Speculum

Вена, 1887 год.

Холод в мастерской настолько густой, что его, кажется, можно смело резать мастихином и класть на палитру грязно-серой безжизненной краской. Но Хан Джисон не ощущает холода. Он слышит и чувствует только тихий, размеренный стук секунд в своей голове, каждая из которых стоит ему гульдена, что отделяет его сестру от очередной дозы морфия в госпитале Братьев милосердия. Перед ним на мольберте улыбается сын мясника. Пухлые румяные щёки, аккуратный пробор, глупые и довольные глаза. «Портрет наследника процветающего бизнеса». Джисон водит кистью по холсту, но видит не румянец, а восковую бледность Лии. Слышит не похвалы заказчика, а её прерывистое, хриплое дыхание. Каждый мазок охры и блик на лацкане сюртука ощущается предательством.  Он всегда чувствовал, что продает лишь притворство, а не те работы, что отражают состояние людей вокруг него или его собственной души. Его настоящая работа стоит в углу, повёрнутая лицом к стене, — огромный незаконченный холст, на котором углём вырвана из небытия фигура старого водоноса, согнувшегося под тяжестью упряжи. Горькая, некрасивая, никому не нужная правда. За это творчество никто платить ему не станет. Кисть выскальзывает из пальцев, падая на пол с едва слышным щелчком. Деньги за портрет он получит только завтра, а платить за больницу нужно сегодня. В кармане лишь несколько медяков, последние. Отчаяние, знакомое и приевшееся, как запах плесени, сжало горло. Нужно побаловать её, — промелькнула навязчивая мысль. Хоть чем-то. Хоть одним красивым, не связанным с болезнью и нищетой предметом.

***

Примерно через час парень уже стоит на блошином рынке у канала, и его пальцы, привыкшие оценивать вес и текстуру красок, теперь автоматически перебирают хлам: потрёпанные переплеты книг, циферблаты сломанных часов, потускневшие столовые приборы. Всё либо слишком дорого, либо выглядит слишком жалко. Вдруг загрубевшие от холода пальцы натыкаются на крошечную фарфоровую балеринку. Нога у неё отбита, глазурь уже потрескалась, но складки пачки ещё хранят следы изящной росписи. Лиа в детстве обожала танцы, пока болезнь не приковала её к постели. Он сжал фигурку в кулаке. Она обрадуется, — мелькнуло в голове, и он сунул балеринку в карман к последним медякам. Хоть что-то живое, хрупкое и красивое в этом мире. И тогда, поднимая глаза, словно в добавку к этой мысли, он заметил одну вещицу. В дальнем углу, прислонённое к стенке кирпичной арки, стояло зеркало. Огромное, в полный рост, в раме из тёмного, почти чёрного дерева, покрытого потускневшей и местами облупившейся позолотой. Резьба на раме была необычной. Там переплетались виноградные лозы и странные, то ли птичьи, то ли драконьи, существа. Оно не сверкало, а, наоборот, поглощало скудный осенний свет, словно ему было мало этого бренного мира. Цена, нацарапанная мелом на раме, заставила его сердце болезненно ёкнуть. Сумма смехотворно мала. Дешевле, чем тюбик самой ужасной краски. — Подозрительно дёшево для такой работы, — прошептал он себе под нос, но ноги уже несли его к продавцу — старому греку с лицом, похожим на изюм. — В нём… трещина? — выдохнул Джисон. — Нет-нет, стекло целое, — затараторил грек, отряхивая пыль с рамы. — Люди говорят, отражение какое-то… странное. Не любят его. Может, олово сзади потемнело. Старая работа. А вам для чего? Джисон на мгновение замешкался. Его пальцы нащупали в кармане фарфоровую балеринку. Для сестры, — снова пронеслось в голове, но теперь это была ложь, такая же очевидная, как потёртая позолота. Он не потащит этот монолит в больницу. — Для.. для мастерской, — пробормотал он, отводя взгляд. Грек лишь пожал плечами, как бы говоря: «Твои деньги». Джисон, не глядя, уже отсчитывал монеты. Тащить зеркало пришлось самому, из последних сил, вызывая насмешливые взгляды и язвительные реплики прохожих. Оно и вправду было невероятно тяжёлым, словно отлито не из стекла, а из свинца. И Джисон уже тысячу раз пожалел о том, что вообще обратил на него внимание. Когда он наконец втащил его в мастерскую и прислонил к свободной стене, с него градом лил пот, а в ушах стучала кровь. Он отступил на шаг, чтобы взглянуть. В зеркале отражалась его мастерская. Тот же грязный пол, мольберт с улыбающимся сыном мясника, и холст в углу. И он сам, разумеется. Его осунувшееся лицо, тёмные круги под глазами, запачканная красками рубаха. Всё как есть. Но что-то было не так. Отражение слишком чёткое и подробное. Он видел каждую щербинку на полу и паутинку в углу потолка, которую в реальности разглядеть было нельзя. И была в этом отражении какая-то жутковатая звенящая тишина. Зеркало не просто показывало мир, а выставляло его напоказ, как под микроскопом. А затем глаза зацепились за движение у края рамы. На краю отражённого холста с водоносом, там, где в реальности был лишь пустой угол, шевельнулась длинная и гибкая тень, завершающаяся чем-то вроде кисточки. Джисон замер, не веря своим глазам. Сердце бешено заколотилось. Тень отползла в сторону, и из-за мольберта в зеркальное пространство вышел… Кот.  Но далеко не обычный. Шерсть его отливала глубоким фиолетовым оттенком с редкими полосами цвета поярче. Уши широкие, как у рыси, а улыбка широкая, неестественная, полная острых зубов. Он уселся прямо посередине отражённой комнаты, обвил хвостом лапы и уставился на Джисона. Художник медленно, с трудом перевёл взгляд с зеркала на участок пола перед собой. Но там лишь пыль и пустота. Взгляд вернулся к зеркалу. Кот всё так же сидел на месте, и его миндалевидные глаза, сияющие изнутри тем же фиолетом, что и шерсть, но на несколько оттенков ярче, были прикованы к нему. Джисон почувствовал, как холодный пот выступил у него на спине. Это галлюцинация. Это, должно быть, галлюцинация. Он давно не ел и сильно устал, все только лишь от этого. Тогда кот в зеркале приподнял одну лапу в изящном жесте и, коснувшись ею стекла, будто стряхивая невидимую пыль, открыл пасть. Голос, который прозвучал, был негромким. Он возник прямо в голове, обволакивающий, с лёгкой хрипотцой, будто его годами не использовали. — Ну наконец-то что-то интересненькое, — протянул голос, а в фиолетовых глазах мелькнула искорка. — Я тут со скуки начал считать трещинки в раме. Тысяча четыреста двадцать одна, если что. А Вы кто будете? Существо сделало паузу, заметив на лице парня животный страх. — И да, не притворяйся, что не видишь. У тебя краска на щеке засохла от ужаса. Очень живописно, кстати. Звук собственного падения Джисон не услышал. Мир сузился до размера зеркала, до этой невозможной улыбки и голоса, звучащего из глубины позолоченной рамы.

***

Первое, что он почувствовал, когда очнулся, так это тяжесть в висках и пронизывающий холод половиц под щекой. Он лежал на полу в мастерской. Дневной свет, пробивавшийся сквозь грязное окно, был уже косым, вечерним. Судя по всему, он пролежал без сознания несколько часов. Мысли метались, пытаясь зацепиться за последнее ясное воспоминание. Рынок, зеркало, и невыносимая тяжесть в руках. А потом... пустота и чувство абсолютного ужаса, которое всё ещё сковывало мышцы. Джисон с трудом приподнялся на локтях. Голова раскалывалась, перед глазами поплыли тёмные пятна. Он медленно, как старик, поднялся и сел, прислонившись спиной к мольберту. Взгляд автоматически упал на портрет сына мясника. Улыбающееся самодовольное лицо. Реальность. Вот оно. И тогда, как удар хлыстом, вспомнилось: фиолетовые глаза, улыбка до ушей, голос в голове. — Нет, — хрипло выдохнул он вслух. — Этого не было. Он зажмурился, с силой надавливая пальцами на веки. «Классическая истерия меланхоличного темперамента», — зазубренные когда-то из медицинского справочника термины понеслись строем, пытаясь отстроить баррикаду из логики. Ему нужно было что-то сделать. Какое-то конкретное простое действие. То, что докажет, что он всё ещё здесь хозяин, он живой и находится в совершенно ясном уме.  Взгляд упал на груду хлама в углу из старых забрызганных краской холщовых полотен. Не думая, почти механически, он схватил первое, что попалось под руку, и, замахнувшись, широким жестом накинул его на зеркало. Тяжёлая ткань скользнула по гладкой поверхности и грузно опала, скрыв резьбу и позолоту под бесформенным унылым покровом. На секунду воцарилась давящая, но уже знакомая тишина. Теперь это был просто предмет. Всё. Точка. Он художник, у него тонкая психика. Он заботится об умирающей сестре. Это был всего лишь нервный срыв. Джисон проморгался. Наброшенная ткань сползла набок, обнажив нижний угол, в котором тускло отражались его собственные ноги. И этого оказалось достаточно, чтобы по спине снова пробежали мурашки. Нет! — почти крикнул он, отводя взгляд. Нельзя туда смотреть, ему нужно было действовать. Движение разгонит наваждение, он умоется, и холодная вода прояснит мысли. Он плеснул воды из кувшина в таз и с шумом погрузил в него лицо. Кожу обожгло холодом. Джисон поднял голову, глядя в маленькое потрескавшееся зеркальце над умывальником. Оттуда на него смотрел измученный бледный парень с мокрыми прядями тёмных волос на лбу. Балеринка. Мысль ударила с новой силой. Он судорожно полез в карман. Там среди медяков его пальцы нащупали гладкий холодный фарфор и вытащили его на свет. Крошечная танцовщица с отбитой ногой. Надо бы отнести её Лие.

