И дирижабль

В и к т о р и к т о р Зубы отталкиваются от нижней губы. Вторник становится синонимом. Четверг — тоже. Любой из дней. Каждое из наименований. Лаборатория. Март. Газовый свет. Инструкция. Инкрустация. Механизм анатомических колебаний. Мел в пальцах. Пальцы в белой матовой пыли. Виктор говорит, что тут ошибка. Вот в этой строке. Надо перепроверить. Виктор берёт циркуль. Виктор перелистывает страницу. Виктор чихает в изгиб локтя. Виктор наливает кофе. Виктор отодвигает стул тростью. Виктор морщит нос. Виктор смотрит крепко. Виктор подбирает с пола отвёртку. Виктор накручивает на палец волосы. Виктор говорит ровно, уравнивает и сравнивает. Виктор засыпает за столом. Виктор ходит по лаборатории, размышляя, разгадывая, разговаривая сам с собой. Виктор. Виктор... Виктор! Взаимодействие. Интеракция. Когерентность. Трансформация. Окситоцин. Резонанс. Однажды. Джейс вдохнул это чувство вместе с пылью изувеченной мастерской. И снова — когда Виктор назвал ему своё имя. И ещё раз — когда сердце повисло под потолком. Растерялось — и не знало, в какую сторону биться. Теперь. В окне тает февраль. Теплеет. Терпение тает тоже. Ты. Тебя. Твой. Возьми. Используй. Коснись. Требуй. Оглянись. Разреши. П о ж а л у й с т а. Где-то между пятницей и нечётной страницей «От винта до вакуума». Выходных нет: не поместились в календарь. И выходить некуда — не хочется. Не хочется много света, много шума, много движения. Улица. Стенами наружу, а не вовнутрь. Люди. На каждом шагу. И шаг — приходится строить. Взгляд — ровнять. Голос — регулировать. За год — или меньше? — Джейс превратился в лабораторную мышь. Приученную к замкнутому пространству — приручённую. Привыкшую к единственным рукам. Которые как редкие природные явления. Заморозки в тропиках. Лунная радуга. Вулканические молнии. Без повода — вообще не случаются. И при знакомстве, Джейс помнит, не было рукопожатия. Что угодно в руках Виктора: карандаш, гаечный ключ, мензурка, тряпка, увеличительное стекло. Трость, конечно. Трости — много. А Джейс. Джейс сам. Промахивается и кладёт ладонь вместо спинки кресла Виктору на плечо. Вынимает из пальцев Виктора мел, потому что до другого бруска далеко тянуться, а мысль зафиксировать надо срочно. Стирает большим пальцем графитовую смазку со щеки Виктора. И пачкает сильнее. Чтобы стереть ещё раз — успеть, пока Виктор не отпихнул его руку. Для волос Джейс тоже придумал предлог. Когда Виктор забывает снять с головы защитные очки. Пусть забывает чаще — каждый раз. И каждый раз Джейс будет продевать пальцы под резинку на его затылке. Стягивать очки медленно вверх, а затем поправлять волосы — ещё медленнее. Запоминая кожей вектор вихров. — Джейс. Д ж е й с ж е й с Это прикосновение — своим именем к голосу, к горлу и к губам Виктора — Джейс не провоцирует никак. В основном. Джейсу достаточно — быть. Поблизости. Чтобы Виктор окликнул. Чтобы Виктор помнил о его существовании. И сперва Джейс касается мыслей Виктора — нейронов. Джейс там, внутри, присутствует. Неотделимый от повседневности. Встроенный в закономерности. И, может, способен сниться Виктору. Какой-то своей дополненной, преображённой — искажённой версией. Проникать в постель Виктора — так. Так мало осталось снега февралю. А Джейсу терпения — ещё меньше. Насколько слепым бывает прозорливый ум. Виктор недоступен: прикосновения Джейса не доходят до него — их смысл. Взглядов Виктор не видит вовсе. Смотрит Джейсу в глаза тысячу раз в день — и не видит. Не видит. А вслух. Джейс не пробовал. Вслух страшно. Напрямую — с разбега разбиться об отказ. И дальше — как? Куда приютить взгляд? И всего себя. Как оставаться произносимым — голосом, который отверг. — Джейс, нет. — Нет, Джейс. Точка. И доска закончилась. От мела одни крошки. В и к т о р... Виктор. — Виктор? — М? Виктор отходит от доски. Смахивает со лба волосы. Пыльными белыми пальцами. — Там на улице почти весна, — говорит Джейс. Вздыхает, ткнувшись щекой в кулак на краю стола. — Давай