Индиго

      Холодные ночи в пустыне пахнут сухостью, раздирающей нос; костром, разожённым ранее; слабым ароматом вяленого мяса. Неприкрытое платком лицо слегка режет от мелких песчинок, и Шу вспоминает, что когда-то кто-то говорил ему о том, что песок — перемолотые временем кости мертвецов. С чего это вспоминается сейчас, Шу не ведает, только окидывает цепким взглядом ночное небо. Облака затягивают чёрное полотно, украшенное звёздами, полотно, что из ночи в ночь то становится ярче, то бледнее. Шу щурится, краем слуха ловит весёлый голос Сяо Ци, щебечущий о чём-то с Чжи Шиланом.       Шу мало что думает о своих спутниках. Они ему не интересны, у него есть чёткая цель, словно выбитая на нефритовой табличке. Ему нужно отомстить. Месть душит Шу как железный ошейник, с каждым разом затягивающийся туже и туже. Протягивая руку к шее, Шу тонкими пальцами проводит под подбородком, но не находит грубой стёртой кожи. Значит ему лишь показалось в прошлый вечер, когда он засыпал рядом с Дао Ма.       Отводя взгляд от неба цвета индиго, Шу натыкается на широкую спину Дао Ма, сидящего на корточках над полотном с мечами. Мечи — особая страсть наёмника. Холодное оружие любой длины, тяжести и размера отлично ложится в мозолистые руки Дао Ма и смотрится правильно, как надо. Шу до поры до времени не понимал, зачем Дао Ма собирает мечи, пока не услышал однажды фразу, сказанную Сяо Ци: «Если мы оставим его здесь, мародёры заберут их и продадут за бесценок. И мы не берём у мёртвых, а одалживаем». Теперь же каждый раз видя в руках Дао Ма новый меч, Шу, как ему кажется, незаметно любуется. Кем или чем, он не придаёт значения мельком прокатывающемуся по телу теплу.       Единственный кто знает о таком взгляде — Чжи Шилан. Чжи Шилан вездесущ, как сам уверяет «моя голова полна знаний обо всех и обо всём», что не раз доказывается и по сей день. Шу давно мог бы избавиться от прокажённого, но каждый раз его останавливает Дао Ма, которому их болтливый и загадочный спутник тоже не нравится. Но они вынуждены терпеть Чжи Шилана, каждый по-своему: Шу — молча, холодно, Дао Ма — громко, с ленивыми шутками и полуулыбкой, полу оскалом. Чжи Шилан нужен им, Дао Ма покойному Лао Мо обещал довести их спутника до Чанъаня… До города оставалось множество гунли, множество дней в пути.       И больше возможностей быть рядом с Дао Ма. Почему-то Шу тревожит эта мысль, что ему не свойственно. Он привык держать всё под контролем, даже эту ситуацию. Только с каждым днём, проводимым в пути с Дао Ма, Шу понимает — он теряет свою выдержку. Видимо даже месть не может затмить те нежные чувства, вспыхивающие внутри маленькими искрами от углей костра.       — Шу, — Дао Ма звучит где-то близко, устало. Шу едва заметно вздрагивает от неожиданности, чуть поворачивает голову в сторону наёмника, смеряя его спокойным взглядом.       — Сяо Ци уже спит? — раздаётся вопрос шёпотом, утопающим в вое ветра.       Дао Ма кивает, присаживается рядом, но выдерживает расстояние. Шу молча благодарит наёмника, сцепив пальцы в крепкий замок на коленях. Языки костра мечутся из стороны в сторону, а мужчина и юноша не ведут разговор дальше, сосредоточившись на очертаниях входа пещеры, в которой они остановились на ночь. Мысли Шу путаются между собой, две части здравого ума борются: сознание и подсознание. Холодный расчёт и нежность, берущая своё начало из… Откуда? Шу сам не понимает, лишь брови надламываются, прокладывая морщинку на бледной коже.       Рядом шуршит накидкой Дао Ма, укладывается поудобнее, оставляя место для Шу. Знает, что юноша ещё долгое время просидит без движения, наблюдая за окружением цепким взглядом. Стянув доули, Дао Ма подложил руки под голову, прикрыв глаза. С первыми лучами солнца они вновь двинутся в путь, стоит выспаться как следует.       — Что будешь делать, когда всё закончится? — слышит Дао Ма сквозь полудрёму, что накрывает его мягким одеялом.       — Тоже, что и до этого, — отвечает он Шу спустя пару мгновений, прислушиваясь к звукам рядом. — А ты?       — Ещё не понял до конца, — взгляд Шу темнеет, он напрягается как тетива, готовый к бою.       