***

Улицы Вены, обычно такие родные, казались ему совершенно чужими. Шум экипажей и голоса сливались в один назойливый гул, сквозь который ему слышался лишь стук собственного сердца. Он ловил на себе небрежные и случайные взгляды прохожих, но ему чудилось в них испытывающее любопытство, будто они видели тот фиолетовый отблеск, льнущий к его плечу. В отражении витрины он мельком увидел своё осунувшееся лицо с тенью безумия в глазах. Отец всегда говорил: «Наш род крепок, как австрийский дуб». Где этот дуб теперь? Мать ведь сломалась, когда умер отец.  Я не сломаюсь. Не могу. Я — ствол, а Лиа — последняя ветка. Он ускорил шаг, сжимая в кармане балеринку так, что фарфор впивался в ладонь. Госпиталь Братьев милосердия встретил его тишиной, пахнущей медикаментами и хрупким отчаянием. Скрип его шагов по длинному коридору отдавался эхом в пустоте. В палате было сумрачно. На белоснежной койке Лиа казалась тенью, нарисованной простым карандашом на пергаменте. Её худые руки лежали поверх одеяла, неподвижные, как у фарфоровой куклы. Увидев его, она слабо улыбнулась, и тут же её тело согнул приступ тихого надрывистого кашля, от которого затряслись худые плечи. Джисон замер в дверях, чувствуя, как каждый звук этого кашля выскребает у него из груди что-то живое. Когда приступ прошёл, она откинулась на подушки, запыхавшаяся, но в глазах всё ещё теплился свет. — Джисон, — прошептала она. Голос её едва слышен, словно шелест засохших листьев. Он подошёл ближе, достал из кармана балеринку и положил ей в ладонь. Её пальцы, холодные и будто прозрачные, сомкнулись вокруг фарфора. — Помнишь, мама водила нас на балет? — прошептала она. — Ты всё время ворчал, что скучно, а потом неделю рисовал балерин в своём альбоме. У тебя всегда было... особое зрение. Ты видел искусство там, где другие видели только позу. Парень хмыкнул, садясь на краешек стула у койки. — И что же я вижу сейчас, по-твоему? Лиа повернула к нему голову. Глаза, большие в исхудавшем лице, казались не по-детски проницательными. — Ты видишь то, чего не могут другие. И всегда так было. Просто раньше это были тени на стене, которые ты превращал в монстров на бумаге. Или настроение папы, которое ты ловил одним мазком, — Она сделала паузу, ловя дыхание. — А сейчас... ты увидел что-то настоящее. И не на холсте. Ледяная волна прокатилась по его спине. С каких пор его маленькая сестренка стала настолько проницательной? — Лиа, хватит. Я просто устал. — Нет, — она покачала головой. — Твои руки. Посмотри на них. Он невольно опустил взгляд. Пальцы, обычно покрытые пятнами краски, были чистыми, но их сотрясала мелкая дрожь. — Это от холода, — буркнул он, пихая руки в карманы. — Ты дрожишь, как я после жара, — тихо, но настойчиво продолжала она. — Будто от встречи с чем-то... огромным. Откуда ты принес эту балеринку? Из той антикварной лавки, да? Ты взял там ещё что-то? Он замер. Видимо, каким-то образом эта девчонка учуяла то, чего он сам ещё не осознал. — Может, и принёс, — сдавленно признался он. — Большую нелепую штуку. Для мастерской. — Для мастерской, — повторила она с легкой насмешкой. — Ну и ладно, не говори, — она сделала паузу и переплела их пальцы вместе. — Не бойся красивого, Джисон. Мы с тобой уже видели самое страшное. А красивое... оно иногда приходит, чтобы спасти. Как тогда врач сказал, что у меня есть шанс. Это было красиво и страшно одновременно. Он сжал её руку, такую лёгкую, словно пушинку. — Я не боюсь, — солгал он. — Ври-ври, — она слабо улыбнулась и закрыла глаза. — Всё, что приходит, должно иметь причину. У нас всё обязательно наладится. А дальше Лиа говорила о смерти родителей, болезни и моментах из детства, когда все ещё казалось таким простым и беззаботным. Джисон лишь сидел и слушал, держа её за руку, пока дыхание девочки не стало ровным и она не погрузилась в сон. Тогда он поцеловал её в лоб, ощутив под губами горячую сухую кожу, и вышел, не оборачиваясь.  Обратная дорога казалась путешествием по краю бездны. Сумерки сгущались, фонари зажигали жёлтые неровные круги, в которых плясали длинные неестественные тени. Надежда, зажжённая Лией, гасла с каждым шагом. Он шёл уже не от кошмара, а навстречу ему. Перед дверью мастерской он замер, внутри царила тишина. Рука на медной ручке дрожала. Он толкнул дверь. Мастерская тонула в полумраке. И первое, что он увидел, — полотно на зеркале лежало идеально ровно. Это была не его работа. Из-под нижнего края ткани струился тусклый, мягко пульсирующий фиолетовый свет, как дыхание спящего зверя. Он подошёл ближе. Тряпка бесшумно соскользнула на пол. В зеркале была его мастерская, но искажённая, как в кривом зеркале ярмарки. Все предметы были на своих местах, но их тени лежали не в те стороны, а воздух мерцал легкой фиолетовой дымкой. И посреди этого сидел тот самый кот. Его хвост нервно подёргивался, а в огромных лиловых глазах читалось нетерпеливое ожидание. — А я уж думал, ты сбежал к сестрёнке насовсем, — отчетливо прозвучал в голове усталый голос. — Ну что, «усталость и недосып» победили? Или просто решил, что тебе показалось? — Отстань от меня, — хрипло ответил Джисон, но не отвел глаз. — О, это я с радостью, — кот театрально вздохнул и начал вылизывать лапу. — Просто вот незадача: пока ты тут решаешь, галлюцинация я или нет, я сижу в этой позолоченной коробке. А там, снаружи... лежат кусочки меня в других «коробках» похлеще этой. Парень нахмурился. — Что ты вообще несёшь? — Я несу, дорогой мой, простую истину, — кот перестал вылизываться и уставился на него в упор. — Я не целый. Меня разобрали на части и растащили по вашему дурацкому городу. А это, — он ткнул лапой в стекло, — всего лишь одна из камер в моей личной тюрьме. Самая скучная, надо сказать. Трещины в раме я уже все пересчитал, делать тут больше нечего. В его тоне сквозило искреннее раздражение. — А теперь представь: ты — мой так называемый проводник. Случайный, неумелый, пахнущий... — яркие глаза скользнули по Джисону с головы до ног, — нищетой и отчаянием, но проводник. Ты можешь найти другие «коробки» и собрать их здесь. И когда я стану... собой, — его голос на мгновение дрогнул, — я смогу сделать для тебя кое-что. Например, убрать ту мерзкую хворь из лёгких твоей сестры. Или сделать так, чтобы твои «правдивые» картинки покупали за мешки золота. Выбор за тобой. Взамен на... ну, на освобождение из-под стражи. Джисон молчал, переваривая. Все это звучало как бред сумасшедшего. Но в этом бреду ему почудилась соблазнительная логика. И к ней добавилась ещё и личная заинтересованность. Получается, что это существо не всесильно. Оно в ловушке. — Почему я? — наконец выдавил он. — Почему не кто-то другой? Кот коротко и колко рассмеялся. — Потому что другие либо сходили с ума и пытались разбить стекло, что больно, между прочим, либо бросались звать священников. А ты... просто упал. И потом пошёл проверить, не померла ли твоя сестра. В тебе есть упрямство. И глупость. А ещё... — он прищурился. — Ты видишь, даже если не хочешь в это верить. Мне нужен кто-то, кто сможет разглядеть другие «коробки». Они не всегда выглядят как зеркала. — Я не верю тебе, — сказал Джисон, покачивая головой. — Да кто тебя верить заставляет? — кот махнул лапой. — Знай только одно: я не враг. Враги это те, кто разобрал меня на части, а у нас с тобой общие интересы. Ты хочешь исцелить сестру. Я хочу исцелить себя. Простая сделка, головой подумай. Он сделал паузу. — Начнем с малого. Завтра, когда тот врач с тростью зайдёт к ней, это будет мой аванс. Что-то типа знака доброй воли. А затем... ты найдёшь для меня первый ключ, так скажем. Для начала самый легкий. Я подскажу, где искать. А там уже посмотрим, Хан Джисон. Существо откинулось назад, в темноту, его силуэт начал растворяться в сгущающихся сумерках отражения. — Решай, но делай это лучше завтра. А сегодня советую выспаться. Выглядишь ужасно. Зеркало вернуло свое привычное отражение. Джисон стоял один в темнеющей мастерской и смотрел себе под ноги. В голове было лишь абсурдное, опасное и сводящее с ума предложение о сделке. Неужели он действительно собирается согласиться на сделку с каким-то котом? Откуда он вообще взялся здесь? Может быть, он и вправду с ума уже сходит из-за всего, что происходит в последнее время? Но, несмотря на все эти мысли, сделка стала единственным лучиком надежды, которую он за много месяцев не мог купить ни за какие гульдены. Он так и не дал ответа. Ответ зависел от «аванса», а расплата за него находится ещё где-то впереди, в тумане завтрашнего дня. Сегодня его хватило лишь на то, чтобы окончательно не сойти с ума.

***

Сон не принёс покоя. Он был похож на долгое падение в колодец, где стены выложены обрывками вчерашнего разговора. Джисон проснулся ещё до рассвета от собственного резкого вздоха. Тело ныло, будто его переехала повозка, а в висках стучал тяжёлый пульс. Он лежал, уставившись в потолок и пляшущие по нему серые предрассветные тени, и ждал. Ждал, что голос не вернётся, и все это окажется глупым сном. Первым делом он решил не болтать с зеркалом, а окунуться в кувшин с водой. Он пил жадно, большими глотками, словно пытался смыть со слизистой привкус той безумной ночи. Потом умылся, резко растирая лицо грубым полотенцем до красноты.  В мастерской было холодно, тихо и слишком светло. Первый луч упал прямо на зеркало, накрытое полотном. Оно стояло в углу как немой укор. Джисон отвернулся, принялся механически раскладывать краски и готовить кисти к вчерашнему портрету. Рутина. — Какое трудолюбивое утро! — в голове резко прозвучал голос, полный фальшивого восхищения. — И прибрано, и кисточки вымыты… А сам-то помыт? Пахнешь, знаешь ли, неважно. Запах, достойный моего нового… как бы тебя назвать… соседа? Сокамерника? Нет, слишком грубо. Делового партнёра? Джисон вздрогнул, но не обернулся. Он сжал кисть так, что бамбуковая ручка затрещала. Нет. Он будет его игнорировать. Рука потянулась к тюбику с белилами, но пальцы дрогнули, и тюбик со звоном покатился по полу. — Опа! — обрадовался голос. — Нервишки. У меня, кстати, после нашего разговора тоже нервы шалят. Я тут одну трещинку в раме пересчитал раз пятнадцать. Представляешь? Пятнадцать! Она, кстати, похожа на профиль твоего заказчика — мясника. Тот же двойной подбородок.  Джисон резко наклонился, чтобы поднять тюбик. В ушах зазвенело от прилива крови. — Молчишь? — голос зазвучал ближе, будто кот подошёл вплотную к стеклу. — Понимаю, понимаю. После таких предложений нужно время на раздумья. Хотя… кажется, у тебя уже было время. Целая ночь. Ты даже во сне ворочался и бормотал что-то про «зеркала» и «галлюцинации». А ещё ты сказал «Лиа» раз шесть. И один раз… «мама». Очень трогательно, я прямо прослезился. Это был удар ниже пояса. Джисон выпрямился, чувствуя, как кровь отливает от лица. Он сглотнул ком в горле и, не поворачивая головы, бросил в сторону зеркала: — Заткнись. На секунду воцарилась тишина, а затем раздался притворно оскорблённый вздох. — Заткнись, говорит. Какая бесцеремонность. Мы же, кажется, даже вступили в деловые отношения, а ты и имени моего не спросил! Меня, между прочим, зовут весьма изящно. Не то что твоё «Джисон». Им можно восхищаться, его можно бояться… Парень, стиснув зубы, сунул кисти в жестяную банку с разбавителем. Жидкость забулькала. — Мне всё равно, как тебя звать, — прорычал он. — Ты — кот в зеркале. Или галлюцинация. Больше ничего. — Ранил в самое сердце! — засмеялось отражение. — Ладно, ладно. Буду для тебя просто котом. Безликий, бесправный, но полезный кот. Сижу тут, в своей клетке, и думаю… а проверил ли наш господин художник свой аванс? Интересно, понравилась ли ему предоплата? Или он так и будет тут киснуть, делая вид, что ничего не было, и ронять бедные тюбики? Это было второе попадание в цель. Лиа. Джисон замер, а затем медленно, как на эшафоте, повернулся. В зеркале, из-под сползшей набок тряпки, на него выжидающе смотрели два лиловых пятна. — Ну? — тихо спросило отражение. Джисон молча закивал. Он нервно провёл рукой по лицу и принялся лихорадочно искать на стуле относительно чистый жилет. Надел его, застегнул не на те пуговицы, расстегнул, застегнул снова. Пальцы не слушались. Потом полез в карман проверить, на месте ли ключ от мастерской, и наткнулся на медяки. Деньги. Нужно купить что-то для Лии. Хлеба? Фруктов? Его мысли скакали, уворачиваясь от главного. — Собираешься? — томно протянул голос. — Не забудь свою физиономию. Она у тебя сегодня особенно… выразительна. Прямо картина отчаяния. Мог бы сам себе портрет написать. Джисон проигнорировал и это. Он накинул пиджак, потрогал карман с деньгами ещё раз, и, так и не глядя в зеркало, вышел, резко хлопнув дверью. Но даже на лестнице, в такт его шагам, в голове отдавалось едва уловимое, насмешливое эхо: — Жду с нетерпением… партнёр.