пройдёмся? — Куда? — Просто. Виктор оборачивается. Не к Джейсу. К этой части лаборатории, в которой Джейс сейчас тоже находится. Взгляд Виктора не затрагивает его. На что угодно может смотреть Виктор: на инструменты, на книги, на шкаф, на печку, на стул. Надо формулировать чётче — «пройдёмся» это даже не «прогуляемся». Как тебя пригласить на свидание, Виктор? Какое вино тебе нравится? А во-первых, нравлюсь ли тебе я? — Можно, наверное, — говорит Виктор. Он делает шаг к столу и оглядывается обратно к доске через плечо. Хмурит брови, будто вспомнил что-то и тут же забыл. Можно, наверное? А насколько можно? Подойти к тебе можно? Встать так рядом, как не стоят коллеги вечером в конце февраля в тусклой лаборатории. Смахнуть с волос мел и задержаться пальцами. Дотронуться до родинки — вот до этой: на правой скуле. И увидеть, каким бывает твой взгляд. Снизу и в упор. Когда очевиднее уже некуда. И поцелуй — единственное, что может произойти дальше. — Ты разве не хотел гулять? — спрашивает Виктор. И у Джейса срываются пальцы по щеке, по его собственной. Виктор усмехается. — Заснул? — Замечтался. — Джейс встаёт с кресла, потирая переносицу. — У тебя на волосах пыль от мела. Реальность — неуклюжа. Но мозгу всё равно. Он наяву проживает мысли, сны, книги. И поцелуй, о котором Виктор не знает, но в котором участвовал, тоже был. Для Джейса. И не исключено, что лет через сорок он вспомнит об этом как о свершившемся событии. В коридоре Джейс дотрагивается до плеча Виктора, говорит: — Вообще, прогулка это только повод. — Повод для чего? Виктор смотрит на него сбоку, чуть вверх — и дальше, чем смотрел в воображении. И совсем не так. Всего лишь вопросительно. Лёгкая пасмурность бровей и рта. А Джейс будто поспорил в февралём: кто из них первым не выдержит. — Ты не понимаешь, да? — спрашивает Джейс, мотнув головой. Потом трёт пальцами веки, вздыхает. — Смотря что, — отвечает Виктор. Резонно. — Я... Непонятно, для кого и зачем придумали эти слова. Кто их вообще произносит всерьёз, ртом, глядя в глаза. Тем более если это глаза Виктора. Джейс опускает голову и говорит шёпотом: — Пусти меня. — Что? — Трость вдоль ноги Виктора неподвижна, непоколебима, как сказочный меч в сказочном камне. — Пустить тебя? Куда? — Дальше. К себе. — Джейс. — Голос у Виктора такой, будто он душит смех. — Звучит, словно ты просишься переночевать у меня. Но сомневаюсь. Джейс закрывает глаза до самого дна век. Пригвождает к ним ладонь. И выдыхает залпом весь воздух. — В какой-то степени это и прошу. И хоть какого-то ответа, а не этой тишины, разбросанной по углам коридора. Хоть шороха трости по ковру. Хоть шагов — прочь. Во всяком случае, такой поворот событий Джейс предвидел. Что Виктор просто отвернётся, уйдёт безмолвно. Тоже сойдёт за отказ. — Гулять мы не пойдём? — спрашивает Виктор. Уточняет. Пресно, как о лабораторной рутине. Джейс не уверен, что услышал правильно. Но сердцу всё равно. Оно уже грохнуло раньше времени, как испорченный фейерверк. И искры мечутся по венам. И от них жарко. Жарко стоять в трёх шагах от Виктора — после того, что сказано ими обоими. Джейс не признался прямо. А Виктор — прямо не пригласил. Но как будто. Они поняли друг друга? Джейс приподнимает голову и поверх ладони, из-под бровей смотрит Виктору в лицо. Взгляд у Виктора — снова не тот. Но вряд ли бы Джейс угадал точь-в-точь, если ни разу не видел. Не подбирался так близко. Взгляд у Виктора, может, именно тот. От которого у Джейса немеют колени. И гаснет кровь. — Почему тебе было смешно? — спрашивает Джейс. На секунду взгляд Виктора становится шире и мельче. А потом он отворачивается. Ну и пусть. Теперь Джейс может идти следом. Шаг в шаг. До порога — и дальше. Ему достаточно, если Виктор просто не против. Это не отказ, но и не уступка. Что-то на языке Виктора. Сейчас это значит, что он пускает Джейса. В тьму своей спальни. И в свет — тихий, пастельный, от которого глазам спокойно. Виктор пускает его в ванную, а потом — за рабочий стол, за