Йольские сласти

— Летка, Летка, козье дитя!.. Йольский кот ходит вокруг, и рыхлый снег хрустит, проминается под могучими лапами, вздымается облаками от движений пушистого хвоста. Хорошо, что Летка смог найти себе новый шерстяной свитер, ой хорошо! Иначе дорога одна ему бедовому — прямо в кошачью пасть, из которой несёт сырым мясом и праздничным ужином. — Давай поиграем-мр! — Кот по-охотничьи припадает к снегу, мохнатый зад покачивается из стороны в сторону, а когти едва не оставляют затяжки на свитере. — Раздай конфетки, и я тебя не съем-мр. — А давай! — Летка выкатывается из-под лап, чуть не тонет в сугробе. А засыпал в лете Благого двора, на усыпанной ромашками поляне. Йольский кот кашляет, гнёт спину, выплёвывая сухую корзинку с игривым чёрным бантиком на ручке. Конфеты в розовых бумажках притягивают взгляд. — М-можно, м-можно, — мурчит кот, трогает когтем шуршащий фантик. — Съешь первую. Жёлтые пламенеющие глаза смотрят куда-то в душу и сердце, но освобождённая от обёртки конфета пахнет так сладко, так маняще, что кусок легко лезет в горло и растекается нежным, немного сливочным вкусом шоколада, кисловатой яблочной начинкой и не распознаваемыми Леткой специями, приносящими праздничный привкус. Нёбо покалывает. Йольский кот мяукает, и в мяве явно слышен смех. Что ж смешного ему, лицо у Летки, что ли, глупое? Ответ приходит сам — щекочет изнутри незнакомая, неведомая магия, расползающаяся по всему телу. Летка обиженно морщится. Обвели вокруг когтя, обманули и прокляли, а он и попался! С другой стороны, спорить с Йольским котом себе ж дороже… Он просит у своей покровительницы силы, а та и рада дать, аж снег под задницей тает, сажая Летку в лужу. Зато видно теперь яркое, всецветное сияние над корзинкой, искристый белый ореол вокруг Йольского кота. — Раздать… — Летка высовывает от усердия язык и думает-думает-думает. Веселье нужно дать всем. И начать надо с тех, кому грустно. Правильно? Правильно. А кто у него самый грустный из знакомцев?.. — К мужу в масочке надо! — осеняет его. И мир меняется, переворачивается с головы на ноги, теряет магию Феерии, но оставляет её яркие краски, пусть и на долю секунды, пока вокруг осыпается конфетти. Муж и правда рядом, дремлет, приобнимая лежащую на груди рапиру. В комнате аскетично пусто, лишь койка да сундук в её изножье, но в воздухе витают запахи чего-то, напоминающего праздничный ужин, а через стекло мелкого окошка видны белые сугробы. Летка подползает ближе к тёплой каминной трубе, что идёт от зала какой-то, кажется, таверны, прислоняется к ней спиной. Свитер надо высушить. И конфеты посмотреть. Они все будто бы одинаковые на вид в своих розовых обёртках, но на ощупь разные — какие-то круглые, какие-то квадратные, какие-то вообще непонятные, шершавые и неровные. Пахнет от всех одинаково. Летка копается в корзинке, шурша бумагой, и пытается выбрать ту, которая точно сработает. Может, вообще две надо?.. или нельзя? Сложно! Он слушает себя, понимая, что вторую конфету вот вообще не хочется. Значит, наверное, по одной. Наверное. Время течёт медленно и всё его Летка мучительно выбирает, отвлекаясь на то, чтобы вычесать и уложить высыхающую шерсть. И конечно же пропускает момент, когда муж просыпается и, поразительно бесшумно подкравшись на копытах, подносит к его горлу остриё рапиры. — Кто ты? — из-за маски голос кажется глухим и низким, но в нём слышны знакомые истеричные нотки. — Назовись немедля! — Летка. — А он мило прядёт ушами и смотрит глазами невинного агнца. — А ты кто? Правильно выбить его из колеи вопросом, тогда сразу не ткнёт. Пользуясь заминкой, Летка накалывает на рапиру с трудом и любовью выбранную конфету. На обёртке появляется красное пятно. Муж фыркает, садится рядом на пол, запускает металлическую руку в кудряшки. — И что ж ты пришел? — Летку почёсывают за ухом, опускают голову на неудобный металл. Хоть не холодный, нагретый комнатой. — Да так… — не особо хочется говорить правду. — Соскучился… От тёмной одежды попахивает чужой кровью и гарью, на маске в изгибах металла — следы копоти. На макушке чувствуется будто прожигающий кожу и кости взгляд, но чувство это быстро сходит на нет. — Что это? — М? — Муж пахнет костром и чуть теплее телом из-за капли дьявольской крови. Пригревшийся Летка легко задрёмывает. — Вот это! — Его не больно тыкают конфетой на рапире. От резкого движения она сползает ниже, оставляя на лезвии яркий красный будто кровавый след. — Конфетка… — Летка снова прикрывает глаза. — Вкусная… Скушай. — Фейская? — голос снова полнится подозрением, взлетает истеричной ноткой к потолку. — Ага… Но я честно разрешаю тебе её съесть и клянусь, что это не запрет тебя на Феерии на несколько сотен лет. — Летка закидывает колено мужу на ноги, притирается всем телом. На одежде останется рыжая шерсть, как после кошки. — И не превратит в говорящего сверчка… То, что это просто догадки, он мило умалчивает. Ему же конфета ничего плохого не сделала. От рапиры сильно пахнет клубникой и металлом, шоколадом и той самой смесью пряностей, что навевает мысли о праздниках. Летка