***

Утренний воздух Вены был резок и чист, но Джисон не чувствовал свежести. Он шёл словно на автомате, тело двигалось само, а разум висел тяжёлым грузом где-то между ушами. В голове, как назло, крутилась фраза кота про «аванс». Джисон пытался представить, как это может выглядеть. Лиа, вскочившая с постели здоровой? Нет, это слишком. Значит, что-то меньшее. И от этого становилось ещё страшнее. Госпиталь братьев милосердия встретил его тем же запахом медикаментов и скрипом половиц. Ничего не изменилось, и это почти обрадовало его. Значит, это всё-таки бред. Можно вернуться в мастерскую и... Он замер у двери палаты. Из-за неё доносился не звук надрывистого кашля, а тихий и хриплый, но живой смех. Сердце Джисона упало куда-то в ботинки, а потом рвануло в горло, заколотившись с новой силой. Он толкнул дверь. Лиа сидела на кровати, прислонившись спиной к подушкам. Перед ней, на табуретке, стояла кружка, от которой исходил пар. Рядом с ней стояла пожилая медсестра, что обычно лишь брезгливо поправляла простыни в её палате. Сейчас она что-то рассказывала, размахивая руками, и на её обычно кислом лице играла непривычная смущённая улыбка. В огромных глазах Лии светилась не боль и не жар, а слабое любопытство и радость. На бледных губах застыл след той самой услышанной им улыбки. Увидев Джисона, медсестра резко оборвала рассказ, лицо её снова стало каменным. — Посетитель, — буркнула она и, шумно вздохнув, выплыла из палаты. Лиа повернула к нему голову. Лицо её было по-прежнему бледным и острым, как лезвие, но что-то сместилось. Как будто её, прежде готовую рассыпаться в прах, слегка спрессовали, вернув миру. — Джисон, — голос был чуть громче вчерашнего шёпота. Всего на полтона, но эту разницу он уловил кожей. — Ты пришёл. А сестра Марта только что рассказывала, как её кот... — Лиа, — перебил он, не в силах сдержать эмоции. Он подбежал к ней, присел на краешек стула. — Как ты? Что... врач приходил? Она моргнула, возвращаясь из далёких мыслей. — Врач? Да, был... Тот, важный, с палочкой. Он долго смотрел мои бумаги, щупал, слушал... — она на мгновение задумалась. — Он сильно нахмурился и сказал сестре, что «нужно пересмотреть поддерживающую терапию». Марта потом полчаса ворчала, что он всё усложняет. « — Начнем с малого. Завтра, когда тот врач с тростью зайдёт к ней — это будет мой аванс.» Слова кота прозвучали в памяти с такой ясностью, будто их прошептали прямо в ухо.  — И... как ты себя чувствуешь? — спросил он. — Странно, — призналась Лиа, её пальцы потянулись к балеринке на тумбочке. Она погладила сломанную ножку. — Не лучше. Но... спокойнее, будто шум в голове чуть-чуть стих. Так, что можно расслышать чей-то рассказ про кота, — она посмотрела Джисону в глаза, и её проницательность, та самая, что вчера так его напугала, вернулась. — Это оно, да? Твоя «штука для мастерской»? Она что-то... сделала? Джисон молчал, пострясенный. А что он мог ответить? «Да, сестрёнка, говорящий кот в зеркале с блошиного рынка взял и назначил для тебя визит лучшего врача»?  Он взял её руку. Она была всё такой же лёгкой, но не ледяной. В ней ощущалась крохотная, едва уловимая теплота жизни, которую он не чувствовал уже много недель. Это был не прежний огонь, конечно, но хотя бы мелкая искра, за которую он готов был продать свою душу. И теперь некто предлагал ему не молиться и не платить за жизнь сестры, а вести дела. Цену за такое чудо он боялся даже представить. — Всё будет хорошо, — выдавил он. Это была самая страшная ложь в его жизни, потому что впервые за много месяцев он в неё почти поверил. Джисон пробыл с сестрой недолго. Уходя, он обернулся в дверном проёме. Лиа снова смотрела на балеринку, и на лице был не болезненный бред, а тихая задумчивость. По коридору, навстречу ему, опираясь на трость с серебряным набалдашником, шёл высокий старик в безупречном сюртуке. Тот самый врач. Их взгляды встретились на секунду. Врач действительно был нахмурен. Но в его глазах Джисон увидел не раздражение, а острую заинтересованность. Неудивительно, раз сегодня он увидел такой любопытный феномен. Они разошлись, не сказав ни слова. Но для Джисона этот молчаливый обмен взглядами стал подписью под договором.  Аванс принят. Работа начинается.

***

Дорога обратно в мастерскую была иной. Теперь он шёл не в страхе, а в оцепенении от принятого решения. Мысли путались: взгляд врача, теплота руки Лии, серебряная трость, бархатный голос в голове. Всё сплелось в один тугой, болезненный узел у него в груди. — Ну что, партнёр? — раздался голос сразу же, как только он пересек порог мастерской. — Удостоверился в качестве сделки? Я, кстати, всегда держу свое слово. В отличие от некоторых, кто обещает портрет к утру, а сам до сих пор топчется на месте. Джисон вздрогнул. Его взгляд упал на мольберт. Портрет почти готовый, подмалёванный, но не высохший. Ещё пара бликов, подпись, и можно нести. Принести нужно сегодня, иначе не заплатят. А ему деньги нужны на лекарства и хлеб, на... — Вижу озабоченность в лице, — с притворством продолжил кот. — Земные дела? А у нас, между прочим, дела небесные... ну, или зазеркальные. Первая вылазка ждёт. — Мне нужно сдать портрет, — отрезал Джисон, срывая с себя пиджак. Он подошёл к мольберту, схватил кисть. Рука дрожала. Сейчас он точно был не в состоянии писать. — Ах, да! Твой шедевр, — в голосе кота зазвучала сладкая язвительность. — «Наследник процветающего бизнеса». Ты же не откажешь себе в удовольствии лично вручить его счастливому отцу? Получить свои гроши, выслушать похвалы... Можешь даже сказать, что вдохновлялся моей аурой. Я не против. Джисон зажмурился. Как же этот котяра уже достал. Ну зачем он вообще свалился ему на голову со своими этими «коробками»? — Я не могу никуда пойти, пока не сдам это дерьмо! — вырвалось у него. — У меня нет выбора, можешь ты это понять? Повисла пауза. Когда существо заговорило снова, в его тоне больше не было насмешки. — У тебя всегда есть выбор. Ты можешь послать этого толстяка к чёрту, оставить сестру без лекарств и с чистой совестью сойти с ума здесь в одиночестве. Или... — он выдержал драматическую паузу, — ты можешь убить двух зайцев одним выстрелом. Наша первая цель, назло тебе, находится на пути к твоему драгоценному заказчику. Всего один небольшой крюк. Ты сдашь портрет, получишь свои деньги и по дороге домой заглянешь в одно местечко. Джисон медленно открыл глаза. Он смотрел на улыбающееся лицо на холсте, а видел в нём ловушку своей старой жизни. — Что это за место? — спросил он, уже ненавидя себя за этот вопрос. — Дом коллекционера с фамилией Вольф. Он любит красивые и бесполезные вещи. Недавно он приобрёл одну очень старую и необычную вещицу. Маленькое зеркальце в оправе из чёрного дерева. Оно висит у него в кабинете, и он думает, что это викторианская безделушка. Но мы-то с тобой знаем, что это осколок по моей части. — Его голос стал тише, настойчивее. — Тебе нужно попасть в тот кабинет и взять его. — Украсть что ли? — хрипло прошептал Джисон. — Восстановить справедливость, — поправили его. — Забрать своё, только и всего. Я дам тебе... небольшое преимущество, чтобы ты смог его найти даже с закрытыми глазами. Джисон стоял, разрываясь между холстом с идиотской улыбкой и невидимым, но довольно ощутимым взглядом на своей спине.  — Что ещё за преимущество? — спросил он обречённо. — Ты увидишь, когда окажешься рядом. Я одолжу тебе капельку своего зрения, только не пугайся эффектов. И, Джисон, — голос стал почти взволнованным, — не забудь взять с собой портрет. Земные дела прежде всего. Джисон молча кивнул и взял палитру, теперь его рука вела кисть твёрдо, почти яростно. По ощущениям, он заканчивал портрет не для заказчика, а как плату за вход в свою новую безумную реальность, где он становится вором по приказу говорящего кота. Блять… Что вообще за чертовщина происходит? Через час портрет был готов. Парень взял деньги, которые оставались на хлеб, чтобы заплатить извозчику, если понадобится, надел самый приличный пиджак. Он был готов играть роль. Перед выходом он обернулся к зеркалу. Тряпка на нём лежала смирно. — Адрес? — коротко бросил он. В голове тут же всплыл чёткий образ нужного ему дома. И сразу же в голову ударило новое ощущение. Лёгкое головокружение и странная щекочущая переносицу рябь прошлись по телу и воздуху, будто мир вокруг него вдруг покрыла лёгкая дрожь. — Удачи, партнёр, — прозвучал бархатный шёпот. — И помни, что красивое — не всегда доброе, но оно всегда заметное.

