Влюблен

Когда все приготовления заканчиваются, на улице уже темнеет. Все разъезжаются по домам. Они остаются дома втроем. Уилл после душа сразу спускается в подвал и говорит, что подождет Майка там. Нэнси расстилает диван в гостинной. Майк уверен, она и глаз не сомкнет. — Нэнси, слушай... — он искренне старается звучать спокойно, но голос предательски подрагивает. И кто угодно, но не Нэнси, мог бы пропустить это мимо ушей. Она застывает с подушкой без наволочки в руках и поднимает на него взгляд. Напряженный и обеспокоенный. — Что? Она звучит на удивление тихо и вовлеченно. Настолько, что Майк даже немного теряется. Не раздраженно, не агрессивно. Хотя только пару секунд назад наорала на Мюррея за то, что он доставал её с неуместными разговорами. Но она всё равно откладывает подушку куда-то в сторону и складывает руки на груди, давая понять, что слушает. Сейчас, или никогда. — Я... Я хочу поговорить, — после небольшой паузы всё-таки произносит он. Тихо. Голос хрипит и срывается на шепот, и, видя обеспокоенное лицо сестры, спешит тут же добавить, — ничего такого, если у тебя нет времени, или ты устала, это не срочно, вообще-то совсем нет, можем сделать это потом... — Майк... — И я понимаю, что это глупо, и что сейчас, когда столько всего навалилось, этому совсем нет места и... — Майк! — его сильно встряхивают за плечи, и её такой непривычный, но такой родной, насквозь пропитанный абсолютной любовью и нежностью взгляд сбивает его с толку. Она усаживает его на диван и протягивает стакан воды, легко поглаживая его по тыльной стороне ладони. — Это не глупо, Майк. Особенно сейчас. Я не хочу потерять ещё и тебя, Майк. Она сжимает его руку в своих ладонях и смотрит ему прямо в глаза несколько секунд, а потом добавляет: — Давай поговорим. Сейчас. Я слушаю, — Нэнси порывается обнять его, но Майк её останавливает. И хотя улыбается, в глазах облегчение мешается с печалью и каким-то тихим смирением, — что случилось? Он долго молчит, она просто смотрит, не видит смысла опять спрашивать одно и тоже, и просто ждет. Не торопит. Терпения у Нэнси не много, но по ней видно, она искренне старается по максимуму. Наконец, глубоко вздохнув, он нервно облизывается, отпивает, потом отставляет стакан на журнальный столик, и неуверенно начинает. Начинает так резко, даже слишком неожиданно для себя: — Я влюблён. Повисает гробовая тишина. Но ненадолго. Нэнси непонимающе хмурится, но, видимо, всё своё спокойствие последних лет она копила до сегодняшнего вечернего разговора с Майком. Впервые такого откровенного. Но ей бы не хотелось, чтоб он был единственным. — Ну... Хорошо... — не совсем понимая, как правильнее продолжить, но и не желая спугнуть его, начинает она, — В Одиннадцать? До сих пор? Майк тут же кривится и отшатывается. — Нет... Что? Нет... — но, поняв, как это звучит, тут же исправляется, — ну, точнее, да, мы встречались и всё такое, но... В этом и проблема. Как бы это сказать, просто... Я влюблён. По-настоящему. И теперь понимаю, что то, что было с Оди это... Это... Это просто чушь. Услышав такую знакомую фразу, Нэнси слегка прищуривается. И выглядит очень сосредоточенно на разговоре. Но не торопит, не перебивает. Дает Майку возможность высказать всё, что он посчитает нужным. И он это ценит. И он старается. — Я просто... Я понял это ещё давно. И всё равно встречался с Оди. Это... Это было ужасно, я просто испугался, просто испугался еще больше и в итоге просто портил жизнь нам обоим. Она врала мне, а я врал ей, и мы оба это замечали, но ничего с этим не делали. Я не мог сказать, что люблю её, потому что я не хочу разбрасываться такими словами. Я... И он видит в глазах Нэнси такое абсолютное понимание, что не задумываясь продолжает: — И... А потом я поцеловал другого человека. Пока мы с Оди были в отношениях. Точнее не были, я так думал, она сказала, что бросает меня, но потом снова поцеловала меня и я просто стоял, как вкопанный. А потом... Потом я струсил. И ничего не сказал. Ни ей, ни этому человеку. И этот человек тоже... Тоже мне ничего не сказал. И я подумал, для него это ничего не значит. И я не хотел расстраивать Оди. Я сказал ему ужасную вещь. Ужасную. И тут же побежал извиняться перед ним, и мне было плевать на все, я был готов на все, чтобы ему стало лучше и мне было