Но к какому, сам не знает. Как и ответа на вопрос Дао Ма. Шу действительно не задумывается, что будет делать дальше, когда всё закончится. Останется в Чанъане? Только что будет там делать? Вести дела в городе в одиночку тяжело, а работать на кого-то… Шу не хочет. Его свобода ему дороже. Он слишком горд, чтобы опускаться до прислуживания богатым господам. Но понимает, что за грязную работу платят щедро.       — Можешь поехать с нами.       Дао Ма бросает это просто, шёпотом, чтобы не будить уснувшего Сяо Ци. Шу чудится, что предложение звучит достаточно громко. Или это кровь барабанами отдаётся в уши?       — Благодарю, я подумаю над твоими словами, — выходит сдержанно, тише шелеста песка. Шу хочется согласиться сразу, хочется сказать, что он давно размышляет об этом…       «Только это вряд ли что-то даст нам обоим», — проносится в беспокойной голове.       И плывущие словно марево дни в пути кажутся больно длинными, нескончаемыми. И городок, в котором они останавливаются на ночь, словно очень шумный и привыкшему к вою ветра и стуку копыт Шу не по себе.       — Чжи Шилан присмотрит за Сяо Ци, — Чжи Шилан как будто скалится на Дао Ма, держа Сяо Ци за руку. Ребёнку не терпится скорее прогуляться по местному рынку, ведь добрый Чжи Шилан обещал купить много-много сладостей.       — Если потеряешь его, я тебя найду и… — Дао Ма недоговаривает, лишь многозначительным взглядом провожает прокажённого и сына, за которым захлопывается дверь.       Шу сидит на краю постели, повернув голову в сторону окна, за которым солнце клонится к закату. Белые волосы едва поблёскивают в оранжевых лучах, глаза слегка прикрыты и тонкие сильные пальцы утопают в прядях. Дао Ма смотрит несколько мгновений, делает пару шагов в сторону постели и присаживается рядом. Всё также на расстоянии, но даже так чувствуется цветочно-масляный аромат от бледной кожи.       В силу маленького бюджета они вынуждены снимать комнаты на двоих, подразумевающих лишь одну кровать. Шу привык, но иной раз, когда время подходит ко сну, он чувствует как против воли сердце бьётся быстрее. И как рядом с Дао Ма теплее под одеялом, и даже запах масел не может перекрыть сухой аромат песка и мускуса. Шу это нравится, он с трудом это признаёт спустя столько дней пути.       — До Чанъаня осталось триста гунли. Думаю, ещё неделю в пути и мы будем на месте, — первым нарушает тишину Дао Ма, забираясь на постель ближе к стене. Он кладёт меч ближе к телу, для общей безопасности.       Шу молчит в ответ, спустя некоторое время ложась рядом, спиной к мужчине. Темнеет быстро, скоро зима, только желанная дрёма не идёт. На полноценный сон Шу уже давно не рассчитывает, охота за их головами пусть и выматывает, но не даёт право полностью расслабиться. Потому Шу закрывает глаза и просто лежит, слушая звуки за спиной. Дао Ма переворачивается на бок, чуть жмётся спиной к чужой, подгибает колени, чтобы уместиться на постели. В этот раз одеяло не используют, чтобы в случае непредвиденной ситуации быстрее среагировать и принять верные решения.       — В Чанъане и разойдёмся, — выдыхает Шу в полумрак, сжав пальцами рукоять своего меча.       — Встретимся ли вновь?       Дао Ма утыкается глазами в стену, кажется затаив дыхание. Впервые так, если не единожды.       — Ничего не обещаю.       Что-то в груди Шу рвётся, как нитка в рукаве ханьфу. Он не хочет думать о том, что больше они не увидятся. И тело словно само действует.       Шумный выдох, резкая смена положения. Ладони Шу ложатся на плечи Дао Ма, сжимая ткань одежд. Сухие губы касаются не менее потрескавшихся, приоткрытых не то в удивлении, не то для того, чтобы что-то сказать. Возразить иль возмутиться, Дао Ма ещё не решил.       И не решит, сжимая податливое тело грубыми обветренными руками. Слушая тяжёлое дыхание над собой, перемешанное со стонами и дрожью в голосе. Чувствуя весь жар Шу, Дао Ма зачарованно смотрит в глаза напротив, водит ладонью между лопаток юноши, охотно прижимающегося ближе. Шу садится прямо, бёдрами двигает уверенно и дрожит от удовольствия, прикрыв глаза. Весь белый, как снег, гибкий словно кошка — Дао Ма шумно вздыхает, помогая юноше, придерживая за талию.       