***

Лавка мясника Зигмунда Бауэра пахла кровью и специями. За стойкой, увешанной окороками, толстый краснолицый мужчина с закатанными рукавами что-то бойко обсуждал с приказчиком. Увидев Джисона со свёртком, он прервал разговор, и его лицо расплылось в довольной улыбке. — А, наш художник! Принёс сокровище? Ну-ка, покажи, покажи! Джисон развернул холст. Бауэр обтёр руки о фартук и подошёл вплотную. Его маленькие глазки выискивали недостатки. — Нос... нос у Фритца не такой мясистый, — проворчал он. — И румянец слабоват. Но в целом... сойдёт. Похож! Он кивнул приказчику, тот достал из ящика кошель и отсчитал несколько гульденов. Бауэр протянул деньги Джисону, не выпуская портрет из рук. — На, держи. И знай, я тебя зарекомендую. У меня завтра приятель будет в гостях, ему для новой конторы портрет нужен. Можешь зайти. Это была высшая форма милости в его понимании. Джисон взял деньги, почувствовав, как монеты обжигают ладонь. Плата была будто не за его искусство, а за предательство самого себя, но сейчас эти гульдены были дороже золота. — Благодарю, — выдавил он сквозь зубы, суя монеты в карман. — Не за что, не за что, — Бауэр уже повернулся к приказчику, унося портрет сына вглубь лавки, к тушам. Разговор был окончен. Джисон вышел на улицу. Солнце ударило в глаза, он зажмурился, и в этот момент что-то щёлкнуло за глазами, где-то внутри черепа. Мир не сильно изменился, но показался ему совсем другим, будто на привычную картину наложили ещё один, полупрозрачный слой. Воздух над мостовой слегка зыбился, как над раскалёнными камнями. В отражении витрины он увидел не только своё лицо, но и слабый пульсирующий фиолетовый ореол вокруг собственной головы. Он отвел взгляд на дорогу, и его зрение поймало след в виде едва заметной, мерцающей тропинки, уходящей вглубь города. Вот она, дорога к первой «коробке».  Обычные люди спешили по своим делам, не замечая дрожащего воздуха и светящихся следов. А он чувствовал себя прокажённым, призраком, бредущим по краю двух миров. След привёл его к солидному трёхэтажному дому. Высокие окна, кованая ограда, дверь из тёмного дуба. Дом Вильгельма Вольфа, коллекционера. «Преимущество» сработало. Теперь нужно было каким-то образом попасть внутрь. Джисон сделал глубокий вдох, пытаясь заглушить легкую тошноту и головокружение. Он поднял тяжелый молоток-стукалку и ударил два раза. Дверь открыл невозмутимый слуга в ливрее. — Могу я увидеть господина Вольфа? — сказал Джисон, прочистив горло. — Я Хан Джисон... художник. Мне говорили, господин Вольф ценит искусство. Хотел бы показать некоторые эскизы. Слуга окинул его поношенный костюм оценивающим взглядом. — Господин Вольф не принимает людей к себе в кабинет без предварительной договорённости. — Передайте, пожалуйста, — Джисон изо всех сил вложил в голос настойчивость, достав из кармана только что полученные гульдены. Он не предложил их, просто позволил слуге увидеть. — Скажите, что... это касается его новой викторианской безделушки. Зеркальца. Лицо слуги не дрогнуло, но в глазах будто мелькнуло понимание. Он кивнул. — Подождите здесь. Джисон остался стоять на холодном каменном пороге, чувствуя, как по спине струится пот, а в висках стучит кровь, смешиваясь с назойливой пульсацией его новой способности. Он видел, как за дверью, в глубине дома, ярко вспыхивал маленький, но ослепительный узел фиолетового света. Оно было там. Через несколько минут слуга вернулся. — Господин Вольф может уделить вам пять минут в кабинете. Вот и захлопнулась его ловушка. Джисон переступил порог. Кабинет Вильгельма Вольфа был не простой комнатой, а сейфом для антикварных вещиц. Здесь стояли высокие стеллажи из темного дерева, за стеклами которых теснились минералы, резные камни, античные монеты. В центре комнаты, за массивным письменным столом, сидел сам коллекционер — мужчина лет пятидесяти, подтянутый, с седыми висками и холодными, оценивающими глазами. — Господин... Хан, если не ошибаюсь? — он не встал, лишь указал кивком на стул напротив. — Мой слуга сказал, Вы интересуетесь моим новым зеркальцем. Что ж, любопытно. Обычно ко мне приходят с предложениями купить, а не с вопросами о уже приобретенном. Джисон присел, сжав сумку с эскизами. Новое зрение яростно пульсировало, сжимая тисками виски и направляя внимание не к столу, а к стене справа от Вольфа. Там, среди прочих диковин, в небольшой бархатной нише, пылало то самое фиолетовое сияние. Маленькое овальное зеркальце в оправе из чёрного, словно обугленного, дерева в обычном свете выглядело просто старым и потускневшим. Однако в его новом видении оно было похоже на раскалённый уголь. — Я... художник, — начал Джисон, вынуждая себя оторвать взгляд от зеркала. — Меня интересуют необычные текстуры, игра света. Мне сказали, у вас есть уникальный образец... викторианской работы? — он сделал ударение на слове «викторианской», как его научил тот кот. Вольф приподнял бровь. — Вам сказали верно. Хотя... викторианская ли? — он медленно встал и подошёл к нише. Джисон почувствовал, как все мышцы его тела напряглись. — Стиль обманчив. Мастер, делавший эту оправу, явно вдохновлялся более древними образцами. Возможно, даже готическими. Но стекло особенное, не серебрено оловом. Оно какое-то... глухое, как будто смотрит не наружу, а внутрь. Он взял зеркальце со стены и протянул его Джисону. Тот, с трудом сдерживая дрожь в руках, принял его. Прикосновение было ледяным, но холодом не металла, а бездны внутри, казалось бы, безделушки. На его дне фиолетовое сияние вспыхнуло так ярко, что в глазах резко потемнело. Он едва не выронил его из рук. — Осторожнее, — сухо заметил Вольф. — Оно хоть и не самое ценное в моей коллекции, но является занятным экспонатом. Джисон поднёс зеркальце к глазам, делая вид, что изучает. За стеклом колыхался туман, и в нём на мгновение мелькнул знакомый силуэт с острыми ушами и фиолетовым отсветом. Его ждали. — Да... необычная фактура, — пробормотал он, возвращая зеркальце. Его разум лихорадочно заработал. Да как же забрать его? Прямо сейчас выхватить и бежать? Слуга за дверью, а Вольф силён и насторожен. Коллекционер снова повесил зеркальце на место. — Вы сказали, художник. Что пишете? — Портреты, — машинально ответил Джисон. Его глаза метались по комнате, ища возможность сбежать. — И... пейзажи. Иногда то, что не видят другие. — «То, что не видят другие», — повторил Вольф впервые с заинтересованным тоном. Он сел обратно за стол. — Интересная формулировка. Вы имеете в виду внутренний мир? Или... нечто более материальное? Джисон понял: чтобы отвлечь, нужно дать ему пищу для ума. — Иногда вещи... имеют двойное дно, — сказал он, глядя ему прямо в глаза. — Картина может изображать одно, но нести в себе память о совершенно другом. Например, как ваше зеркальце. Вы видите старинную вещь, а я... вижу в нём одиночество. Будто оно годами ждало, чтобы на него посмотрели не как на диковинку, а как на... дверь. Он не планировал говорить этого, слова вырвались сами, подогретые его видением и страхом. — Вот это ты загнул… — протянул бархатный голос в голове, явно удивленный его речью. Джисон уже и забыл, что этот несносный кот и так умеет. Он прикрыл глаза и сделал глубокий вдох. Тебя ещё не хватало... Но, видимо, его слова попали прямо в цель, ведь Вольф замер, а его холодные глаза сузились. — Дверь? — он обернулся, снова взглянув на зеркальце. — Вы метафорист, господин Хан, или... В этот момент Джисон начал действовать. Пока взгляд Вольфа был отвлечён, он резко, но бесшумно наклонился, делая вид, что поправляет шнурок на ботинке. Его рука скользнула в карман пиджака, где лежали гульдены от мясника. Но вытащил он не деньги, а маленький острый мастихин, который почему-то всегда носил с собой. Пряча его в ладони, он резко дёрнул, и тонкий ремешок его сумки лопнул. Эскизы рассыпались по полу. — Чёрт! Простите! — воскликнул он, бросаясь на колени. Вольф, раздражённо цокнув, отвлёкся от зеркала. — Не беспокойтесь, слуга... Но Джисон уже собирал бумаги, двигаясь по кабинету хаотично, то под стол, то к стене. Его сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Одной рукой он сгрёб эскизы, другой, не глядя, потянулся к нише. Его пальцы нашли ледяную оправу. Одно движение, и зеркальце исчезло в глубине широкого рукава его пиджака, который он для этого и не застёгивал. Он поднялся на ноги, красный от ложного смущения, прижимая бесполезные эскизы к груди. — Глупая случайность... Тысяча извинений, господин Вольф. Тот смотрел на него с лёгким недоумением и нарастающим подозрением. Его взгляд скользнул к нише и задержался. Пустое место было очень хорошо заметно. Наступила тишина, густая, как смола. Джисон почувствовал, как холодок зеркальца прижимается к его запястью, а в голове раздаётся тихий торжествующий смешок. Он сделал шаг назад к двери. — Кажется, я отнял у вас слишком много времени, — хрипло сказал он. — Благодарю за... беседу. Он не стал ждать ответ, просто развернулся и вышел из кабинета, проходя мимо ошарашенного слуги и выскакивая на улицу. Только отбежав подальше на два квартала и свернув в темную арку, он прислонился к холодной стене, задыхаясь. Из рукава в его дрожащую ладонь соскользнуло зеркальце. Оно жгло кожу холодом. И тут в голове ясно и отчетливо прозвучал голос, полный неподдельного восторга: — Молодец, напарник. Дверь приоткрыта. Теперь неси меня домой. Джисон сунул зеркальце в самый глубокий карман, туда, где до этого лежали деньги за портрет. Он обокрал человека, но единственное, что почувствовал, кроме всепоглощающего страха, это облегчение.  Видимо, обратной дороги уже нет.

***

Мастерская встретила его напряжённым ожиданием, витавшим в воздухе, как статический заряд перед грозой. Свет с улицы уже угасал, окрашивая комнату в сумерки. Большое зеркало в углу, всё ещё прикрытое тряпкой, казалось, по-настоящему дышало. Тень под холстом мерцала ровным фиолетовым свечением. Джисон запер дверь на ключ и прислонился к ней спиной. Его трясло. Головная боль нарастала волнами, сжимая виски, а мир вокруг плыл, накладываясь сам на себя. Реальные очертания мебели двоились призрачными, искажёнными копиями. От запаха краски и пыли затошнило. Он подошёл к зеркалу и сдёрнул полотно. Посреди отражения, буквально в сантиметре от стекла, сидел кот. Его лиловые глаза горели в полумраке как два зажженных уголька. — Ну где же оно? — прозвучал нетерпеливый голос. — Дай сюда! Джисон, не говоря ни слова, вытащил из кармана зеркальце. В его руке оно вспыхнуло короткой ослепительной вспышкой, от которой он зажмурился. Когда он открыл глаза, отражение уже протягивало сквозь стекло короткую лапу. Жест был настолько ясным, что он инстинктивно поднёс зеркальце к поверхности большого зеркала. И тогда случилось нечто. Зеркальце не коснулось стекла. Оно, будто железо к магниту, притянулось к нему и утонуло в отражении. Его оправа из чёрного дерева смягчилась, потекла как воск, и вплавилась в резьбу большого зеркала, став её частью в виде темного причудливого узора. Само стеклышко исчезло, растворившись в поверхности, но на том месте, где оно слилось, отражение стало глубже и объёмнее. Казалось, за ним открывалась не комната, а целый коридор. Кот в отражении выгнул спину и потянулся, как после долгого сна. Его очертания стали слегка чётче, полосы на туловище сверкнули, а голос в голове Джисона прозвучал громче и яснее, почти без эха. — Ах... да. Вот так. Ещё один крошечный кусочек себя на месте, — он облизнулся, взмыл в воздух и прокрутился на месте. В глазах засветилось странное удовлетворение. — Спасибо, партнер. Ты оказался смышлёнее, чем я думал. Парень не ответил. Головная боль уже достигла апогея. Он сжал голову руками, с трудом удерживая равновесие. — Выключи... это, — прохрипел он. — Выключи эту штуку. Я больше не могу. — Точно. Побочный эффект, — прозвучало без тени сочувствия. — Это привыкание к чужому восприятию. Пройдёт через несколько часов, ну, или дней. Уж не знаю, как это у вас, людей, работает. Джисон рухнул на ближайший стул, стиснув зубы, чтобы не застонать от боли. Мир вокруг искривился и поплыл цветными пятнами. — Зачем тебе это? — выдохнул он, глядя на свои дрожащие руки. — Что ты такое, что тебя можно... разобрать? В отражении существо опустилось и прилегло, свернувшись калачиком, но его взгляд не отрывался от Джисона. — Я и сам до определенного момента не знал, что меня можно вот так... разобрать, как ты выразился. А что я такое... — он сделал паузу. — Мы называем себя либеро. Такие существа, как я, свободны в своей форме. Например, если бы я сейчас был в состоянии, я бы смог в точности повторить твою внешность и повадки. Ну, или любого, кого я видел в вашем мире, либо у себя дома. Парень нахмурился. — Как это возможно? — он склонил голову, осматривая раму зеркала. — И как это вообще происходит? — Может быть, мне тут тебе еще и лекцию по Зазеркалью устроить? А Зазеркалье это вообще что такое..? Джисон закатил глаза и замолчал, переваривая данную ему информацию. Боль понемногу отступала, оставляя после себя леденящую пустоту и жгучее любопытство. — А имя? — спросил он вдруг, подняв голову. — Утром ты говорил про имя. У тебя ведь оно есть? Настоящее. Глаза кота сузились, изучая человека напротив. — Внезапная любезность или профессиональный интерес? Хочешь знать, кого призываешь, когда просишь о помощи в краже? — Я хочу знать, с кем заключил сделку, — отрезал Джисон. — Не с котом и не с голосом в голове, а с кем-то, у кого есть имя. В зеркале воцарилась тишина. Затем существо медленно поднялось, и его облик на мгновение поплыл, сменившись тенью высокого, изящного существа с острыми чертами, прежде чем снова осесть в форму кота. — Ли Минхо, — произнёс он, растягивая рот в скалистой улыбке. — Моё имя Ли Минхо. Ли Минхо. Имя наконец-то обрело форму и превратило этого странного кота в личность. А ещё в очередную проблему. Джисон коротко кивнул. — Хорошо, Ли Минхо. Теперь я получил свой «аванс», а ты свой первый осколок. — Он поднялся, всё ещё пошатываясь. — Что дальше? Минхо снова лег, задрал лапу и начал вылизывать. — Дальше? Дальше ты идёшь спать. А я буду изучать свою новую комнату. Она стала чуть просторнее. И уже завтра мы подумаем о следующем осколке. Джисон даже не стал спрашивать. Он просто повернулся и побрёл к своей названной кровати в углу. Падая на жёсткий матрас, он чувствовал, как вещица, вплавленная в большое зеркало, тихо пульсирует в такт его сердцебиению.  И в последних мыслях перед тем, как боль и истощение поглотили его, мелькнуло почему-то не лицо Лии, а два фиолетовых глаза и имя, отдающееся эхом в черепе. Ли Минхо. До чего же странная херня постоянно происходит в его жизни.