плевать на гордость и всё такое, хотя с Оди такого никогда не было. А через время этот чувак мне так помог, а я этого даже не понял, и как я тогда мог этого не заметить? Он буквально... Я не знаю, буквально дал мне сил, как будто я почувствовал себя снова важным. Будто мои кампании, которые я так долго придумывал и вёл действительно были важны, кому-то они действительно нравились, и что всё это... Всё это часть меня, а не просто детские игрушки, за которые меня постоянно можно шпынять и издеваться. Как будто все, что я делаю, может повлиять на что-то, как-то кому-то помочь, я не знаю, что кому-то это хотя бы так же нужно, как и мне, этому человеку это тоже нравилось. Мы как будто были созданы друг для друга, мы понимали друг друга с полуслова, нам нравилось всё то же самое... Тут он запнулся и замолчал. — Но?.. — Но я всё равно трус. Я просто жалкий, ёбаный трус! Я так боялся любить его, что даже сначала не понял, что именно он имел ввиду, а он мне буквально сказал, что я его сердце, а я подумал... Не важно. Я всё это время мог просто быть с этим чуваком, а не... Я сделал ему больно, он подумал, что я его продинамил и даже попытался помочь мне с Оди. А мне не нужна была помощь, я хотел с ней расстаться, но именно из-за этого человека и из-за того, как он хотел, чтобы я был с ней, я решил, что так будет лучше, что он не хочет меня... Ну, не хочет со мной, типа... Быть со мной. Но оказалось, что хотел, всегда хотел, что я всё перепутал и... — И что теперь ты его не заслуживаешь? — он встречается с ней взглядом, и в её лице, во взгляде, в голосе снова сквозит это абсолютное, стопроцентное принятие и понимание, и фраза, сперва звучащая, как очередной подкол, приобретает совершенно иной смысл, — этого человека? И что теперь ему будет лучше без тебя, что если ты всё-таки скажешь ему обо всём, то это не изменит его страданий, что ты все испортил, что он всегда будет помнить, какой ты... Мудак, и рано или поздно поймет, что возненавидел тебя, а ты уже слишком близко подпустишь его к себе и не сможешь отпустить, и это тебя добьёт? Майку остаётся лишь в изумлении распахивать рот. Он пытается проморгаться, закрывает глаза, снова открывает, старается возразить, но в итоге просто ничего не может сказать. — Откуда ты... — он пытается сдерживаться, но на глаза предательски наворачиваются слёзы. Впервые за последние пять лет при ком-то. Он зажмуривает глаза и отшатывается, и уже порывается вскочить и уйти, как вдруг чувствует, как его обвивают чужие руки. Одна гладит его по спине, вторая зарывается в волосы, наклоняет его голову и прижимает к груди. Он зарывается носом в её пижаму, обнимает её в ответ, сжимает в руках тонкую ткань кофты и трясётся в рыданиях, даже не думая о том, что намочит её одежду. И от того, что Нэнси не спрашивает его "Это Макс?", даже если после этого последует самый жестокий разговор, самый холодный взгляд в его жизни, сейчас Майк так счастлив, так благодарен ей. — Это Уилл, Нэнси. Мой тот самый человек — это Уилл. Тишина ударяет его по ушам. Он забывает, как дышать, он как будто резко проваливается под лёд и... — Я уже поняла. И Майк громко всхлипывает. А потом ещё раз. И плач плавно перерастает в рыдания, как моросящий дождик за секунду обращается бьющим стеной ливнем в момент, когда к этому совершенно не успел подготовиться. — Тише, тише... — шепчет она ему на ухо, не совсем понимая, как его успокоить, но просто пытается быть рядом. Ей ли не знать, как сложно иногда бывает просто расплакаться. Когда тебе больно и обидно, когда страшно, когда накручиваешь себя, когда все вокруг неправы... Не кричать, не "вставать в стойку", не спорить, а просто искренне расплакаться, и она даже не замечает, как по её щекам тоже скатывается первая слеза, — ты же знаешь, что это не так, Майк? Что это ты его спас. Что это ты постоянно сбегал к нему по ночам. И не ври мне, что не к нему, я знаю. Это ты бегал и говорил, что он жив, это ты не отходил от него в школе, вечно таскался с ним и злобно зыркал на всех, кто к нему подходил, и, поверь мне, я видела это постоянно, и я понимаю, от скольких проблем на самом деле ты его уберег. Это ты его спас, Майк. Ты звонил ему по пятьсот раз на дню, а дозвонился всего десять за год, но всё равно продолжал. А когда он приехал, ты