l’m different

      Уилл Байерс вырос в тишине. Не в той, что царит в библиотеке или на рассвете в лесу, а в тишине плотной, тягучей, как смола. Он с детства учился скрывать свои эмоции и переживания, все интимные и нежные чувства в герметичные коробки и прятать их в самых дальних уголках души. Дабы не волновать близких, он молчал. Молчал, когда обидные слова школьных задир впивались в кожу, как осколки стекла. Молчал, сквозь гул родительских ссор, пробивавший стены. Молчал, когда мама после работы вечерами сидела перед телевизором с сигаретой и пивом, забывая про сыновей. Он молчал даже после недели, прожитой в кошмаре Изнанки, где сама материя мира кричала. Молчал, когда под кожей шевелился холодный ужас Истязателя разума. Молчал, когда было страшно и больно. Молчал, потому что чувствовал себя... другим.       Но время молчания истекло. Пришла пора выговорить страх, годами копившийся в нем, как ядовитая плесень. Иначе Векна сделает это за него, вывернув его сокровенную тайну наизнанку перед всеми. Уилл уже видел это будущее — яркое, леденящее, врученное ему самим Генри Крилом. Оно ждало его за поворотом.

***

— Мам... — голос Уилла сорвался на полушепот. Мысли, острые и несвязные, метались в голове, как пойманные птицы. — Когда сегодня ты меня спросила, что произошло в разуме Векны, я не всё тебе рассказал.       Джойс встрепенулась, ее взгляд, прилипший к сыну, выражал готовность к новой боли. Этот разговор был для них открытой раной. — Когда он нападает... он видит всё. Мои мысли, воспоминания. Все тайны. — Слова давились комом в горле, а перед глазами вставали образы: красное небо, липкий туман и голос, звучавший прямо в костях. По щеке скатилась предательская слеза.       Джойс слушала, не дыша. Ее рука легла на его колено — осторожно, как на хрупкий механизм, — гладила, выписывая маленькие круги утешения и защиты. — Но Макс сказала... что у него тоже есть слабости. Значит, его можно победить. Но чтобы я смог... ты должна знать... — Он не договорил. Дверь скрипнула, впустив в комнату живое воплощение всех его переживаний. — Оу... Эм... Извините. — Майк замер на пороге, его глаза, широко раскрытые, скользнули от заплаканного лица Уилла к напряженной позе Джойс. В них читалось замешательство? тревога? — Мы выезжаем через час. Всё... всё в порядке? — Да. Дай нам минутку, — мягко, но твердо кивнула Джойс, давая понять, что они скоро подойдут.       Сердце Уилла упало, а затем забилось с новой, отчаянной силой. Шанс таял на глазах, как последний луч солнца. И он понял — молчать больше нельзя. Не только перед матерью. (Стараюсь идти по канону, а так сцена признания перед всем Хоукинсом мне не нравится) — Я думаю, и тебе нужно это услышать, — сорвалось у него вслед уходящему другу. Голос прозвучал чужим, слишком громким в тишине. — И всем остальным.