***

Первее самого пробуждения пришла сверлящая боль прямо за глазными яблоками, как будто кто-то ввинчивал в череп раскалённые шурупы. Джисон застонал, не открывая глаз, и тут же ощутил тошнотворное головокружение, будто он лежал не на кровати, а на дне лодки, которую раскачивает на волнах. Он открыл глаза. Потолок мастерской плыл над ним, его уже знакомые трещины и пятна зыбились, как отражение в воде. Он зажмурился и сглотнул подступившую к горлу горечь. Это пройдёт. По крайней мере, должно пройти. Так сказал Минхо. Но даже сквозь сомкнутые веки он видел короткие и фиолетовые, как далекие молнии, вспышки. Джисон заставил себя сесть и быстро огляделся. Предметы в мастерской стояли на своих местах, но казались ненастоящими, как дешёвые театральные декорации. Краски на столе светились неестественно ярко, а тени под столом были густыми, почти жидкими, словно готовые излиться по всей мастерской. Видимо, его новое зрение не отключилось, а стало очередным фоновым шумом в его реальности. Замечательно. И тогда, сквозь боль, прорезалась ясная мысль о новом заказе. Бауэр ведь просил зайти сегодня. Вчера это было бы спасением. Это же гарантированные гульдены, шанс протянуть ещё неделю. Но сегодня мысль об этом вызвала у него приступ легкой паники. Лавка Бауэра была в двух шагах от особняка Вольфа. А если он уже хватился пропажи? А если слуга его запомнил? Может, он сейчас вообще спрашивает у мясника: «Не знаете ли Вы одного тощенького художника?». Джисон встал, ухватившись за спинку стула. Пальцы впились в дерево. Он представил, как заходит в лавку, и Бауэр, вместо того чтобы похлопать его по плечу, хватает за рукав и кричит: «Вот он! Вор!» А из глубины лавки выходит тот самый слуга с каменным лицом... Нет. Рисковать нельзя. Ни за какие гульдены. Он впервые сознательно отказывался от честной работы, денег и тонкой нити, связывающей его с нормальным миром. И от этого осознания стало ещё более тошно, а в горле встал едкий привкус пустоты и желчи. Он не ел с позавчерашнего утра, а до того лишь кусок чёрствого хлеба. Голод стал теперь не просто фоном, а осязаемым существом, скребущимся под рёбрами и плывущим цветными пятнами перед глазами. Слабость заставила его качнуться. Парень схватился за стол, отправив на пол пустую глиняную кружку. Та разбилась с сухим треском. Джисон поднял голову и встретился взглядом с зеркалом в углу. — Доброе утро! — прозвучало вдруг в голове. — Я чувствую твою... озабоченность. Земные сети запутали? — Отвали, — сухо пробормотал Джисон, потирая виски. Голос Минхо отозвался в черепе свежей волной боли. — Бедняжка. И голова трещит, и кружки бьются, и в животе урчит, если прислушаться. Прямо симфония нищеты. Как-то слишком много себе этот котяра позволяет. Может, стоило бы просто разбить вдребезги это зеркало, чтобы не наживать себе очередных проблем? Или хотя бы заткнуть уже этого Минхо какой-нибудь язвительной репликой. Но Джисон не ответил. Он лишь уставился на глиняные осколки, пытаясь собрать мысли воедино. — Так, для начала — дело. Для первого раза ты хорошо справился вчера. Поэтому сегодняшняя задача будет... посложнее. Парень молча ждал, глядя на свои дрожащие руки. Он уже не спрашивал «что» и «где», а просто ждал условия, не в силах спорить с существом. — Значит так... — в его глазах слабо блеснула фиолетовая искорка. — Заброшенный «Зеркальный грот», знаешь такой? Тебе нужно то, что от него осталось. Шар, что висел под куполом и ловил весь свет. Это его сердцевина. Он сейчас валяется в тёмном углу, под грузом воспоминаний и паутины. И он будет... сиять для тебя. Я сделаю так, что ты не пройдёшь мимо, даже если ослепнешь. Сиять? Это слово отозвалось в памяти вчерашней головной болью. — А ещё что там будет? — хрипло спросил Джисон. — Ещё один коллекционер? Какой-нибудь сторож? — О, там есть всё, что душе угодно! — почти пропел либеро, и Джисон заметил, как тот в отражении вертит лапой. — Это же архив под открытым небом. Все взгляды, улыбки и слёзы, что когда-либо ловили эти зеркала... они никуда не делись, а лишь притихли. Но стоит пошевелить... — он выдержал драматическую паузу. — И там возникнет... эхо, — наконец добавил Минхо. — Места, где скапливаются осколки, редко бывают пустыми. Они притягивают. Советую не смотреть слишком долго в одно отражение и не заговаривать с тенями. Это редко к добру. Предупреждение, поданное в такой театрально-небрежной манере, было в тысячу раз страшнее вчерашнего предостережения. — И зачем мне туда лезть? — прошептал Джисон. — Ради чего? — Ради твоей сестры, конечно. Сегодня, если ты принесёшь мне этот шар, к её койке подойдёт человек с чемоданчиком. В нём будет не морфий, а настоящее лекарство. И ей будет дан один день без боли, кашля и этого жуткого стеклянного блеска в глазах. Хочешь подарить ей такой день? Минхо бил точно в цель. Голод, страх, головная боль — всё померкло перед этим образом. Спокойно спящая Лиа. Лиа, способная искренне улыбнуться, не задыхаясь. — Я... — голос сорвался, он сглотнул. — Я сделаю это. — Вот и славно, — голос снова приобрел игривые нотки. — Тогда собирайся. И, кстати, по дороге рекомендую смотреть не только под ноги, но и по сторонам. Наши вчерашние дела могли кого-то заинтересовать. А в твоём положении лишние поклонники ни к чему. Джисон кивнул, уже натягивая пиджак. В кармане глухо звякнули последние медяки. Не на еду, а, возможно, на извозчика, если придётся бежать. Он взял со стола кусок засохшей корки, сунул в рот и стал жевать, почти не чувствуя вкуса. Охота снова началась. А позади, в бледном утреннем свете, осталась тёплая, пахнущая мясом и хлебом лавка, в которую он теперь не мог войти.

