Кукольный домик из твоих снов

      Их семья была… Да кого Гарри обманывает, она была ужасной.       Каждое утро начиналось одинаково: с глухих шагов по скрипучим половицам, запаха вчерашнего супа и тихих проклятий, что доносились из-за двери кухни. Мать всегда вставала первой. Она зажигала огонь в очаге, проверяла зелья, что булькали в тёмных бутылках под лестницей. Её руки всегда дрожали, когда она подносила ложку ко рту мужа, убеждая его «выпить хоть немного, ради семьи».       И их отец — Том Риддл — пил. Он пил неохотно, зло, будто жена подсунула под нос яд, и каждый раз после этого бросал на неё взгляд, от которого хотелось исчезнуть, и не только ей.       Гарри всегда сидел с ними за столом, обхватив кружку обеими руками. Он не любил смотреть на них, на то, как мать снова опускает глаза, как отец швыряет посуду в стену. Иногда, когда всё заканчивалось, Том-младший появлялся в дверях. Молча, с каменным лицом. — Ты опять сидишь и смотришь на всё это? — бросал он холодно, когда отец уходил из кухни.       Гарри не отвечал. Потому как он знал: если ответит, Том ударит. Не сильно, не как отец, — просто так, чтобы напомнить, кто из них старший, кто здесь — «настоящий сын». Он никогда не оставлял на теле брата следов, хотя его бы за это не наругали.       Том всегда знал, как говорить, чтобы младшему было больно не в теле, а где-то внутри. Даже одного косого взгляда от него хватало, чтоб сердце мальчишки сжалось до боли, а в животе скрутило узел.       После своего появления он неохотно звал мать, чтоб та накрыла на стол. Меропа никогда не упрекала первенца за опоздания на завтрак: покорно ставила его порцию на стол и уходила с поникшим видом. Словно это она должна была извиняться.       Иногда, когда любимый сын все же спускался на трапезы вовремя, мать пыталась усадить их за один стол. Том смотрел на брата с наигранным презрением, копируя поведение отца. Будто тот, кого он сам же и няньчил, был ошибкой, что испортила жизнь всей семье. — Он даже не похож на нас, — сказал он однажды, когда Меропа попросила его уступить Гарри место ближе к камину. — Может, отец прав, — и тут же посмотрел на вышеупомянутого. Тот лишь одобрительно кивнул.       Гарри видел, как губы матери дрогнули, но она ничего не сказала. Только наложила ему в тарелку суп и попросила всех есть молча.       После ужина Том часто уходил из дома. Никто и никогда не знал, куда именно. И никто — даже отец — не говорил ему ничего по этому поводу. Возвращался он поздно, как правило, ближе к глубокой ночи, тихо, будто пробираясь в чужой дом. Иногда от брата пахло грязью, иногда — кровью. Но Гарри раз за разом делал вид, что не замечает этого. Ведь так делали и все остальные.       Иногда Том задерживал взгляд на нём слишком долго. Не с ненавистью, а с чем-то похожим на отвращение и нежностью одновременно. Он знал, что брат всё замечает. Пятна крови на ботинках, грязные руки, растрёпанные волосы. — Знаешь, — заговорил он однажды, проходя мимо. — отец прав. Ты действительно совершенно не похож на него.       После этого Гарри долго сидел на полу у лестницы, слушая, как за стеной спорят родители. Он отчётливо слышал голос отца — резкий, громкий, разрывающий воздух. В противовес ему выступал тихий, почти умоляющий голос матери. После рождения Гарри, Риддл-старший часто обвинял жену в измене. — Скольких ты еще приворожила, дрянь?! — послышался звонкий удар. Тишина, которую лишь немного нарушали тяжёлое дыхание матери вперемешку с её тихими всхлипываниями.       Наутро Меропа улыбалась, будто ничего не случилось. — Всё хорошо, — уверяла она, поправляя рубашку Гарри. — Всё будет хорошо, милый. Папуля устаёт на работе, вот и злится, — врала она сыну, поглаживая по макушке. Но глаза её никогда не смотрели прямо на него.       