не со злобой, а с отчаянным, животным защитным рефлексом. – Не... – наконец вырвался из его горла хриплый, сорванный звук. – Нельзя. Он отшатнулся к противоположной стенке коридора, прижимаясь к ней спиной, словно пытаясь в неё влиться. Его глаза, широко открытые, смотрели на Арсения уже не с мольбой, а с чем-то вроде ужаса. Ужаса перед этой близостью, которая сейчас казалась ему не спасением, а самой большой угрозой. Он не мог. Не мог позволить этим объятиям случиться. Потому что если Арсений обнимет его сейчас, прижмёт к себе, почувствует.. то, что творится с его телом, то лживый карточный домик его самообладания рухнет окончательно. Он выдаст всё. Всю эту постыдную, мучительную реакцию на его запах, на его близость, на эту чёртову кофту. Он не мог открыться вот так. Не мог показать эту грязную, животную часть себя, которая проснулась против его воли. – Не надо, – прошептал он уже более внятно, но голос был поломанным. – Просто... не надо. Отстань. Пожалуйста. Он отвернулся к окну, снова укусив губу, но теперь уже чтобы сдержать не слова, а что-то другое – стыд, дрожь, предательские слёзы, которые застилали глаза. Он был голой, дрожащей раной, и любое прикосновение, даже самое доброе, причиняло бы невыносимую боль. Он не мог всё открыть. Не сейчас. Не так.

***

Дорога до Екатеринбурга прошла в гробовом, тяжёлом молчании между Арсением и Антоном. Дима и Серёжа чувствовали это ледяное поле напряжённости, натянутое в их купе, но на этот раз даже Серёжа не решался на свои обычные пророческие шутки. Он лишь несколько раз переводил вопросительный взгляд с одного на другого, но, встретив каменное лицо Арсения и опущенный, невидящий взгляд Антона, понимающе хмыкал и углублялся в телефон. Дима же просто наблюдал, его аналитический ум безошибочно считывал картину: разрыв, кризис, отчаяние. И он, зная цену личным границам, молчал, лишь иногда вздыхал чуть тяжелее обычного. Прибытие, гостиница, распределение ключей – всё прошло на автомате. Они были профессионалами, умели отключать личное на время рабочих ритуалов. Завтра – концерт и это было единственной точкой опоры. Они разошлись по номерам. Дверь за Арсением закрылась с тихим, но окончательным щелчком. Антон зашёл в свой номер, поставил сумку у стены и не стал даже включать основной свет. Только тусклый бра у кровати, отбрасывающий длинные тени. Он не лёг. Он медленно, будто кости его были стеклянными, опустился на пол, прислонившись спиной к кровати. Колени он подтянул к груди, обхватив их руками, и уронил голову. Тишина номера была оглушительной. Но внутри него стоял гул – нарастающий, пронзительный визг собственных мыслей. Тело ныло, но не от усталости после дороги. Оно ныло от подавленного желания, от стыда, от этой дурацкой, животной реакции, которую он не мог контролировать. Каждое прикосновение ткани одежды к коже, каждый вдох, в котором ещё чудился чужой запах, – всё это было напоминанием о его слабости, о его «неправильности». И сквозь эту физическую боль пробивалось что-то похуже – тихая, холодная, всепоглощающая ненависть к себе. Она разрывала его изнутри на мелкие, острые осколки. Тряпка. Слабак. Больной. Не можешь взять себя в руки. Пугаешься собственных чувств. Отталкиваешь единственного человека, который… Мысль обрывалась, не в силах договорить. Он зажмурился, но под веками не было темноты – только картина: его собственные, отталкивающие ладони на груди Арсения. Его испуганное лицо. «Отстань. Пожалуйста». Он сглотнул ком, вставший в горле. Руки сами потянулись к рукавам свитера, к тому месту на левом запястье, где под тканью скрывались старые шрамы. Пальцы сжали рукав, впились в собственную плоть через ткань. Боль была тупой, знакомой, почти успокаивающей в своей предсказуемости. В этот момент мысль – острая, ясная и чудовищно соблазнительная – пронзила мозг: «А что, если.. Сейчас. Остро. По-настоящему. Чтобы всё это остановилось. Чтобы эта грязь внутри наконец вытекла наружу и перестала давить на рёбра, на горло, на виски». Он сидел, сжавшись в комок на холодном полу гостиничного номера, и эта мысль висела перед ним, как единственный ключ от клетки. Хотелось вскрыться. Не метафорически. Буквально. Разрезать эту ненавистную кожу, выпустить наружу всё это кипящее отвращение к себе, чтобы оно, наконец, закончилось. В соседнем номере Арсений метался как тигр в клетке. Он слышал, как через стену скрипнула пружина кровати, а потом наступила тишина. Слишком глубокая тишина. Его инстинкты кричали, что что-то не так. Но он боялся постучать. Боялся снова увидеть этот ужас в его глазах. Боялся, что его оттолкнут. Опять. И в этот момент раздался стук в его дверь. Не тихий и неуверенный, а звонкий, ритмичный. Сергей. – Арс, открывай! Срочная информация! – донёсся весёлый голос. Арсений поплёлся к двери и рывком открыл, готовый наброситься на Сергея лишь за то, что тот нарушил эту давящую тишину, в которой тонули его тревожные мысли. Но слова застряли у него в горле. Сергей стоял на пороге, сияя как новогодняя ёлка. Его глаза были круглыми от счастья. – Арс, ты не поверишь! Представляешь, кто тут.. Он не успел договорить. Из двери номера через два от их комнаты вышел человек. Высокий, в хорошей, но небрежной спортивной одежде, с наушниками. Егор Крид. Он снял одну сторону наушника, услышав шум, и узнав Сергея, усмехнулся. – Матвиенко, уже по коридорам новости разносишь? Только заселился, а ты уже всем рассказываешь, – сказал он беззлобно, дружески похлопывая Сергея по плечу. Сергей засмеялся, не смущаясь. – Да это ж не новость, а историческое событие! Совпадение! Мы в одной гостинице, ты на гастролях, мы на туре! Надо же! Егор покачал головой, но улыбался. Его взгляд скользнул по Арсению, стоявшему в дверях с каменным лицом, и он кивнул ему в знак приветствия. Арсений ответил едва заметным кивком, все его существо было напряжено до предела. Каждая секунда, проведенная здесь, казалась ему предательством по отношению к тому, кто сидел за стенкой в тишине и, как он чувствовал, в абсолютной тьме. – Ну, раз уж выдал меня, – с лёгкой иронией сказал Егор, – тогда скажи, а Антон тут? Он с вами? В каком он номере? Вопрос прозвучал легко, естественно. Просто коллега, знакомый, хочет зайти поздороваться. Но для Арсения он прозвучал как удар под дых. Точнее, как удар кувалдой в самое солнечное сплетение. Воздух резко вышибло из лёгких. В глазах потемнело. Всё внутри него, каждая клетка, сжалась в один болезненный, ревнивый ком. Это иррациональное, дикое чувство, которое он испытывал ещё в Москве, нахлынуло с новой, удесятерённой силой. Он здесь. Он ищет Антона. Сейчас. Когда тот.. – Рядом, – выдавил из себя Арсений, и его голос прозвучал хрипло, почти сипло. Он кивнул в сторону стены, за которой, как он знал, сидел Антон. – Через номер. 407. Он сказал это автоматически. Профессиональная вежливость взяла верх над животным инстинктом заткнуть уши и закричать «НЕТ!». Но внутри всё кричало именно это. – Отлично, спасибо, – улыбнулся Егор. – Зайду, поздороваюсь. В прошлый раз договаривались кое о чём поболтать. С этими словами он направился к двери 407-го номера. Сергей, не заметивший ледяного ужаса на лице Арсения, радостно бубнил что-то про «вот это встреча, надо вечером собраться». Арсений стоял, вцепившись пальцами в косяк двери. Он смотрел, как Егор подходит к двери Антона, как поднимает руку, чтобы постучать. Каждый его нерв был оголён. Он представлял, что происходит за той дверью. Антон, раздавленный, уязвимый до невозможности. И в этот момент – лёгкий, уверенный, весёлый Егор. У них есть общие темы. Они легко общаются. Крид не вызывает в Антоне этого