Парень вышел на улицу, и городской воздух ударил в лицо не свежестью, а густой смесью запахов кофе, угольного дыма и выпечки. Каждый аромат становился острым лезвием, вонзающимся в сознание. Запах горячих булочек из соседней пекарни заставил его желудок сжаться болезненной судорогой. Он закутался в пиджак поглубже и двинулся вперед, стараясь идти быстрее, но не бежать. «Смотри по сторонам». Предупреждение Минхо жгло изнутри. Первые несколько кварталов прошли в напряжённом ожидании. Каждый окрик уличного торговца, каждый стук копыт за спиной заставлял его вздрагивать. Он ловил отражения в витринах. Своё бледное осунувшееся лицо с тёмными кругами под глазами, а иногда, на долю секунды, в отражении рядом с ним появлялся лиловый отсвет, как будто кто-то невидимый шёл вплотную за ним. Он сворачивал в переулки, выбирая самые узкие и пустынные. Здесь его зрение играло с ним злые шутки. Глухие стены домов местами зыбились, как занавес, за которым что-то шевелилось. В лужах он видел не отражение неба, а мелькающие чужие образы, будто он идёт по улицам, где под ногами у него текут реки чужих воспоминаний. И вот, когда он уже вышел на набережную, чтобы пересечь канал по дальнему мосту, он увидел человека, стоящего у фонаря, на противоположном берегу. Лица не разглядеть, но силуэт был знаком. Такая же прямая, неестественно правильная осанка. Слуга Вольфа. Лёд сковал кровь. Джисон замедлил шаг, стараясь слиться с прохожими. Он видел, как тот человек медленно поворачивал голову, сканируя толпу. Его взгляд скользнул по мосту и на секунду, показалось ему, остановился на Джисоне. Парень резко отвернулся, притворившись, что поправляет шнурок на ботинке. Сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот вырвется из груди. Твою мать, он точно меня узнал. Когда он снова осмелился взглянуть, человек у фонаря куда-то исчез. Но исчезновение было не менее пугающим, чем его присутствие. Он мог быть где угодно. Острая паника поднялась к горлу. Джисон сорвался с места и побежал прочь от моста, глубже в лабиринт рабочих кварталов, петляя и сворачивая за углы, пока в лёгких не стало жечь от нехватки воздуха. В висках застучала новая, свинцовая волна боли. Он остановился, прислонившись к холодной кирпичной стене какого-то склада, и стоял, тяжело дыша. Вокруг была лишь грязная улица, пара безразличных куч мусора и ни одной души. Казалось, он оторвался. Но в его искажённом зрении на стене перед ним на мгновение проступили и тут же растаяли две тонкие параллельные линии — след, похожий на царапины от когтей. Они светились тусклым светом и вели дальше, в сторону парка. Джисон выпрямился и сжал кулаки. Все это лишь ради лекарства для Лии. Эта мысль, как ледяное жало, пронзила панику, вернув ему решимость. Парк встретил его неестественной тишиной. Шум города сюда почти не долетал, заглушённый густой листвой и ощущением заброшенности, перешедшей в нечто иное. Дорожки зарастали травой, а статуи в нишах были покрыты толстым слоем мха и птичьего помёта. «Зеркальный грот» был скорее полуразрушенной каменной беседкой, встроенной в искусственный холм. Когда-то её своды и стены, должно быть, были сплошь покрыты зеркалами, создавая иллюзию бесконечного лабиринта. Теперь же остались лишь ржавые крепления да осколки стекла, поблёскивающие в траве, словно слёзы. Джисон замедлил шаг у входа. Чёрный провал в холме словно дышал на него запахом сырой земли и плесени. Его зрение здесь взбесилось. Вся постройка была окутана слабым пульсирующим фиолетовым маревом, как раскалённый металл. А из глубины отчётливо бил столб холодного сияния. Видимо, тот самый шар. Свет пробивался сквозь разбитый купол и дыры в стенах, падая пыльными столбами. В этих столбах кружились миллиарды пылинок, и каждая, в его искажённом восприятии, была крошечным мерцающим зеркальцем, отражающим обрывки воспоминаний. Сначала ему послышался шёпот, похожий на шелест шёлковых юбок по каменному полу. Затем заиграл обрывок мелодии старинного вальса, доносившийся словно из-под земли. Звуки накладывались друг на друга, создавая какофонию призрачного бала. — Не обращай внимания, — приглушенно прозвучал в голове голос Минхо. — Это просто фон. Ищи сияние. Джисон кивнул, будто либеро мог его видеть, и, стараясь дышать ровно, двинулся вперёд, к столбу сияния в центре грота. Под ногами хрустели осколки. Его собственная тень, отбрасываемая светом из дыры в куполе, плясала на стенах. Он дошёл до середины. Здесь, под самым куполом, на груде обломков штукатурки и битого кирпича, лежал тот самый шар. Он был размером с человеческую голову, когда-то зеркальный, а теперь потускневший и покрытый трещинами. Но изнутри лился ровный холодный свет, как от фонаря. Это и было то самое «сияние», о котором говорил ему Минхо. Джисон наклонился, чтобы взять его. И в этот момент шёпоты вокруг стихли. Воцарилась абсолютная тишина. Даже звук его собственного дыхания казался грубым вторжением в чужое пространство. И вдруг из темноты напротив него, из-за груды мусора, вышла тень, бледная и расплывчатая, как образ в старом потускневшем зеркале. Но в нём угадывались его собственные черты. Только глаза у этого отражения были пустыми, как два тёмных пятна, а на губах играла широкая неестественная улыбка. «Отражение» подняло руку в точности как Джисон, и застыло над шаром. Но его пальцы не потянулись к металлу. Они указали на него. И из десятка других осколков, валяющихся вокруг, из каждой трещины в стене, поднялись такие же бледные скалящиеся твари. Они окружали его, беззвучно шевеля губами, повторяя его каждое мелкое движение с жуткой, запаздывающей на долю секунды точностью. — Не смотри им в глаза, — едва слышно прошипел голос Минхо, теперь полный тревоги. — Они жаждут твоего внимания. Хватай шар и уходи. Сейчас же. Но было уже поздно. Пустое отражение перед ним раскрыло широкую пасть, и из его горла тихо, на самой грани слышимости, полился голос Минхо. Тот же бархатный тембр, те же интонации, но слова были чужими, липкими, как паутина: — Останься здесь... с нами... Здесь нет страха... нет боли... Лиа уже не страдает... она счастлива... ты тоже можешь быть счастлив... Шепот разлился по сознанию, обволакивая мысли, и ударил по самому больному. Это лишь ложь, вывернутая наизнанку, сладкий яд. Джисон почувствовал, как воля вытекает из него, а ноги становятся ватными. Рука, протянутая к шару, задрожала и опустилась. Эхо нашло его слабое место и ударило. Слова-паутины обволакивали его, тянули ко дну. Лиа счастлива... нет боли... Внутри всё так и рвалось поверить. Это ведь было бы так легко. Нужно сдаться. Остаться здесь. Но из самой глубины памяти, сквозь сладкий яд лжи, пробился настоящий образ, болезненный, живой. Её пальцы, сжимающие руку во время приступа кашля так, что кости хрустели. Звук этого надрывистого кашля, разрывающего тишину ночи. И её глаза в такие моменты, полные немого ужаса и вопроса, на который у него никогда не было ответа. Ложь! — мысль вырвалась из него как крик, но в реальности он лишь сдавленно хрипнул. Ложное отражение перед ним дёрнулось, улыбка на миг сползла, обнажив пустоту внутри. Эхо дало сбой, столкнувшись с грубой, неприкрашенной правдой страдания, которую оно не могло имитировать. Этого мига хватило. Джисон, движимый инстинктом выживания и яростью от попытки украсть у него даже память о сестре, рванул вперёд. Он вцепился в ледяной шар, обхватив его обеими руками и вырывая из груды мусора. Вокруг него взметнулся вихрь шипящего шепота. Бледные отражения задвигались, потянулись к нему, их пустые глазницы расширились. Но он не смотрел. Лишь резко развернулся, побежал, спотыкаясь о битые кирпичи, и выскочил из грота на слепящий дневной свет. Он бежал, не оглядываясь и прижимая к груди холодный шар, пока парк не остался далеко позади. Только оказавшись в глухом переулке, он замедлился, прислонился к стене, и его начало трясти мелкой неконтролируемой дрожью, в которой смешались остатки ужаса, адреналин и бешеная злость. — Ты... — он выдохнул, обращаясь к пустоте и зная, что его услышат. — Ты сказал «эхо»! Ты не сказал, что оно будет... лезть мне в голову! Что оно будет врать про неё! Голос Минхо в ответ прозвучал тихо и спокойно. — Эхо питается тем, что находит. Ты принёс с собой много боли. Оно просто... использовало материал. — Использовало?! — Джисон чуть не вскрикнул, сжимая шар так, что пальцы занемели. — Ты послал меня туда, зная об этом! — Я послал тебя туда, потому что там было то, что мне нужно, — ответил либеро, тоже начиная закипать. — Ты это добыл. И твоя сестра завтра получит свой день покоя. Такова была наша сделка. Ты хотел, чтобы я приукрашивал условия сладкими словами? Теперь ты знаешь, на что это похоже. Джисон просто стоял, дыша рваными глотками и чувствуя, как гнев сменяется опустошающим пониманием. Да. Такова была сделка. Он сам на неё согласился. Он больше не спорил, просто пошёл обратно домой. Шар он засунул в пустой холщовый мешок, валявшийся в углу переулка, чтобы не привлекать внимания. На обратном пути он прошёл мимо дешёвой закусочной. Запах жареного картофеля и лука остановил его как вкопанного. Голод, заглушённый страхом, вернулся с новой силой. Он зашёл внутрь, потратил почти последние медяки на тарелку дымящегося тушёного мяса с хлебом и чашку горького чая. Он ел, не ощущая вкуса, просто заставляя тёплую грубую пищу наполнять пустоту внутри, доказывая себе, что он ещё жив и остается человеком, а не просто инструментом в чьих-то зеркальных играх. С сумкой, где лежал шар, и приятной тяжестью еды в желудке он вернулся в мастерскую, запер дверь и бросил мешок на пол перед зеркалом. — На. Твой «познавательный» сувенир. Сквозь отражение вытянулась полупрозрачная лапа, и мешок будто поплыл по полу, прилипая к поверхности зеркала. Начался тот же процесс. Материал мешка истончился, а шар стал вплавляться в раму рядом с первым осколком. Свет в зеркале стал ярче, глубже. В нём теперь угадывался не просто угол комнаты, а нечто вроде арки, ведущей в темноту. Джисон даже не смотрел на это. Он отодвинул стул, сел спиной к зеркалу, достал из кармана оставшийся кусок хлеба и принялся есть, глядя в окно. За его спиной тихо шипел и переливался свет, завершая магический акт присвоения. Парень чувствовал на спине тяжёлый, изучающий взгляд. И пока он жевал последний кусок хлеба в тишине мастерской, нарушаемой лишь тихим гулом магии, в голове томилось лишь ожидание момента, когда следующее условие их сделки будет озвучено. Джисон доел, отпил из кувшина тёплой воды, стирая с губ крошки. За спиной давно стихли шипение и световые переливы. Он ждал едкой ремарки, нового задания или хоть какого-нибудь комментария. Но ничего. Кот молчал, видимо, даже не планируя озвучивать свои мысли, пока Джисон на него не посмотрит. Молчание длилось слишком долго. Сердце Джисона ёкнуло. Что-то не так. Он медленно, преодолевая внезапно нахлынувшее предчувствие, обернулся и застыл на мгновение, пристав со стула. На переднем плане, в сантиметре от стекла, стоял не кот и даже не подобие кота, а высокое и невероятно грациозное существо. Его очертания слегка дрожат и расплываются, как мираж в жару, и, кажется, он больше состоит из тени, чем из плоти. Но детали проступают. Одет он в нечто вроде длинного свободного халата, покрытого сложными мерцающими серебром узорами, напоминающими то ли иероглифы, то ли сплетения корней. Из-под широких рукавов виднеются длинные тонкие пальцы. Лицо острое, с высокими скулами и пухлыми губами. Короткие волосы, уложенные в безупречно ровный пробор, отливают глубоким фиолетом, почти чёрным в тенях, но вспыхивающим лиловым там, где падает свет. А глаза... огромные, миндалевидные, светились изнутри уже знакомым ему светом, но теперь в нем проглядывалась бездна оттенков. От нежно-сиреневого до почти черного. Они в упор смотрели прямо на Джисона и даже, кажется, были наполнены признательностью? А Джисон просто перестал дышать. Его разум, уже измотанный до предела, отказался обрабатывать эту информацию. Хотелось думать, что это галлюцинация и следствие усталости, голода и стресса. Но он знал, что это не так. Слишком уж живым и ярким кажется образ либеро. — Минхо? Существо в зеркале медленно склонило голову. — Ты... видишь, — с каплей удивления прозвучало в голове. — Это не совсем то, что я планировал показать. Но два ключика в замке... меняют дверь. Джисон сделал шаг назад, наткнулся на стул. — Ты... это твой настоящий облик? Тень печальной ухмылки тронула пухлые губы Минхо. — Приближение к нему. Быть запертым в одной форме — это пытка для нашего рода, даже если чеширский кот — моя истинная среда. Но ты вернул мне возможность приблизиться к себе, хоть и пока лишь наполовину. Я всё ещё тень. Но уже не просто отражение чьей-то фантазии о говорящем звере. Он коротко усмехнулся, а Джисон молчал, впитывая его слова. Страх начал отступать, сменяясь любопытством. — Следующий артефакт... последний? — наконец спросил он. Глаза либеро вспыхнули ярче. — Да. Третий осколок. Он замкнёт цепь. Но его не украдёшь из кабинета коллекционера. Он под сильной защитой. И не человеческой. Лёд снова сковал внутренности Джисона. — Где? Минхо поднял руку и провёл пальцем по воздуху перед собой. В отражении за его спиной, в той самой тёмной арке, проступило новое изображение — высокие и мрачные железные ворота, за которыми угадывались очертания чего-то огромного — то ли фабрики, то ли особняка. — Старая лечебница «Серая обитель» на окраине. Её закрыли десятилетия назад. Но кое-кто... или кое-что осталось стеречь то, что там забыли. В том числе и зеркало в кабинете главного врача. Теперь оно — последний ключ. Он плавно опустил руку и снова посмотрел на Джисона. — Сегодня твоя сестра получит своё лекарство. А позже, вечером мы идём туда как партнёры. Потому что в одиночку ни ты, ни даже я в этом облике, не справимся с тем, что там нас ждёт. Слова повисли в воздухе. Джисон глядел на это высокое полупризрачное существо в зеркале и меняющиеся фиолетовые глаза. Он медленно кивнул. — Сегодня вечером. Минхо едва заметно кивнул в ответ сам, и его силуэт начал медленно растворяться, снова уходя в глубину зеркала и оставляя после себя лишь слабое свечение и чувство, что в комнате стало на одного призрака меньше, но на одну реальную угрозу больше.