постоянно спускался к нему в подвал и обнимал его, болтал с ним всю ночь, и только поэтому Джонатан терпел вас эти полтора года. А все эти рисунки, которые ты так и не снял... Он сказал, что даже для него это слишком. Ты одалживал Уиллу свои вещи, за ручку водил по школе, первый оказывался рядом с ним каждый раз, когда что-то было не так. Я это видела, Майк. Все это видели. И после всего того, что ты сделал для него, ты заслуживаешь быть с ним. Пара ошибок не делают тебя мудаком, ладно? Никто из нас не идеален, и даже ты при всем желании не найдешь Уиллу парня лучше, чем ты сам. Никто никогда не позаботится о нем больше, чем ты. Ты можешь сделать его счастливым. Ты должен перестать все усложнять и просто поговорить с ним. Ваша жизнь и так будет очень сложной. Она делает небольшую паузу, обдумывая, как следует перейти к главному. — Послушай, я не буду врать, что понимаю тебя во всём. Но я хочу сказать тебе откровенно: я хочу, чтобы ты был счастлив. Чтобы вы оба были счастливы. Даже если это действительно мерзко, неправильно, против бога и не нравится говнюку отцу Стива, а я напоминаю — это буквально относится ко всему, что вы с ребятами обычно делаете. И я уверена, Уилл хочет знать правду. И имеет на это полное право, Майк. Он глаз с тебя не сводит за завтраком. И если тебе не наплевать, что скажет эта сучка Кэтти из вашего класса — пожалуйста, продолжай бегать и дальше. А если тебе наплевать, как и всегда было, если ты, чёрт возьми, Майк Уиллер, а не наш папа — иди, и поговори с ним. И замечает, что Майк чуть-чуть отклоняется, она ослабляет объятия и он слегка отстраняется и смотрит на нее своими забитыми, заплаканными, затравленными глазами, как будто перед ней снова тот маленький десятилетний мальчик-изгой. Или, может, он всегда так смотрел? И он обнимает её так крепко, как только получается, и еле слышно проговаривает отчаянное "спасибо". И хоть ей кажется, что она слышит болезненный хруст собственных рёбер, она просто продолжает гладить его по голове и шептать ему что-то на ухо: — И как давно, Майк? Он выглядывает на неё из-под кудрявой чёлки. И хриплым, еле слышным голосом спрашивает: — Что? Она сдерживается от того, чтобы не потрепать его за нос, и у нее это почти получается. — Эй! — Как давно ты понял, что влюбился в него? Когда он уехал? В Калифорнии, на каникулах? За этот год, что они жили у нас? Майк лишь грустно вздыхает, прикрывает глаза и мотает головой, снова прижимается к ней, вдыхает её еле ощутимые дорогие духи, такие знакомые и успокаивающие: — Нет, Нэнс. Я не знаю. Точнее, скорее не помню. Но точно помню, что в день, когда он остановился на велике и сказал, что демогоргон настиг его, я уже был в него влюблён. В вечер, когда он пропал, я уже точно понимал, что влюблен в него. Нэнси только прижимается губами к его лбу, и так они и сидят, в объятьях друг друга, еще несколько минут, пока он не перестает трястись и чуть-чуть не успокаивается. — И всё-таки, как? — спрашивает он, почти придя в себя, чтобы хоть как-то разрядить обстановку. — У тебя вся комната в безвкусных постерах с накаченными полуголыми мужиками. Слава богу Уилл хотя бы симпатичный и воспитанный. А ещё Джонатан говорил, он слушает грустные гейские песни про невзаимную любовь. А ещё ты несколько раз сказал "чувак" . — Блять, — Майк стыдливо склоняет голову, пряча покрасневшее лицо И она так гордится им. Гордится, и не может перестать плакать. — Вы-ра-же-ни-я, — то, как Нэнси передразнивает их отца, так успокаивает его. Ей сложно разряжать обстановку, это не её конёк, но она старается. Старается ради Майка. И Майк не может сдержать смешок, — может, — сквозь слёзы посмеивается она, — мне тоже нужно попробовать найти себе девушку? И тогда у меня тоже всё встанет на свои места? — Не исключено, — Майк отвечает на её улыбку. Он не помнит, когда в последний раз плакал. А тем более вот так легко смеялся вместе с сестрой. Так ещё и делал это одновременно. Они проводят еще около получаса за подобными задушевными разговорами, рассказывая друг другу все накипевшее за последние пять с лишним лет. А когда Майк спускается в подвал, он уверен, что Уилл не спит. И что пришла пора для еще одного честного диалога. Он открывает дверь в подвал, и переступает порог дальней комнаты на радиостанции. Попался.