панического ужаса, этой разрушительной стыдливой страсти. С ним – просто. Легко. И эта мысль была мучительнее любого прямого отказа. Потому что Арсений понимал: он сам, своими руками, своей неловкостью, своей подавляющей заботой и этими запретными чувствами, довёл Антона до того состояния, в котором тот сейчас. А теперь туда, в эту рану, стучится кто-то другой. Кто-то, кто, возможно, сможет дать то, чего не может он. Нормальность. Лёгкость. Простую человеческую симпатию без этого груза кошмара и влечения. Щелчок. Дверь номера 407 приоткрылась. Арсений не видел лица Антона, только узкую полоску темноты и силуэт Егора на фоне света из коридора. Он услышал неразборчивое приветствие и увидел, как дверь открылась чуть шире, впуская гостя внутрь. Сергей что-то говорил ему, но Арсений уже не слышал. Звуки доносились как сквозь толщу воды. Он медленно шагнул назад в свой номер и закрыл дверь. Спиной прислонился к ней, закрыл глаза. В ушах стоял звон. В груди – ледяная, тяжелая пустота, в которой только и было, что осознание собственного поражения и дикая, всепожирающая ревность, готовая сжечь его изнутри. Он проиграл, даже не начав бороться. И самое страшное было в том, что он, возможно, желал Антону именно этой простой, светлой встречи. Но своему сердцу он приказать не мог. – О, привет, – тускло сказал Антон, отступая, чтобы впустить. Егор вошёл, его взгляд мгновенно оценил обстановку: нераспакованная сумка, сумрак, фигура Антона, выглядевшая как минимум на десять лет старше своего возраста. – Антон, что с тобой? – спросил Егор без предисловий, но без нажима. – Как будто на войне побывал, а не на гастроли приехал. Антон лишь пожал плечами, опускаясь обратно на пол у кровати. Егор, не смущаясь, присел рядом с ним на край матраса, а не на пол, создавая более непринуждённую, «горизонтальную» дистанцию. – Ладно, не рассказывай, – махнул он рукой. – Тогда просто поболтаем. Слушай, я вчера один трек записал, там такой прикол с аранжировкой.. Мне надо чтобы кто-то оценил, – И он начал говорить. Говорить о музыке, о каких-то смешных случаях в студии, о своих планах. Его речь была живой, энергичной, он жестикулировал, смеялся. И понемногу, волей-неволей, эта энергия начала просачиваться сквозь толстую скорлупу апатии, в которую Антон заключил себя. Он не оживился, но перестал так сильно концентрироваться на своей боли. Он слушал, изредка кивая, и даже уголок его губ на секунду дрогнул в подобии улыбки на какой-то особенно нелепой истории. – Вот, видишь, не всё так плохо, – мягко сказал Егор, видя, что напряжение в плечах Антона чуть спало. Он, не задумываясь, по-дружески обнял его за плечи, потряс легонько. – Вы же молодцы, тур отличный! Я пару видосов видел – зал в восторге. В этот самый миг дверь номера, которую Антон не запер, резко распахнулась. На пороге стоял Арсений. Он был бледен как полотно, дыхание сбито, а во взгляде бушевала буря из тревоги, ревности и чего-то отчаянного. Он, видимо, собирался что-то сказать, потребовать, крикнуть. Но картина, которая предстала перед ним, заставила его застыть. Антон, сидящий на полу, и Егор, сидящий на кровати рядом, его рука лежит на Антоновом плече в лёгком, дружеском объятии. Антон увидел Арсения. Увидел его взгляд, полный боли. И сквозь собственное оцепенение, сквозь апатию и стыд, прорвалась другая, более сильная и простая волна – облегчение. Он здесь. Он пришёл. Он смотрит на него. И в этом взгляде, даже полном мучений, не было того леденящего отторжения, которого Антон так боялся после утренней сцены в поезде. На губах Антона, совершенно непроизвольно, расцвела улыбка. Не яркая, не счастливая, а какая-то.. смиренная, благодарная. Та самая, которая говорила: «Ты пришёл». Он даже не заметил, как Егор убрал руку с его плеча. Арсений, увидев эту улыбку, этот свет, внезапно