***

Госпиталь пах лекарствами, стерильностью и тихим, затаённым страхом, въевшимся в стены. Но сегодня, когда Джисон шёл по его коридорам, этот запах казался ему чуть менее горьким. Он нёс в руках небольшую коробку, внутри которой лежали яблоки и тонкая книжка стихов, которую он отыскал на том же блошином рынке ранее. Пустяки. Но обычно он не мог позволить себе даже этого. Лиа, как обычно, лежала на подушках в своей палате, её приоткрытые глаза были сфокусированы на чем-то. Возможно, на пылинках, танцующих в луче света из окна. Заметив его, она повернула голову и ярко улыбнулась. — Привет, Джисон, — её голос был слабым, но ясным и без хрипа. Он сел, разместив коробку на тумбочке. Рука сама потянулась к бледным пальцам, сжимающим простынь, и сжала их. Сухие губы коснулись тыльной стороны ладони. — Как ты? — Чуть лучше, — ответила она и прикрыла глаза, словно прислушиваясь к чему-то внутри. — Как будто... буря утихла, осталась только лёгкая рябь. Доктор заходил утром, сказал, что воспаление пошло на спад в первый раз за долгое время. Слова повисли между ними. Чудо. Малозначительное, но чудо. Жаль только, что купленное ценой кражи и лжи. — Он прописал новое лекарство, — продолжила Лиа, раскрыв глаза. — Очень дорогое. Сказал, что какой-то благотворительный фонд покрывает расходы на пробный курс. Джисон сглотнул ком в горле. Он прекрасно знал имя этого «благотворителя». — Это... это хорошо, — выдавил он. — Ты знаешь, откуда это пошло, да? — спросила она прямо, без предисловий. Он мог бы солгать, но её взгляд, чистый и острый, резал без ножа и не оставлял места фальши. — Да, — тихо признался он. — Знаю. — Это опасно? — не унималась Лиа. — Всё, что имеет такую цену, опасно. Она кивнула, как будто получила ожидаемый ответ, и её пальцы потянулись к книге в коробке. — Тогда будь осторожен, пожалуйста, — она взяла книгу и прижала к груди. — Я буду читать и ждать тебя. Возвращайся. Выйдя из палаты, он почти столкнулся с тем самым врачом с тростью. Тот изучал какой-то документ, но, увидев Джисона, отложил его в сторону. — Господин Хан. Неожиданное улучшение у вашей сестры. — Да, — коротко ответил Джисон, пытаясь пройти мимо. — Странное совпадение, — продолжил доктор, блокируя ему путь. — Вчера вечером я получил письмо от... весьма влиятельного мецената. С просьбой и средствами на экспериментальный протокол лечения для одной конкретной пациентки. Имя мецената зашифровано, но печать старинная. И не австрийская. Джисон почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Он встретился взглядом с врачом. — Я ничего не знаю о печатях, — пробормотал он, пожав плечами. — Разумеется, — кивнул доктор. — Я просто делюсь своими наблюдениями. Медицина — сложная наука, и иногда её двигают вперёд силы, которым не место в лабораториях. Ваша сестра получила шанс. Как врач, я сделаю всё, что в моих силах. А вы... будьте осторожнее с теми, кто платит Вам такой монетой. Он кивнул в ответ на свои собственные слова и продолжил свой путь, оставив Джисона стоять в коридоре, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. Его разрывало на части. Одновременно смешались благодарность за шанс для Лии и жгучая ненависть к игре, в которую его втянули.

***

Дорога на окраину города казалась путешествием в иную реальность. Каменные здания центра сменились низкими, покосившимися домишками, а затем и вовсе уступили место пустырям и мрачным силуэтам заброшенных фабрик. Джисон шёл быстро, почти бежал, подгоняемый внутренним чувством тревоги. Его новое зрение, притупившееся за день, снова оживало. Мир окраины был пронизан серыми и больными, призрачными нитями. Где-то впереди, как чёрная дыра, поглощающая все эти лучи, маячила цель. — Ты молчишь, — прозвучало в голове. — Думаешь о сестре? — Думаю о том, как скоро все это закончится, — отрезал Джисон, переступая через груду битого кирпича. — Закончится, — повторил за ним либеро. — После сегодняшней ночи наши дороги разойдутся. Я выполню своё обещание до конца. Болезнь отступит от Лии окончательно, ты получишь свою свободу от долгов. А я... вернусь домой.  Слова падали в душу Джисона, как камни в пустой колодец, почему-то вызывая не облегчение, а нарастающую пустоту. Свобода и здоровье Лии — всё, о чём он молился последние два года. А цена этому — всего лишь несколько краж и ночь в заброшенной лечебнице. Невероятно низкая, но почему же у него так сжимается горло? Может потому, что эта «свобода» означала возвращение. Возвращение к портретам сыновей мясников, к одиночеству в мастерской, где единственным напоминанием о всём этом безумии будет пустой угол, в котором стояло зеркало. Или потому, что Ли Минхо, это насмешливое, опасное существо, станет просто воспоминанием. Мифом. Исчезнет в своём мире, оставив после себя лишь ощущение, что самая яркая и сумасшедшая часть жизни Джисона была галлюцинацией, сном наяву. А может это и к лучшему? Но с каждым шагом в нём нарастала буря из невысказанных эмоций. Ярость на себя, на свою слабость, на необходимость этого выбора. Страх перед пустотой, что ждёт его после. Невероятная благодарность к существу в зеркале, которое, пусть и из своих интересов, но дало ему почувствовать себя живым, значимым, способным на что-то большее, чем просто подмалёвки и ложь. И под всем этим гнетом растекался тёмный ручей зависти. Минхо уходил в свой мир «чудес». А он оставался здесь, в Вене. Со всей её грязью, болезнями и вечно улыбающимися, надоедливыми сыновьями мясников. — Ты ненавидишь меня сейчас? — внезапно и удивленно спросил Минхо. — Ненавижу эту сделку, — честно выдохнул Джисон. — Ненавижу, что ты сделал меня...  — Вором? Соучастником? — уточнил голос беззлобно. — Живым, — хрипло поправил Джисон. — Ты открыл что-то новое, хоть я и до сих пор думаю, что сошел с ума. А теперь ты забираешь это обратно, оставляя дыру. На миг в его сознании воцарилась тишина. — Дыры... они тебе нужны, Джисон, чтобы через них мог проходить свет. Ты думаешь, твоя жизнь закончится с моим уходом? Мы ведь «знакомы» всего два дня. Настоящая жизнь без страха за Лию только начнётся. Ты сможешь писать свои «правдивые» картины. И, кто знает, может, мир будет готов их увидеть. Это было сладкой и утешительной ложью, Джисон чувствовал это кожей. Его «правдивые» картины останутся криком в пустоту, а он сам — сломанным механизмом, который повидал теперь слишком много, чтобы довольствоваться малым. Он так и не ответил. 