***

В темноте раздается тихий стук, а потом кто-то проскальзывает внутрь, на цыпочках пробирается по лестнице и тихонько опускается на кровать. — Уилл... — шепчет Майк ему прямо на ухо, от чего у него бегут мурашки по коже. Он не двигается, лежит, затаив дыхание, ждёт. — Уилл! — Майк тыкает его пальцем в левый бок, прямо под рёбра, и Уилл дёргается, распахивая глаза. И видит блеск чужих глаз напротив, — так и знал, что не спишь. Опять кошмары? Зачем ты притворяешься? — Я просто не хочу тебя беспокоить. Тебе же тоже... — Нет, заткнись, слышать ничего не хочу — Майк переваливается через него и садится, привалившись к спинке дивана, — я сам заснуть не могу. Я хочу с тобой поболтать, Уилл, ладно? Мне это не в тягость, ты понимаешь это? Уилл переворачивается на живот, обнимает подушку и глупо-счастливо улыбается куда-то в неё, и украдкой поглядывает на Майка. Он такой красивый в лунном свете, тонким лучиком пробивающемся через щель в двери в гостиную. У него такие острые черты лица, ресницы вроде не очень густые и длинные, но Уиллу кажется, что они идеальны, он готов рассматривать каждую из них часами. Он вообще обожал глаза Майка. Они всегда были такими притягательными, особенно этот мягкий взгляд, когда он смотрел на него... Уиллу казалось, пока они обращены на него, он может сделать всё, что угодно. А его тонкая шея и острые ключицы, выступающие из ворота растянутой домашней футболки... Ему хочется прижаться к нему, хочет расцеловать их, обвести пальцами, но Уилл никогда себе этого не позволит, оно не стоит того, чтобы навсегда лишить себя возможности любоваться его глазами. Майк всё-таки отрывается от разглядывания видимо очень интересной нижней части его лица, — и Уилл уже порядком устал рассматривать себя в зеркале часами, чтобы понять, что же в нем такого интересного, — и встречается с ним глазами. Уилл смущённо утыкается носом в подушку, прячась от пристального взгляда. — Ну так... — Майк тоже почему то, слегка запинается и нервно сглатывает, снова и снова давая ложный повод надеяться — о чём ты хочешь поговорить? Хочешь, могу продолжить пересказывать ту кампанию Эдди... Они болтают час за часом, пока за плотно зашторенным окном не начинает светать, и Уилл клянется, он не знает, как его голова оказалась у Майка на коленях, как он обхватил одной рукой его тощую ногу, как Майк запустил руки в его волосы и вот уже полчаса возится в них, и Уилл не знает, сколько еще продлится эта сладкая пытка, но хочет растянуть её на подольше. Эти мгновения рядом с Майком, когда Байерс не может пошевелиться лишний раз, боясь спугнуть его, стоят всего. Даже если они ничего романтического для Майка не значат, для Уилла это самое интимное, что он делал когда-либо с кем-либо в своей не очень длительной и спокойной жизни.