***

      Так наступил этот миг — мучительный, неотвратимый. Миг исповеди. Комната, ставшая внезапно тесной, наполнилась людьми. Были здесь близкие и почти незнакомые, те, с кем он делил лишь общую проблему. Принять себя — одно. Открыться — невыносимо сложно. А когда на тебя устремлены тринадцать пар выжидающих глаз — и вовсе кажется подвигом. С чего начать? Как собрать все мысли в кучу? Время было против него — восьмидесятые не жаловали таких, как он. Окружающий мир не оставлял места для его правды. Парень решает начать издалека: — Я... я никому не говорил, — начал он, спотыкаясь о каждый слог. — Не хотел, чтобы ко мне относились иначе. Но правда в том... — Его взгляд, словно испуганная птица, метался с одного знакомого лица на другое, ища опоры, — я не такой.       Джойс замерла. Материнское воображение уже рисовало самые мрачные сценарии. В комнате повисла звенящая тишина, которую не решался нарушить никто. — Я делал вид, что я обычный. Потому что боялся быть другим. И я похож на вас почти во всём! — в его голосе прорвалась отчаянная надежда. — Мы любим играть в «D&D» до самого утра. Мы любим затхлый воздух в подвале Майка. Мы обожаем гонять на велосипедах по дороге в «Мэлволд», спорить в видеопрокате и в сотый раз брать «Святой Грааль»... Велогонки, потрепанные комиксы в мягкой обложке... У нас одни и те же интересы.       На губах друзей дрогнули улыбки. Всплыли призраки беззаботного прошлого: марафоны «D&D” по десять часов до самого вечера, прерванные только грозным зовом миссис Уиллер; аркады, где рыжая молния по имени Макс впервые побила рекорд Дастина; их поход в торговый центр, где Оди впервые просто радовалась жизни; невероятная история Дастина про самую умную девочку на свете, Сьюзи, которая не раз спасала мир. Они забыли вкус той легкости и беззаботности. Апокалипсис выжег ее дотла. — Я просто... Я... — Гул в ушах нарастал, ладони стали ледяными и влажными. Еще одно мгновение — и не будет возможности отступить. — Я не люблю девочек.       Тишина обрушилась, густая и абсолютная. Уилл зажмурился, ожидая удара — крика, отвращения, хлопающих дверей. Но удар не пришел. Он рискнул приоткрыть глаза. На лицах читалось потрясение, непонимание, но не та гневная брезгливость, которую он рисовал в кошмарах. Джонатан плакал беззвучно, и в этих слезах была не жалость, а горькое облегчение: он знал, он ждал, он был готов разделить эту ношу. А потом Уилл увидел Робин. По ее щекам текли слезы, но она смотрела прямо на него, и ее улыбка — твердая, понимающая, союзническая — была лучом света в темноте. Она кивнула, почти не заметно: Я с тобой. Это придало ему сил продолжать: — То есть, я их люблю, но... не так, как вы, ребята. — Его взгляд скользнул по Лукасу и Дастину, а потом, задержавшись на долю секунды, прилип к Майку. — И я влюбился. В того, кто... не такой, как я. Но я понял, что он — просто моя «Темми».       Лицо Майка было полно недоумения. Губы плотно сжались, сдерживая поток вопросов, но в глазах бушевала буря. — И, говоря это, я имею в виду, что дело во мне, и я думал, что наконец принял себя. Но сегодня Векна показал мне, что будет, если я во всём признаюсь. — Перед ним снова проплыло жуткое видение: отвернувшиеся спины, пустота в глазах Майка, леденящее одиночество. — Некоторые из вас переживают за меня, что мне будет трудно. И из-за этого мне кажется, что со мной что-то не так, поэтому я вас отталкиваю. И я понимаю, что Векна не видит будущее, и этого не было, но он может заглянуть в разум. И это ощущалось настолько… реально.       Голос сорвался. Воздух перестал поступать в легкие. Давящая тяжесть сдавила грудь, и он, задыхался, не имея возможности проронить ни слова. — Уилл! — Джойс рванулась к нему, и в ее голосе звучала вся боль мира, которую мать не может унять у своего ребенка. — Послушай меня. Я никогда тебя не брошу. Никогда. — И я — никогда, — тихо сказал Джонатан, уже обнимая брата. В этом объятии была вся его роль — защитника, опоры, того, кто был рядом, когда мир рушился.       И тогда случилось чудо. Не мгновенное, а тихое, как распускающийся цветок. Один за другим к нему подходили друзья. Обнимали. Говорили короткие, крепкие слова поддержки. Прикосновения, которых он так боялся, дарили не отторжение, а тепло и поддержку. Он обнял Макс, все еще хрупкую после комы, и в их молчаливом объятии был целый диалог — они оба знали, каково это, быть сломленным монстром и пытаться собрать себя заново. В этот миг Уилл понял главное: его любят. Таким. И это знание стало оружием сильнее любого страха. — Оди, я знаю, тебе по силам справиться с Векной, но он может выйти и в физический мир. Мы должны быть готовы сразиться с ним и здесь. Я должен быть там, — его голос окреп, в нем зазвучала уверенность, способная вести за собой. — И я готов. Готов показать, что больше его не боюсь.

***

      Ребята начали собирать оружие и вещи, постепенно покидая комнату. Остался только Уилл — чтобы привести себя в порядок после эмоционального разговора. Понял ли Майк? Если да — то его реакция, его взгляд значили, что их дружба не разрушится. Если нет... Что ждет его, когда тайна станет явной? Он и не хотел признаваться, зная — Майк Уиллер не такой.       Внезапный скрип двери вырвал его из раздумий. Медленные, неуверенные шаги. Уилл обернулся. В дверном проеме стоял Майк. Его взгляд был пристальным, задумчивым, говорил больше, чем слова. Секунды тянулись, как смола. — Я... эм... — Майк сглотнул, прерывая тишину. — Я хотел спросить... Почему ты не сказал мне раньше? Он не понял. Облегчение, смешанное с новой тоской, ударило в виски. Что ответить? Если сказать правду — какая реакция последует? Одно дело, когда твоему другу нравятся парни, а другое — когда твоему другу нравишься ты. Осознавая, что долго молчит, Уилл решил сказать хоть что-то, часть правды: — Я... я и сам не всё понимал до конца. Осознал, что мне нравятся... парни, — он сделал крошечную паузу, мысленно добавив: один-единственный парень, — не так давно. А в наше время... об этом говорят только шепотом и в негативном ключе. Я боялся реакции, боялся потерять всех. Боялся потерять тебя.       На лице Майка не появилось ни тени отвращения или гнева. Было что-то иное — сосредоточенное, мягкое. Так он смотрел на Уилла много лет назад, когда они клялись, что «сойдут с ума вместе». — Ты мой лучший друг, — проговорил Майк, и слова прозвучали как клятва. — Всегда им был. Как я могу тебя оставить? — Он сделал шаг вперед, его рука легла на предплечье Уилла — теплое, успокаивающее прикосновение. — Но я так и не понял... кто такая «Темми»? Это... тот, кто тебе нравится?       Уилл утонул в его темных, вопрошающих глазах. Сердце бешено колотилось. Он же не может рассказать про Робин и её жизненный опыт. Он также не может сказать, что «Темми» — это метафора к самому Майку. Который, кстати, ждёт ответа на свой вопрос. Но он может намекнуть, прощупать почву. — Ты... помнишь ту картину? Которую я тебе подарил? — Он мысленно вернулся в фургон Аргайла, к тому полотну, через которое пытался выразить свои чувства. — Да, конечно, помню. — Майк нахмурился. — Но Оди сказала, что не просила тебя ее рисовать. Я давно хотел спросить... просто момента не было подходящего. Внутри Уилла всё сжалось в ледяной комок. Паника. Ловушка, которую он сам и расставил, захлопнулась.