которым несколько недель по чуть-чуть мастерит заводной дирижабль. Джейс не прикасается к инструментам и деталям. Хочется, но не прикасается. Разглядывает. Тонкую гравировку швов на латунном корпусе. Гондолу из бука, вырезанную так аккуратно. Крошечные лопасти пропеллера, иллюминаторы, смотровое окно, руль. Виктор стоит над ним, опёршись ладонью о стол. Они оба ничего не говорят. Джейс не знает что. Для него спальня казалась недосягаемой. И была такой. Пока он не решился попросить. А Виктор — впустил вот так сразу. Не откладывая на завтра или когда-нибудь ещё. Просто — да. Открыл дверь, будто она и не была заперта. И всё, что внутри, — можно, Джейсу можно. И этот маленький ювелирный дирижабль. Не постель — а он. Внерабочее увлечение Виктора, которое запускает лопасти его сердца. Джейс бы и дышать не посмел в эту сторону. Виктор? На спинке кресла висит домашний халат. Тёмно-серый, простой, без отделки и вышивки по краям рукавов. Его Джейс трогает, всей ладонью, расправив пальцы. Плотный мелкий ворс, приятный. Джейс оглядывается к двери в ванную — вода шумит — наклоняется и утыкается носом в ткань. Вдыхает, прикрыв глаза. Это что-то прозрачное, горьковато-грейпфрутовое или травяное. Запах, который не доживает до лаборатории и существует только в этой комнате. Когда Виктор по вечерам надевает халат и садится за стол, за дирижабль. Заваривает чай. Может, добавляет туда листья мяты или смородины. Виктор выходит из ванной в ночной рубашке, с мокрыми волосами. От воды они потемнели и вьются резче. Рубашка почти до колен, но — нет, нет, колени Джейс видит. Сюда Виктор его тоже пускает. Смотреть на свои ноги. Пока сам ходит вокруг кровати, опираясь на трость, и одной рукой стаскивает покрывало. А Джейс — особо и не смотрит. Он гладит пальцами халат на спинке кресла, урывками вдыхая потеплевший воздух. — Если ты на что-то рассчитываешь, — говорит Виктор. — Ничего не будет. Не сегодня. Я не предполагал и не планировал такой вечер. Но застигнутым врасплох ни разу пока не выглядел. — Не то чтобы я планировал, — отвечает Джейс. Он после душа надел обратно утреннюю одежду. Потому что из шкафа Виктора ему вряд ли что-то будет впору. Обычно — если что-то происходит спонтанно, это просто происходит. И в процессе как-нибудь редактируется. Но Виктора не поцелуешь, прижав к закрытой двери. Или толкнув сразу на кровать. Не из-за ноги — вообще. Джейс это понял и выучил заранее, задолго до. Домашнее задание, которое Виктор ему не давал. Виктор ложится, зажигает ночник над кроватью и говорит: — Погаси, пожалуйста, верхний свет. И разденься. Не ложись в постель в рабочем. Конечно. В таком порядке. И сам Виктор лёг на левую половину кровати, лицом к двери. Исключив вероятность поцелуев. Когда Джейс залезает под одеяло, Виктор выключает ночник — и словно выключает весь этот вечер. Под тьму его. Постель пахнет Виктором: комнатой, халатом на спинке кресла. Запах, который был спрятан от Джейса за рабочими запахами — от масел и паст, металла, дыма. Его, наверное, можно ощутить, если прижаться носом к шее Виктора. — Обнять можно? — спрашивает Джейс шёпотом в темноту. — Попробуй, — отвечает Виктор. И он не шепчет. И голос у него сам как темнота. Попробуй — это не угроза, а будто разрешение провести эксперимент, исход которого неизвестен. И Джейс должен быть осторожен. Внимателен, точен, тонок. Чтобы не угробить единственное в своём роде вещество. Доверие Виктора. Джейс придвигается вплотную, но не напирая. Соприкосновение заканчивается ровно там, где начинается давление. Руку Джейс просовывает под локоть Виктора и поверх одеяла прижимает ладонь к груди. Слегка-слегка, давая простор дышать свободно. И никакого, конечно, носа в шею. Только немножко запаха мыла с влажных волос на затылке. И запах этот другой: медовый, тоже приятный. — Твоя спальня, — говорит Джейс. — Мы всё-таки до неё дошли. Виктор тихо усмехается. — Да, Джейс. Джейс закрывает глаза. В и к т о р. Смертельно. Непоправимо хорошо.