Когда Тому исполнилось девять, а Гарри — шесть, ситуация не изменилась нисколько. С каждым годом в старшем брате было всё меньше добра. Он не размахивал кулаками, как отец, но никогда не удосуживал никого из семьи хотя бы одним тёплым взглядом или улыбкой. А ведь родители любили его куда больше, и всему виной его внешность. Точнее, внешность их отца. У Риддла-старшего никогда бы не повернулся язык назвать отродьем того, кто выглядел в точности, как он сам. Меропа всегда прощала маленькой копии своего излюбленного мужа любую проделку.       А Гарри... Ему не повезло совсем. Ни характера, ни личика. Мягкотелый урод — вот, как его называл отец. Он унаследовал от него, разве что, вьющиеся волосы. От деда плохое зрение. А больше никаких признаков Риддла не подавал. На Меропу он тоже не был похож, хотя, может, оно и к лучшему? Тогда его точно приняли бы за внебрачного сына. Нагуляное дитя. Спасибо хоть в браке родился, пусть и не ясно, от кого именно. Но похож он не был. Оставалась надежда, что Гарри — сирота, которого забрала к себе мягкосердечная женщина и воспитала, как своего. Не смотря на боль и страдания, которые он приносил.       В очередной из серых дней снова начался скандал. И снова из-за него. Отец отказывался принимать зелье. — Изменщица, дрянь, м-мерзавка! Потаскуха и мерзавка! — кричал он, разбивая очередную тарелку. — Грязное отродье. Ты и твой... Гарри!       Мальчик еле сдерживал слёзы. Это убивало. Находиться тут, слушать ругательства отца, видеть загнанную в угол мать, которая шептала извинения себе под нос. И Его. Недовольный, суровый взгляд старшего брата будто проделывал дыру в теле Гарри. Он стоял у входа на кухню, оперевшись спиной о дверной проём, без энтузиазма наблюдал за вышедшим из себя отцом и плачущей матерью. С явным презрением смотрел на младшего, а после подошёл ближе. — Ты весь в соплях, —произнёс он, указывая на следы истерики на лице. — Уходи.       И Гарри ушёл. Он тихо встал из-за стола и вышел из кухни, не доев завтрак. Ни Меропа, ни Том-старший не заметили его исчезновения. Их ссора всё набирала обороты, теперь уже и мать принялась бить посуду, раня ноги отлетающими от пола осколками. Отец хотел было поднять руку, но Том встал между ними. Абсолютно спокойно, смотря на обоих снисходительно, что пугало ещё больше. Отец ведь за это мог и... Гарри не мог больше смотреть на весь этот кошмар и убежал прочь. Сначала хотел просто уйти к себе, но ноги сами вывели его из дома.       Входная дверь противно скрипнула, улица встретила его осенней прохладой. Влажный воздух, ветерок, солнечный свет. Если бы не ситуация за его спиной, Гарри посчитал бы это утро умиротворённым. Их дом находился на окраине деревушки под Лондоном, рядом с лесом. Пейзаж был обворожительным. Гарри сделал пару шагов, возвращая дыхание в норму. Свежий воздух этому способствовал. В голове крутился ураган мыслей. Отец, мать, брат. Все были в этом доме будто пленниками. Заложники неудачного брака, за который так держалась их мать. Она была готова на всё, лишь бы Риддл-старший её не бросил. А сама? Неужели Гарри правда не от него? А от кого же тогда? Мама всегда была дома, выходила лишь за покупками, да и не похожа она на человека, который влез бы в мимолётный роман с кем-то другим. Да она же буквально была одержима своим мужем!       На глазах вновь появилась неприятная влага. Гарри потёр их дрожащими руками, а после решил: он уйдет. Уйдет из дома в лес, не будет никому мешать. Дома не сразу заметят его отсутствие, а когда заметят — горевать по внебрачному отродью (или, возможно, сироте) не станут.