Мал золотник - да дорог.

Ваучерная лихорадка. Страну лихорадило. Всё, что десятилетиями стояло на бетонном фундаменте советской системы, вдруг сложилось, как карточный домик после лёгкого дуновения ветра. Люди, привыкшие к уверенности в завтрашнем дне, внезапно поняли, что «завтра» — понятие условное. Магазины опустели, полки стояли голые, как правда на допросе. На прилавках остались только уксус, морская капуста и консервы «Килька в томате» — продукт, ставший символом новой эпохи. Вместо зарплаты появились талоны — бумажки с печатями, которые давали право на еду. Смешно, но на них тоже была очередь: чтобы получить кусок колбасы, нужно было сначала получить бумажку, потом постоять три часа за самой колбасой, а потом понять, что колбаса уже кончилась. Люди шутили: «Талоны — это когда тебя ещё не уволили, но уже кормят по карточкам». По телевидению и в газетах — сплошная эйфория: реформы, приватизация, свобода, демократия! Народ, правда, понимал эти слова смутно, но звучали они бодро. Особенно «приватизация». Так бодро, что половина страны решила стать владельцами всего — от ближайшего киоска до нефтяного месторождения. А потом появился он — ваучер. Бумажка, размером с ладонь, но ценой якобы в целый кусок страны. Его вручали с серьёзным лицом, как орден за заслуги перед Отечеством. Обещали: «Каждый станет собственником!». И народ поверил. Поверил свято, как верят в телевизор и лотерейный билет. Сотни ловких ребят с гелем на волосах и жадным блеском в глазах вышли на улицы. Они стояли у метро, у рынков, у сберкасс — с картонными коробками и табличками: «Куплю ваучер! Дорого!». На деле — дёшево, но кто тогда разбирался. Люди несли свои бумажки, надеясь, что хоть что-то выручат — а потом с удивлением наблюдали, как «их собственность» превращается в миллионы… только не у них. Банки росли, как грибы после дождя. Однодневки, обещающие «манну небесную» — двадцать процентов прибыли в неделю, «гарантировано государством». Народ нёс туда последние сбережения, кто — рубли, кто — золотые серьги от бабушки. Наутро банк испарялся, вместе с вывеской, кассирами и мечтами вкладчиков. А в воздухе стоял запах перемен — острый, как дешёвый одеколон «Тройной». Люди жили между паникой и надеждой, между талонами и рекламами «нового образа жизни». Все пытались приспособиться: кто — торговал, кто — пил, кто — просто не выключал телевизор, чтобы не чувствовать одиночества. Лихие девяностые — время, когда вся страна дружно училась выживать без инструкции. Развал СССР, пустые прилавки, талонная лотерея на еду и вечная фраза «товара нет, завоз завтра». Народ стоял в очередях не столько за продуктами, сколько за надеждой, что жизнь вот-вот наладится. Но моя семья не растерялась. Как говорится, советская закалка — лучше не бывает, но зато держит крепко. Все у нас были взрослые, прошедшие школу «умей всё, даже если не умеешь». Мама — бывший учитель английского, вдруг обнаружила в себе талант переводчика для хлынувших в страну иностранных туристов и «новых хозяев жизни» из-за океана. Эти приезжие шли по развалинам социализма, как по музею диких экспонатов, покупали всё подряд и щедро платили зелёными бумажками. Мама, с её безупречным произношением и советской выдержкой, смотрелась рядом с ними как Мэри Поппинс на рынке у вокзала. Папа — инженер-технолог из пищевой промышленности — не растерялся. Взялся за святое дело: восстановление производства пельменей. Причём не простых, а «Сибирская коллекция». Так сказать, элитный фарш в тесте для нового капитализма. Теперь он числился «частным предпринимателем» — звучало почти как «бизнесмен», только без костюма и с вечной мукой на руках. Три старших брата — юристы. Ну, этим вообще грех было жаловаться. Девяностые — золотое время для тех, кто знает, где ставить подпись, а где — не стоит. Судились все со всеми: соседи, партнёры, бывшие, да и просто знакомые. Братья брали процент с выигранных дел, часть отдавали в семью, часть — в акции. Тогда это казалось умным шагом, пока акции не превратились в золотой рудник. Который хранился в банке за границей. А я… к всеобщему неудовольствию, выбрал бухгалтерию. «Цифры — скука!» — ворчала мама. «Да ты в них утонешь!» — пугал отец. А я только улыбался. Цифры — они честные. Не врут, не пьют, не делятся на партии. В хаосе девяностых, где у всех голова шла кругом, я чувствовал себя уверенно, будто в тёплых тапочках посреди урагана страстей.