***

Февраль — всё. Не выдержал тоже, вслед за Джейсом. Снег кончился. А Виктору нравятся фруктовые вина. Лёгкие, сладкие. А Джейсу — нравится целовать Виктора. Первым касаться его рта, опережая вино. И потом — когда трезвость уже сомнительна, а рот Виктора — безусловен для поцелуев. А в чай Виктор ничего не добавляет. Джейс не угадал. Виктор пускает его в свою спальню, когда они заканчивают работать не поздно. Когда ещё остаются силы и время на что-то, кроме лица в подушку — в неизбежность сна. Виктор пускает Джейса с его пижамой — и потребностью дотрагиваться плотнее, дольше и глубже. Но на языке Виктора это не означает секс. Означает, что Джейсу можно распахнуть на Викторе халат, задрать ночную рубашку и целовать колени, целовать бёдра — и чуть выше, но не дальше. Ниже — нельзя тоже. Ниже там фетровые тапки в тон халату. И Джейс не помнит, были ли они в первую ночёвку. Всегда ли были у Виктора — или появились вместе с Джейсом? А работа над дирижаблем — движется. Виктор уже приделал к корпусу иллюминаторы. Посадил их на крохотные винтики. И собрал пропеллер. И вот-вот приступит к креплению гондолы. А Джейс пока. Джейс подходит сзади, кладёт руки ровно на спинку кресла, не промахивается. Но тянется к Виктору — поцеловать позвонки, заострённые над воротом халата. Виктор уворачивает голову и подносит под лупу латунную трубочку для декорирования — проверить шлифовку. Идеальную идеальность идеальной шлифовки. Зерно у наждачки для доводки такое мелкое и мягкое, что это почти что... Джейс не знает: его поцелуи грубее. — Джейс... — говорит Виктор. Имя смешано с выдохом, с воздухом из лёгких, изо рта Виктора — и Джейс бы вдохнул его, своё имя, весь воздух, Виктора. Джейс стал бы дирижаблем — каждой шестерёнкой в нём, каждым винтиком, каждой тиснёной линией узора. Стал бы полировочной пастой, которую Виктор аккуратно и дозированно набирает из фарфоровой баночки двумя пальцами. Стал бы льном и шёлком в переплетении ниток ткани, которой Виктор полирует детали. Стал бы чем угодно — чтобы соприкасаться с его пальцами. Со свежими царапинами и зажившими, с мозолями, которые не проходят, не сглаживаются никогда, с родинками на тыльной стороне ладоней. — Ви... к т о р. — Ну что? Я не могу... Не может — и не хочет отвлекаться. — А я... — шепчет Джейс, вдыхая его запах за ухом. — Ты можешь. Не помню, чтобы запрещал тебе. Джейс — тоже. Не помнит, чтобы Виктор запрещал. И чтобы разрешал, не помнит. А Виктор. Не против, если Джейс будет хотеть его, но — не напрямую? Прикасаясь к себе, а не к нему. В кресле, например. Джейс поднимает голову и проводит до него взгляд. Это прямая. Беспрепятственная и не сильно далёкая. — Что? — спрашивает Виктор и сдувает пыль с паяльного шва иллюминатора. — Что? — Не хочешь? — Я думаю. — Думай быстрее. — Пока ты не передумал? — Я не передумаю, работы тут ещё много. Виктор наводит лупу на корпус и ниже склоняет голову. Над его волосами вьётся микроскопическая золотистая пыль. До кресла совсем немного шагов. Взгляд из кресла на Виктора — совсем недолгий. Джейс садится, чуть сползает вниз. Одну руку кладёт на подлокотник, а второй — зависает над животом. Словно без диктовки Виктора не может начать. Без подтверждения — что всё понял правильно. Ведь ни слова не прозвучало прицельно об этом. Ничто не называется своими именами — кроме Виктора и Джейса. И дирижабля. — Скажи, — говорит Джейс. Можно? Мне можно? Ты пускаешь меня сюда? — Тебе руководство по эксплуатации