опасается, что вся начинка останется на оружии. — Хватило мне фей, — бурчит муж, принюхивается, судя по влажному звуку. Летка наяву представляет, как движется голое мясо, как шевелятся хрящи. Фу. Хорошо, что под маской не видно. По рапире пробегает яркое красное пламя, окутывает конфету, но не плавит шоколад. — Ну-ка… А если… Летка немного злится, постукивает копытом по деревянному полу. Муж часто такой, пытается закопаться туда, куда не надо. Что его, совсем ничему жизнь не учит? Вон, осталось две трети, а все лезет и лезет. Будто Летка когда-то делал ему что-то плохое. Ну прям серьезно плохое. Ну будто часто. — Как будто что-то есть. Но я не могу понять, что именно, — оглашает по итогу муж. Рапира лязгает по маске, оставляет липкую красную линию. — А ты скушай — и поймёшь, что внутри. — Летка машет хвостом, шкрябая им по полу, строит мужу глазки. — Ничего ж страшного не будет. — И словно убеждающую точку ставит, ткнув маску в нос. Невидимая зелёная искорка срывается с пальца, исчезает в металле. — Попробуй, ну чуть-чуть… Муж закатывает глаза, вздыхает шумно, с эхом. — Не сработает же. Не работало раньше, не сработает и сейчас. — Но у них вкус праздника! — последний и достаточно хлипкий довод. На удивление помогает. Летку треплют по голове, гортанно говорят что-то на Инфернальном и скусывают конфету прямо с рапиры. Повисает неловкая тишина, пока муж, не меняясь лицом, наверное, вытягивает изо рта маски мокрый и слегка заляпанный шоколадом фантик, сушит, а потом и сжигает на раскрытой ладони, стряхивая пепел на пол. — Перчёная. Летка аж задерживает дыхание, наблюдая и ожидая. В груди начинает жечь, но он замечает как по тени, что откидывает муж на пол, на трубу, начинает бежать яркая сеточка трещин. Они быстро расширяются, из них вырывается белое сияние, растекаются все цвета радуги… Когда у тени прорезываются глаза и она подмигивает Летке, он выдыхает. — Ну хоть не заколдованная, — довольно тянется и хрустит суставами муж, выдыхает горячо. — А рот горит… Тень, вставшая за его спиной во весь рост, разноцветная, светящаяся, лукавая тень, щёлкает его по маске, выбивая громкий звенящий звук. Она не становится объёмной, остаётся на плоскости трубы, выглядит, как детский рисунок, на который плеснули водой и расплылись его цвета. Муж дёргается, отпихивает от себя Летку и берёт клинок на изготовку. Тень смешно трясётся на стене, показывая, как же ей страшно. — Что это?! Не дожидаясь пинка по рёбрам, Летка шустро отползает назад, делает невинное личико. Муж мечется на месте, пытаясь и не упустить из вида тень, и не выпустить Летку. Цокот раздается, как от чечётки. — С Йолем! — говорит он громко. — Ты кислый постоянно, и я решил тебя порадовать. Она будет с тобой… вот. — Убери! — а тень становится руки в боки, качает головой с укоризной. — Немедленно! — Я не знаю как. Это волшебные слова. Не менее волшебные, чем те, что правда волшебные. Потому что никакой Приказ не действует на мужа так же сильно, как они. Рапира падает на пол и будто чуть-чуть не пробивает трухлявые доски. — Знал же, — гудит под маской голос, а тень словно пытается забраться ему на голову. — Знал, что связываться с вашим народом себе же дороже… Да всё равно… Летка шевелит ушами, но голос становится тише и, кажется, смешивается с Инфернальным наречием. Муж такой, да, как ярмарочные качели — заведётся в гнев, а упадёт в печаль. Тень хлопает его по плечу, а Летка подпихивается под руки, отопнув предусмотрительно от него рапиру. — Ну-ну, — говорит он утешающе, старается не морщиться, когда железные пальцы дёргают кудряшки. — Зато тебе будет, с кем встречать праздник… Одному же совсем не дело. А так вот… Можешь ему имя дать, тогда вообще хорошо будет. Получишь над ним силу великую… Тень обиженно отворачивается от Летки. Не понимает, глупая, что муж из страха никогда ничего никому не даст. Но иллюзия контроля успокаивает его, перестают дрожать и больно тянуть за волосы руки. Рапира рассыпается на пепел, оставляя от себя серный запах. — Феи… — муж не больно, живой рукой, даёт ему щелбан. — Скажи же, фея, когда это закончится? — Я не знаю. Может, после того, как все зимние праздники пройдут? Он считает дни, звучно цокает языком. И чувствуется загривком, как закипает его кровь, как сильно нагревается руки, как истеричный гнев готовится вырваться наружу. Летка обнимает мужа за ногу, судорожно думая, что делать дальше. Отсюда точно пора бежать: сейчас вспыхнет так, что от таверны могут остаться одни угольки. С другой стороны, очевидно плохому мальчику они и положены. — Так я это… — Летка подхватывает на копыто корзинку. — Пойду? — Стоять! — Я к клыкастику!.. - всплывает в голове ещё одно лицо с морщинами на лбу и опущенными уголками рта. Дружок мужа, кровопийца который. Ему тоже нужно как-нибудь порадоваться, грустный же всегда ходит. Мир снова выворачивается наизнанку. Летка оставляет после себя пригоршню ярких алых кружков и приторный запах клубники. Тень качает головой и резко пригибается, пытаясь увернуться от выброшенного из сложенных ковшиком ладоней снопа огня.