***

«Серая обитель» выросла перед ним из вечернего тумана. Массивное мрачное здание в стиле готики, с пустыми глазницами окон и обвалившейся частью крыши. Железные ворота, когда-то внушительные, теперь висели на одной петле, скрипя на ветру. За ними находился заросший бурьяном двор и чёрный провал главного входа. Его зрение взвыло. Вся постройка была окутана плотным маревом, как в «Зеркальном гроте». Но не фиолетовым, как магия Минхо, а грязно-серым с отпечатками тускло-красного, словно запёкшаяся кровь. — Здесь, — тихо сказал Минхо. — Кабинет главного врача, второй этаж, восточное крыло. Зеркало встроено в стену. Его не унести. Нужно будет... выломать. Джисон кивнул, сжав в сумке фонарь и небольшой ломик, который он захватил с собой перед выходом из мастерской. Он переступил через низкую ограду и шагнул на территорию обители. Трава хрустела под ногами, цепляясь за подошву. Воздух внутри двора был мёртвым, беззвучным. Видимо, даже ветер не смел заходить сюда. Он поднял взгляд на чёрный провал двери. Оттуда повеяло холодом, пахнущим формалином и тишиной. Враждебной тишиной, которая только и ждала, что его поглотить. — Эй, партнёр, — вдруг позвал либеро. — Что бы там ни было, мы выходим вместе. Обещаю. Джисон снова ничего не ответил. Он глубоко вдохнул, зажёг фонарь и шагнул внутрь. Ледяная тишина обступила его как вата и заставила собственное сердцебиение отдаваться в ушах оглушительным грохотом. Свет фонаря дрожал, выхватывая из сумрака облупившуюся штукатурку, обвалившиеся плакаты с нечитаемыми предписаниями и ржавые койки с торчащими пружинами. Парень шёл по центральному коридору, и каждый его шаг гулко отражался в каменном здании. Его зрение здесь кричало, отдаваясь пульсацией в висках. Стены были изувечены полосами грязно-серого и жёлтого цвета. Иногда в этих полосах виднелись искажённые силуэты, застывшие в немом крике и тянущие к нему измождённые руки. — Не смотри на них, — прошипел голос Минхо, лишённый всякой игры. — Это отпечатки здешней боли. Они тебя не тронут, если не дашь им внимания. Джисон сглотнул, устремив взгляд на конус света перед своими ногами. Но отвести взгляд было невозможно. Тени повторяли его движения, отставая лишь на секунду, как в кривом зеркале, и их лица, точь-в-точь его собственное, но искажённое ужасом и безумием, ухмылялись ему. Он подошёл к лестнице. Чугунные перила обожгли ладони холодом, а ступени заскрипели под ногами, будто под ними что-то шевелилось. На второй этаж, казалось, вела не просто лестница, а воронка, затягивающая в ещё более густой мрак. — Восточное крыло, — напомнил Минхо. — Будь готов. Страж не эхо. Он привязан к зеркалу, как я привязан к своему. Только его тюрьма — это вся обитель. И он её хозяин. — Чем он здесь занимается?  — Судя по всему, охраняет покой мёртвых душ, — прозвучало глухо. — И наказывает тех, кто его нарушает. Второй этаж оказался царством разрушения. Двери сорваны с петель, потолок во многих местах обвалился, открывая обзор на клочья гнилой кровли. Здесь валялись ошмётки медицинских халатов, пустые склянки, сломанные инструменты. И все ещё стояла тишина. Такая густая, что начинала давить на барабанные перепонки. Он свернул в восточный коридор. Фонарь осветил массивную дубовую дверь с чёрной потускневшей табличкой: «Доктор И. Фолькмар». Перед дверью, на полу, сидели две тени, более плотные и четкие. Две девочки в одинаковых серых платьицах с бледными, как бумага, лицами и огромными тёмными глазами. Они сидели и, обняв тонкими ручками колени, качались из стороны в сторону в абсолютной синхронности. Их губы шевелились, но звука не было. По спине пробежали мурашки. До чего жуткая картина. — Только не смотри им в глаза, — резко предупредил голос. — Это ключницы. Они пропустят, если не увидят в тебе угрозы. — Что мне сделать? — прошептал Джисон, замирая. — Покажи им свою боль. И что это значит? Он сделал шаг вперёд, но девочки не отреагировали. Они продолжали качаться, их беззвучный шепот становился навязчивее. Джисон попытался пройти между ними, и тогда они подняли головы. Их глаза оказались пустыми, как две черные дыры, и из них на Джисона хлынул леденящий холод отчаяния. Он почувствовал, как его захлестнула невыносимая боль. Страх за Лию, унижения за нищету, горечь предательства своего искусства. Все поднялось из глубин, наливаясь тяжестью в горле. Он не смог сдержать сдавленный стон, хватаясь за горло. Одна из девочек медленно протянула руку. Она не коснулась, лишь указала на его грудь, где билось сердце, полное той самой боли. Их губы на миг сложились в нечто, отдалённо напоминающее улыбку. Потом они синхронно опустили головы на колени и снова замерли, будто выключились. Дверь перед ним тихо, без скрипа, отворилась сама собой. Он шагнул в просторный кабинет. Пыльные лучи слабого вечернего света пробивались сквозь щели окна, забитого досками, создавая в воздухе медленно кружащиеся столбы света. Вся мебель была покрыта толстым слоем пыли и паутины, а на противоположной стене, между двумя пустыми книжными шкафами, виднелось зеркало. Оно оказалось встроено в саму стену, от пола до потолка, в тяжёлой, мрачной каменной раме, украшенной фигурами скорбящих ангелов и медицинских символов — змей, обвивающих чаши. Его поверхность была матовой, молочно-серой, как замерзшее озеро. И от неё исходило то самое притяжение — магнитная, леденящая пустота, которая и привела его сюда. Зрение показывало его как чёрную дыру, окружённую короной яростного багрового свечения. — Вот оно, — выдохнул Минхо. — Моё начало и мой конец. Джисон сделал шаг вперёд. Пыль на полу взметнулась облаком, и в этот момент молочная поверхность зеркала дрогнула. Из глубины, будто со дна колодца, поднялась фигура. Сначала лишь тень, но затем она начала набирать плотность. Это был человек в длинном халате. Его лицо скрылось за хирургической маской и тенью от козырька старомодной фуражки. В руках он держал не инструмент, а нечто вроде длинного тонкого зонда, который мерцал тусклым металлическим блеском. Он вышел из зеркала, не нарушив его поверхности, и материализовался перед ним, заполняя собой пространство кабинета запахом крови. А вот и страж. Он поднял голову, и Джисон увидел его глаза через прорезь в маске. Их даже сложно было назвать глазами. На его лице горели две крошечные точки синеватого оттенка, словно звёзды в темной пустоте. — Он видит не тебя, — прошептал дрожащим голосом либеро. — Он видит нарушителя и страх. Он будет их... вырезать. — Чего?! — вскрикнул Джисон. Страж двинулся прямо на него. Он не спешил, знал, что жертве некуда бежать. Животная паника вцепилась Джисону в горло. Он отпрыгнул назад и наткнулся на край стола. Его рука судорожно сжала ломик. Железо против призрака? Безумие. Зонд в руке Стража взметнулся, пронзив воздух с шипением. Джисон инстинктивно отклонился, и кончик инструмента вонзился в деревянную столешницу позади него с сухим хрустом. Там, где он коснулся, дерево не раскололось, а покрылось инеем и почернело, будто сгнило за одну секунду. — Он атакует память, — в панике завопил Минхо в его сознании. — не дай ему коснуться! Второй удар был направлен прямо в грудь. Джисон отбил его ломиком. При столкновении раздался не металлический лязг, а оглушительный, леденящий душу визг, как будто по стеклу скребли десятки острых когтей. Волна тошноты и головной боли накатила на него, а в глазах вспыхнули обрывки чужих воспоминаний. Он отшатнулся, потеряв равновесие. Страж наступал, а его зонд описывал в воздухе сложные, гипнотические фигуры. Каждый взмах тянул за собой шлейф отчаяния. Боль. Он питается болью, — мелькнуло у него в голове.  А у него этой боли целый вагон. И тогда Джисон перестал отступать. Вместо этого он, стиснув зубы, направил на призрака всю свою ярость. Не просто страх за себя, а всю эту клокочущую, черную ярость, что копилась годами. Ярость на болезнь, отнимающую сестру, на богачей, покупающих его душу за гроши, на этот проклятый мир. На Минхо и себя самого. — Хочешь боли? — прохрипел он, делая шаг навстречу. — Получай. Страж замедлился. Глаза-точки вспыхнули ярче и замигали. Казалось, он подавился, и его бесшумное движение прервалось. Марево вокруг него заколебалось. — Молодец, Джисон! — не отступал Минхо. — Он не ожидал этого, продолжай! Джисон рванул вперёд, теперь наступал уже он. Он замахнулся ломом, но целью уже был не призрак, а зеркало за его спиной. Он понял: чтобы победить стражa, нужно уничтожить то, что его держит. Страж, оправившись, бросился ему наперерез. Зонд взвился, целясь в голову. Джисон пригнулся, почувствовал ледяное дуновение у самого виска, и со всей силы всадил лом в каменную раму зеркала, рядом со стеклом. Раздался оглушительный треск камня. От рамы откололся кусок, а молочная поверхность зеркала взволновалась, как вода от брошенного камня. По ней побежали трещины, из которых хлынул ослепительный, отдающий фиолетом свет. Страж издал протяжный вой, полный такой нескрываемой боли, что у Джисона стыла кровь. Призрак схватился за голову, а его форма начала расплываться, терять очертания. — Выламывай его, скорее! — снова закричал либеро. Джисон, не раздумывая, вонзил лом в треснувшую поверхность. Она не разбилась, но поддалась с жутким, хрустящим звуком. Он упёрся в стену и навалился всем телом. Мускулы на руках вздулись от напряжения, а в глазах потемнело. С зеркалом творилось нечто ужасное. Из трещин лился теперь не свет, а потоки густого, чёрного, как смола, дыма, смешанного с фиолетовыми всполохами. Вой стража превратился в бессильный затихающий шёпот. Стены кабинета затрещали, с потолка посыпалась штукатурка. С последним отчаянным рыком Джисон дёрнул лом на себя. И с грохотом, напоминающим падение колокола, центральная часть зеркала наконец выломилась из стены и рухнула ему в руки. Он едва удержал её, пошатнулся и рухнул на колени. В ту же секунду страж рассыпался в клубящийся пепельно-серый туман, который с душераздирающим воем втянуло обратно в разрушенное зеркало. Свет погас. Теперь в стене зияла чёрная дыра, из которой валил холодный, могильный воздух. А затем здание застонало. Глухой протяжный гул прошёл по всем этажам, сотрясая пол. Сверху посыпались камни, а балки заскрипели. — Беги! — в очередной раз завопил Минхо. — Оно рушится! Джисон, прижимая к груди тяжёлый осколок, вскочил на ноги и бросился к выходу. Он мчался по коридору, спотыкаясь о мусор, пока за его спиной с рёвом обрушивался потолок, погребая кабинет главного врача и то, что от него осталось. Он слетел с лестницы, перепрыгнул через упавшую балку и выскочил за дверь как раз в тот момент, когда восточное крыло «Серой обители» с оглушительным грохотом сложилось внутрь себя, подняв клубы пыли и щебня. Он стоял на заросшем дворе, задыхаясь и прижимая к груди последний «ключ». На руках образовались ссадины, одежда порвалась, но он был цел. Он выиграл. Но в ушах у него всё ещё стоял тот самый вой. Вой существа, чью многовековую службу он только что прекратил насильно. И он понимал, что вынес из этой обители не только осколок зеркала, но и странное чувство, что граница между спасителем и разрушителем тоньше, чем стекло. Обратный путь был похож на бред. Он шёл, пошатываясь, не чувствуя боли от ссадин и ушибов, и сжимал в окоченевших пальцах осколок. Внутри него что-то надломилось. Какая-то последняя перегородка, отделяющая его старую жизнь от новой. Он прошёл сквозь кошмар и выжил, но не ради денег, а ради обещания, данного какому-то зеркальному существу.  Кто он теперь такой? Он вломился внутрь мастерской, захлопнул дверь и прислонился к ней, тяжело дыша. В углу, где стояло зеркало, царила кромешная тьма, но из-под края полотна сочилось сияние. — Минхо, — хрипло позвал он. — Я... принёс. Он скинул с зеркала ткань и замер на месте. Отражения не было. В раме переливалось и кипело море различных цветов света. Формы рождались и увядали в нём с безумной скоростью: то силуэт кота, то очертания высокого существа, то просто абстрактные вихри. Зеркало низко гудело, и весь воздух в комнате вибрировал в такт этому гулу. Джисон, движимый инстинктом, подошёл и протянул свёрток с последним осколком. Не успел он поднести его к поверхности, как тряпка у подножья зеркала вспыхнула и обратилась в пепел в считанные секунды, а сам осколок вырвался из его рук и притянулся к раме. Процесс был мгновенным и ослепительным. Яркая вспышка заставила Джисона зажмуриться и отшатнуться. Когда свет угас, он услышал тихий, бархатный смех. Он открыл глаза. В зеркале стоял Ли Минхо. Тот же, кого он видел сегодня днём. Высокий, изящный, с острым лицом и светящимися глазами. Но теперь в нём не было теней и дрожания миражей. Он стал реальным и осязаемым. Каждая складка ткани, каждый волос и искра в его глазах дышали невероятной жизненной силой. Его облик был полностью закончен. И он смотрел прямо в комнату сквозь стекло. Затем он поднял руку и легко, будто раздвигая занавес, коснулся поверхности зеркала. Стекло не отразило его пальцы, а прогнулось, заколебалось, как поверхность воды, и расступилось перед ним. И Ли Минхо шагнул в мастерскую. Пол под его ногами не дрогнул, да и воздух не исказился. Он просто стоял там, в трёх шагах от Джисона, и медленно, с наслаждением, вдыхал воздух, полный запаха красок, пыли и человеческого пота. — Ах, — выдохнул он. — Тени, пыль, грязь. Это... восхитительно. Джисон стоял парализованный. Его разум отказался принимать происходящее. Существо из зеркала... здесь, в его мире. Из плоти, крови и, видимо, магии. Минхо обернулся к нему. На его губах заиграла та самая, уже знакомая широкая улыбка. — Ну что, Джисон, — протянул он, разводя руками, и повертелся кругом, демонстрируя себя. — Как тебе? Неплохо вышло, да? Спасибо за помощь. Без тебя я бы так и сидел, считая трещинки. Он сделал несколько лёгких шагов по комнате, погладил пальцами край мольберта, прикоснулся к тюбику с краской, поднёс палец к носу и сморщился. А Джисон всё ещё не мог вымолвить ни слова. Он видел, как свет уличного фонаря из окна падает на Минхо и отбрасывает от него на пол совершенно обыкновенную тень. Это окончательно добило его. — Ты... ты здесь, — прошептал он наконец. — О, да, я здесь, — радостно подтвердил Минхо, подходя ближе. Его горящие глаза с любопытством изучали лицо Джисона. — И знаешь что? Я наконец свободен, дорогой мой! Мой дом меня ждёт. Леса, где деревья отражают сны, города из света и тени... — он вздохнул с театральной тоской. — Соскучился, знаешь ли. По близким, по дому. Минхо обернулся к зеркалу. Оно снова стало обычным, отражающим комнату и их обоих. Но в его глубине теперь виднелся не тёмный угол, а слабый, мерцающий отсвет иного пространства. — Ну что ж, — сказал он, поворачиваясь к Джисону спиной и делая шаг к зеркалу. — Я пошел домой. Спасибо за гостеприимство и компанию. Было... интересно. Он медленно поднял руку, усмехаясь и собираясь коснуться стекла. — Стой.. — голос Джисона сорвался. — Ты просто уходишь? Минхо обернулся через плечо. На его лице сверкнула та самая, непроницаемо-игривая маска. — А что, нужно было попрощаться со слюнями и клятвами? Мы же не в романе. Сделка есть сделка. Я своё получил, — он пожал плечами и игриво ухмыльнулся. — Ты же как-нибудь... разберёшься тут с сестренкой без меня? И тут в Джисоне что-то взорвалось. Всё, что копилось неделями. Боль, унижение, страх, зависть, это невыносимое чувство безумия — все вырвалось наружу одним яростным рёвом. — Сам разберусь?! — он бросился вперёд, движимый чистейшим гневом. — Ты вообще соображаешь, что ты делаешь?! Хотелось не остановить его, а разорвать. Схватить эту изящную шею и хорошенько встряхнуть, чтобы с того посыпались все его маски и уловки, чтобы он наконец увидел, что оставляет после себя. Как он мог забыть об условиях их сделки? Его пальцы впились в ткань халата Минхо. Лицо либеро исказилось от неподдельного шока. Игры, насмешки — всё как маской сняло, остались лишь растерянность и паника. — Джисон, отпусти, ты не... Но тот уже не слышал. Он с силой рванул его на себя, и они, сплетаясь в нелепой схватке, покатились по полу прямо к зеркалу. Минхо, пытаясь вырваться, оттолкнулся рукой от рамы. И в этот миг завершённое, стабильное зеркало, только что служившее дверью, среагировало на всплеск энергии. Поверхность вдруг схлопнулась как пузырь. Стекло влилось внутрь целой лавиной фиолетового сияния, которое обрушилось на них, закрутило и поглотило внутрь. Джисон увидел, как глаза Минхо перед его лицом расширились от ужаса, а рот открылся в беззвучном крике. Он почувствовал, как пол уходит из-под ног, а вместо него возникает стремительное падение в бездну, полную бьющего в лицо ветра и ослепительных вспышек. Последнее, что он увидел, оглядываясь назад в исчезающую щель между мирами, это свою мастерскую. И тут же огромное зеркало в резной раме прямо на его глазах разлетелось вдребезги со звоном рвущейся реальности, рассыпавшись на тысячу осколков, опавших на пустующий пол. Портал захлопнулся.