надо? — спрашивает Виктор. — Ни разу не пользовался? Его взгляд на секунду мелькает над столом. Как сквозняк. И задевает Джейса. Как выстрел примерно. — Погладь сначала через штаны, — говорит Виктор и проводит кончиком пальца по припаянному краю иллюминатора. — Не торопись. — Скажи, что хочешь, — говорит Джейс. И взгляд Виктора взлетает над столом. Замирает на лице Джейса. — Хочу, чтобы ты это сделал при мне. — Что ты хочешь, чтобы я сделал? — Джейс. — Назови. Взгляд Виктора длится. Длится. Длится. И Джейс пугается, что конечность у этого взгляда как у обратного отсчёта взрывчатки. — Хочу, чтобы ты трогал себя, — отвечает Виктор. Кладёт на стол корпус дирижабля и собирает пальцы у подбородка. — Как я сказал: сначала через штаны. Медленно. — Ладно, — говорит Джейс и касается пальцами своего члена. Боже... Отрывисто вздыхает, прикрыв глаза. — Продолжай говорить. Мне нравится... твой голос. Сопровождающий. — Ещё медленнее. Не сжимай, — говорит Виктор, и Джейс слышит шипение паяльника. Значит, Виктор прекратил смотреть. Вернулся к дирижаблю. Джейс раздвигает колени шире, водит пальцами по члену и открытым ртом вдыхает воздух. — Говори. Говори... — Надави немного. Ногтями. Через десять секунд засунь руку в штаны. — Через десять секунд? — Уже меньше. — Считай вслух. Паяльник больше не шипит. Джейс открывает глаза. Виктор на него не смотрит. Но и дирижаблем не особо занимается. Что-то там подковыривает ногтем. Говорит: — Семь. — Медленнее, — отвечает Джейс, сдвинув пальцы вверх и скользнув по головке члена. — Время идёт с определённой скоростью. Она не зависит от меня. Три. — Я хочу, чтобы зависела. — Один. Джейс оттягивает резинку штанов большим пальцем правой руки и касается члена пальцами левой. И воздух вырывается изо рта мелко, дробно. Виктор-Виктор-Виктор. — Хочешь? — спрашивает Виктор. Поднимает глаза. — Хочу, — шепчет Джейс. Сердце сотрясается. Истошное. Бьётся в пальцах, в венах, во рту. — Сделай так, чтобы я видел, — говорит Виктор. — Скажи, — отвечает Джейс, открыв рот для вдоха. Слизнув с верхней губы сухость. — Скажи, что хочешь видеть. — Тебя. Спусти штаны. До колен. И полностью вынь член из трусов. — Повтори, но медленнее. — Нет. Снимай. Быстрее. Джейса пробирают насквозь мурашки от упругости его голоса. И прикосновения к члену н е в ы н о с и м ы. Джейс кончит, если пальцы хоть дрогнут. И кончит — если прекратит. — Виктор... Скажи... — Скажи ты. — Виктор смотрит ему в глаза и разглаживает в ладони ткань для протирки. — Сначала сними штаны. И не трогай себя пока, если уже не можешь. Джейс выдыхает протяжно, выжимая воздух из лёгких. Он — не может. Уже не может. Виктор. Весь этот Виктор. Его голос. Его взгляд. Они касаются Джейса — и проникают глубже, чем могли бы его пальцы. Джейс убирает руку, приподнимается и тянет штаны до колен. Если так оставить, то шире колени Джейс уже не разведёт. И может, так лучше. С ограничениями — всегда лучше. Потом он отодвигает резинку трусов, стараясь не дотрагиваться до члена. И с силой прикусывает губу. Проезжается зубами вбок и выдыхает ещё немного воздуха, зажмурившись. — Джейс, — говорит Виктор. — Страдай в меня. — Что?.. — Вслух. Джейс открывает глаза. И Виктор собирает его взгляд. По частицам — во что-то осмысленное. — В тебя... — шёпотом говорит Джейс. — Если бы ты пустил. Но сам ты... очень во мне. — Насколько? — спрашивает Виктор. — Твой голос... — Да? — И взгляд. Просто твоё имя. Его достаточно. — Достаточно для чего? — Чтобы я