Их слияние не просто акт похоти и страсти, это болезненное признание друг другу. Они оба знают, что жизнь разлучит их, разведя по разным путям. И даже если они пересекутся, вряд ли смогут быть вместе. Потому что людям свойственно меняться со временем, многое по крайней мере остаётся узнаваемым, но неумолимо что-то подвергается процессу разрушения и перестройки. Потому общее дыхание звучит так шумно, так отчаянно, потому Шу дрожит сильнее обычного и потому Дао Ма нежнее прежнего покрывает поцелуями длинную шею, зажав белые волосы в кулаке.       — Дао Ма… — почти всхлипывает Шу, цепляясь за крепкие плечи и смотрит, смотрит так преданно, потеряв весь контроль над своими эмоциями.       Он так старался держаться, но давно проиграл себе. Своим чувствам, которые сейчас берут над ним верх, заставляя плавиться и терять голову от крепкой хватки рук. От тяжёлого воздуха в помещении, от запаха песка и ароматного масла. Мысли Шу путаются, в груди болезненно тяжело и будто что-то сжимается так отвратительно, что хочется вырвать это с корнем. Растоптать, сжечь, развеять по ветру пеплом. Забыть. Забыть и отпустить.       Но Шу, как и Дао Ма, растворяется в их общем маленьком безумии. В их единственной ночи, что с лучами солнца исчезнет в жарком мареве песков пустыни. Останется под веками, смежившимися от усталости, и отпечатается где-то там, в далёком углу памяти. Осядет запахом мускуса и масла в носу, каплями пота под пальцами, следами на коже, которые позже расцветут сильнее прежнего. Они — доказательства их обречённости.       Как и кровь на руках Шу, в которой он утопает с убийством Ян Су. С убийством того, кого ненавидел большую часть жизни. Белые одежды становятся красными по локоть, серебристые волосы слипаются в кровавые сосульки, а на потрескавшиеся губы ложится улыбка. Кажется Шу впервые в своей жизни улыбается. Изломано, словно изогнутый клинок, и выглядит при этом израненным, как его сломанный меч. Оружие отслужило своё, но это не значит, что его можно выкинуть.       Шу сохраняет рукоять и часть оставшегося лезвия. Память о том, что месть свершилась. Остаётся лишь один вопрос — что делать дальше? Ответа на него у юноши нет, но есть боль в груди и горькая тоска при взгляде на пески пустынь. Он обречён страдать в своём гордом одиночестве.       Небо цвета индиго последующие годы будет сопровождать Шу, становясь ещё одним напоминанием о той ночи. О прикосновениях и жаре по телу, который моментами до сих пор обжигает, пускай Дао Ма нет рядом. Неважно, где он теперь спустя столько лет и как он… Для Шу это больше не имеет значения. По крайней мере, Шу так думает.       — Ма-эр… Не помер ты ещё? — шепчет уже взрослый мужчина себе под нос, стряхивая свежую кровь с меча. Белый цвет больше не присутствует в одежде, уступив место более простому чёрному. И серебристые волосы не струятся по спине, обрезанные по плечи, лишь пару прядей собраны в хвост.       Натягивая доули пониже, Шу вскакивает на коня и ровнее садится в седле. Он кидает равнодушный взгляд на сумку с мечами, ловя себя на мысли о том, что поступает как Дао Ма когда-то. И это «когда-то» не кажется таким далёким несмотря на то, что время не замерло на той ночи. Пришпорив коня, мужчина направляется в сторону заставы Юймэнь, до неё рукой подать. Но если быть честным с собой, то как минимум ещё три дня скакать с перерывами на отдых.       Внутри заставы как всегда шумно даже ночью. Шу из раза в раз пересекая её всё никак не может привыкнуть к этому. Даже живя какое-то время в городах неподалёку от Чанъаня, мужчина до сих пор сторонится людей. Знает лишь из полезных слухов то, что Чжи Шилан давно мёртв, но кто-то ещё верит, что он не умер, просто вновь покинул смертных чтобы позже вернуться с новым витком хаоса. Шу в это не верит, принимая сказанное за фальшивую монету.       Шу думает о песках пустынь, жарком закатном солнце и тихом голосе Дао Ма. Поднимая взгляд на небо цвета индиго, мужчина горько ухмыляется — если бы по его следу пустили собак и закопали бы в земле остатки тела, всё было лучше, чем вспоминать о тех днях в пути с Дао Ма. Но воспоминания не стереть из памяти, сколько бы он ни старался.       Всегда будет что-то, что окажется напоминанием о нём.