вернувшийся в потухшие глаза Антона, словно получил второй удар. Первым было ревнивое бешенство при виде чужого прикосновения. Вторым – этот немой, безоружный взгляд, который прощал всё и звал обратно. Все его ярость, все подозрения и страх разбились об эту хрупкую улыбку. Он стоял, не в силах пошевелиться, не зная, что делать со всей этой лавиной чувств, обрушившейся на него. – Арсений, – тихо произнёс Антон его имя, и это было первое слово, которое он сказал ему за несколько часов. И этим всё было сказано. Егор, с его тактом и пониманием, что он явно попал в самый эпицентре чего-то личного, ушёл быстро, бросив на прощание: «Ладно, ребят, не буду мешать. Увидимся». Дверь закрылась за Егором, и в номере снова повисла тишина, но теперь уже другого качества – не давящая, а натянутая, словно струна, готовая зазвучать от первого прикосновения. Арсений стоял у двери, всё ещё переваривая тот миг, когда Антон улыбнулся ему. Потом он медленно, будто боясь спугнуть хрупкое перемирие, пересёк комнату и опустился на пол рядом с Антоном. Не на кровать, где сидел Егор, а именно на холодный паркет, плечом к плечу, спиной к той же самой кровати. Расстояние между ними было сантиметров двадцать, но оно казалось и бесконечным, и ничтожно малым одновременно. Антон сидел, сгорбившись, обхватив колени, но его поза была уже не такой окаменевшей. Он несколько раз украдкой взглянул на Арсения, потом опустил глаза на свои носки. – Ты.. не обиделся? – наконец тихо спросил он, голос его был хриплым от долгого молчания. Вопрос был не о Егоре. Он был обо всём. О утреннем отталкивании, о замкнутости, о всей этой ледяной стене, которую Антон выстроил между ними. Арсений глубоко вздохнул. Обиделся? Нет. Он был напуган. Сбит с толку. Ревновал дико. Но обида... Обида была слишком простым чувством для всего этого клубка. – Нет, – честно ответил он. – Я испугался. За тебя. Антон кивнул, как будто ожидал такого ответа. Он открыл рот, чтобы сказать что-то ещё. Слова вертелись на языке: «У меня просто.. всё внутри перевернулось от твоего запаха. Я не мог тебя обнять, потому что боялся, что ты почувствуешь, как я... как мне плохо и... как мне хорошо одновременно». Но признаться в этом было невозможно. Это было бы слишком откровенно, слишком постыдно. Слова застряли в горле, превратившись в ком. Вместо этого он снова прикусил губу и... просто улыбнулся. На этот раз улыбка была немного шаловливой, смущённой. Он отвел глаза от Арсения и обвёл взглядом номер, как бы впервые его замечая. – Здесь, кстати, – произнёс он, меняя тему с натянутой лёгкостью, – подушек дофига. Смотри. Он был прав. Горничные, видимо, сочли нужным завалить двуспальную кровать целой горой декоративных подушек разных размеров – от огромных квадратных до маленьких валиков. Они лежали грудой, создавая ощущение не то роскоши, не то абсурда. Арсений проследил за его взглядом и тоже невольно улыбнулся. Эта дурацкая, бытовая деталь, этот неуклюжий поворот разговора разрядили остатки напряжения. Они сидели на полу в чужом городе, оба измотанные, с разбитыми сердцами и целой вселенной невысказанного между ними, а обсуждали подушки. – Да уж, – согласился Арсений, и в его голосе прозвучала тень нормальности, давно забытой. – На случай, если заскучаешь – можно в бой подушками поиграть. Антон усмехнулся, и это был первый по-настоящему живой звук, который он издал за долгое время. Он откинул голову на край матраса и закрыл глаза, но улыбка не сходила с его губ. В этой тишине, в этом дурацком разговоре о подушках, было что-то исцеляющее. Они ещё не говорили о главном. Возможно, не скоро заговорят. Но стена дала трещину. И самое главное – они снова были рядом. Не через стену, не в разных мирах. А здесь, на одном полу, дыша одним воздухом, и это, несмотря ни на что, было самым важным.