кончил. — Моё имя? — Твоё имя. — Произнеси его. — Виктор. — Дотронься до себя. Джейс дотрагивается. И смотрит на Виктора. Его лицо. Приоткрытый рот. Взгляд, задёрнутый веками. Тишина бровей. Джейс смыкает на члене все пальцы, несильно сжимает на выдохе. И выдох получается именем Виктора. — Нет, — говорит Виктор. — Не кончай пока. Дальше... Расскажи, что ещё. — Что ещё?.. Джейс сдвигает ладонь вверх, а потом вниз. И снова вверх. И не чувствует приближения оргазма. Дыхание не перехватывает, а просто... Просто приятно. И остро, но не на грани. Её продолжительность неясна, но немного... сколько-то есть. — Что бы я... — говорит Джейс. — Твои ноги у меня на плечах. — Вернись обратно, — говорит Виктор. — Ты торопишь события. — Это всего лишь желание. Фантазия. Вне контекста. Виктор откладывает кусок ткани, которую так и держал в руке. Потом касается пальцами нескольких деталей на столе, будто поправляет их, но они ведь и так хорошо лежат. И возвращает взгляд к Джейсу. — Давай с контекстом. У Джейса ломит губы. Но он не уверен, что можно улыбаться — сейчас. — Подробно? — спрашивает он. — Постарайся. — Хочешь знать, как я хочу тебя? Виктор молчит. Но его левая бровь становится выше. Примерно на одну десятую миллиметра. Но именно этот сдвиг мог бы нарушить ось планеты. — Твой запах, — говорит Джейс. — Необходим мне. Я бы ничего не начал, пока... — Очевидно, это и было бы началом, — отвечает Виктор. — Да... — Взгляд Джейса сползает вниз, на пальцы вокруг члена. Это его самая долгая мастурбация. Самая — при ком-то. При Викторе. Таким напоказ Джейс не бывал. Чтобы сразу и телом, и мыслями оголяться. — Я... Когда ты пустил меня в первый раз, я хотел уткнуться носом тебе в шею. А до этого нюхал и трогал твой халат. Может, это слишком, но я так... — Этот халат? — спрашивает Виктор. — Этот. — Тебе стыдно? — Немного. Не знаю... — Что ещё? — Другие вещи я не трогал. — Что ещё ты хочешь трогать? Джей поднимает глаза. Тебя. Тебя. Тебя. Вот такого. Сидящего за столом, огороженного столом, который застроен по всей поверхности инструментами и деталями дирижабля. Который огромен и непроходим во все стороны. И даже снизу не видно проклятых фетровых тапок. Не то что коленей. — Очень, — говорит Джейс. — Кошмарно. Жёстко. Хочу трогать тебя. Всего и всюду. Снять всю одежду. И смотреть. — Как долго? — спрашивает Виктор. — Какое-то время. Чтобы рассмотреть. Но простудиться ты не успеешь. — От холода не простужаются. Только умирают, если температура низкая. Я буду стоять? — Мне хотелось бы... — Тогда с тростью. Что насчёт твоего члена? Продолжишь? Джейс чуть смещает пальцы вокруг члена и говорит: — Попроси меня об этом. И брови Виктора ужесточаются. Но он отвечает: — Прошу. Джейс проводит ладонью медленно вниз. И не прекращая движения, продолжает: — Значит, ты не умрёшь. Потому что это будет здесь, в твоей спальне. Здесь всё сильно выше нуля. А твоя трость... — Что моя трость? — Я бы с ней повзаимодействовал отдельно. Не в смысле без тебя. А чтобы ты... — Отлупил тебя? — Возможно. Они смотрят друг на друга. И секунды такие длинные. А свет такой плотный. И Джейсу, кажется, что Виктор тоже не дышит. Потом Виктор говорит: — Продолжай. Не про трость. Но... он первый спросил. Тростью можно не только лупить, вообще-то. — Дальше... Когда я насмотрелся бы... Вряд ли такое возможно. Но, допустим. Я бы... — Рассказывай так, будто это происходит. Не в сослагательном наклонении. — Я... А время? Настоящее или будущее? — Настоящее, очевидно. Но если тебе удобней в будущем, давай. — Тогда... Я буду... Как и хотел, я уткнусь носом в твою шею. И немного подышу тобой. Потом поцелую. Но ещё мне хочется укусить. Можно? — Попробуй. — Тебе понравится? Виктор упирается левой рукой в щёку, сместившись всем телом в эту сторону, а пальцами правой руки обхватывает предплечье левой. — Пока не знаю. Но ты кусай. Я могу не вмешиваться. Или хочешь, чтобы вмешался? Джейс тоже не знает. Он хочет диалога, совместной фантазии — или одностороннего рассказа? От диалога он, скорее всего, быстрее кончит. Если Виктор, вот такой вот Виктор, расслабленный и будто полусонный, будет вторгаться репликами. — Попробуй, — отвечает Джейс. И улыбается. Виктор улыбается в ответ. Но только одним углом рта. — Хорошо, — говорит Джейс. — Я буду кусать. Я кусаю. Уже. Сейчас. Тебе больно, но не сильно. Может, останется след. Ненадолго. Я не буду кусать тебя до синяков. Больше мне хочется целовать. Везде. И чтобы ты не останавливал меня. Не замедлял. Не отвлекал от тебя. Я буду целовать твои ключицы. И плечи. Не будет никакого порядка: сверху-вниз... Или что-то вроде. Я буду целовать тебя беспорядочно. Твои руки... Сгиб локтя... Вены вдоль запястья. И гладить. Буду гладить тебя. Тоже беспорядочно. Я не знаю... Мне хочется... Где-то кончиками пальцев. А где-то схватить и... — Чтобы синяк? — Может быть... Это... плохо. Джейс выдыхает и роняет взгляд. Навзничь. Это плохо — конечно плохо. Хотеть жестокости и боли в адрес Виктора. — Это всего лишь секс, — говорит Виктор. — Иногда он бывает травматичен. Но если оба партнёра не против, ничего страшного не произойдёт. Ты не укусишь и не схватишь меня там, где я этого не захочу. — Конечно нет... — Значит, прекращай казнить себя и продолжай. Джейс прикладывает к векам пальцы. Пальцы прохладные. И рука — вообще правая. А мастурбировать он решил почему-то левой. Хотя обычно... Ничего сейчас не обычно. И Виктор — разрешает кусать и хватать себя. А Джейсу — хочется до синяков. И чтобы сводило зубы. — Я разверну тебя лицом к стене, — говорит Джейс. И протягивает пальцами скольжение по члену. — Хочу целовать твою спину. Лопатки. Позвонки. Локти тоже хочу. Я найду все родинки на твоём теле и поцелую каждую. И твои пальцы... Я ревную их к дирижаблю. Прикасайся так ко мне. Дай рассмотреть твои ладони, мозоли, царапины, старые шрамы. Дай их целовать. И... — Джейс замирает, замедляет ладонь, вжимается бёдрами в кресло. — Засунь в меня пальцы. Будь во мне. Засунь глубже... — Джейс... Джейс не видит ничего, кроме мерцания темноты на изнанке век. И оргазм накатывает пеной внутри крови. — Повтори. — Джейс. — Виктор... Виктор... Джейс шепчет. Глотает его имя вместо воздуха. И кончает, вскинувшись, выплёскивая из себя всё, всё, всё — кроме имени.

***

У марта прошла уже половина. А у Виктора на шее два синяка. Не от укусов — от поцелуев. И Джейс просит потрогать синяки. Просит шёпотом. Склонившись над столом, читая записи. Просит — пожалуйста. И Виктор трогает. Подольше, просит Джейс. Помедленней. Он не хотел, но хотел, но не хотел. И нашёл на Викторе родинки, о которых Виктор не знал. Открыл их, как созвездия. А Виктор его пока ни разу не ударил тростью. Но, может, однажды. А дирижабль. — Когда ты его закончишь? — спрашивает Джейс. В спальне Виктора, скользя пальцами по ворсу халата. — Цель не в этом, — отвечает Виктор. И рассматривает под лупой идеальную идеальность форм. — Он никогда не полетит? — Он уже летает.