Двенадцать часов.

Ноа не выдерживает. Он устал. Устал так, что каждая клетка его тела кричит об этом. Мышцы затекли от напряжения, глаза жгут от яркого света софитов и от слёз, которые он пытается сдержать уже который час подряд. В горле застрял ком размером с кулак, и с каждым новым дублем он становится всё больше, душит всё сильнее. Двенадцать часов. Двенадцать мать его часов они снимают одну и ту же сцену. Сцену каминг-аута Уилла Байерса. Один и тот же монолог. Одни и те же слова, которые режут по живому: "Мне не нравятся девочки. Никогда не нравились." Дубль за дублем. Снова. И снова. И ещё раз. Шнапп чувствует дискомфорт каждой порой своей кожи. Эта сцена слишком близка ему. Слишком личная. Это не просто игра... Это обнажение души перед камерами, перед десятками людей на площадке, перед всем миром, который потом это увидит. Он говорит то, что сам годами держал внутри, боясь произнести вслух даже в пустой комнате. А рядом сидит Финн. Чёртов Финн Вулфхард, в которого Ноа влюблён по уши, безнадёжно и отчаянно. Финн сидит в кадре рядом с ним и смотрит. Смотрит, как Ноа произносит эти слова. Видит слёзы на его щеках настоящие, а не актёрские. Видит, как он дрожит, как пытается держаться и разваливается на части. И каждый раз, когда их взгляды встречаются, Ноа чувствует, как внутри что-то болезненно сжимается. Он не может сосредоточиться. Мысли путаются, сбиваются, разлетаются. В голове шум, будто там одновременно работают десять радиостанций на разных волнах. Его тошнит от этой ситуации. Тошнит от взглядов, от бесконечных повторов, от того, как относятся к нему, к его персонажу Уиллу Байерсу, на которого все просто забили. Ноа сидит на своём месте. Свет бьёт прямо в лицо. Камеры смотрят на него со всех сторон. Десятки людей застыли в ожидании. Операторы, ассистенты, Дафферы с их вечно недовольными лицами. Он начинает монолог снова. В который раз за сегодня. Он уже сбился со счёта. Голос дрожит. Сильно. Руки тоже. Всё тело дрожит, будто его трясёт в лихорадке. Ноа старается это скрыть, старается не смотреть на людей, которые пялятся на него, изучают каждое его движение, каждую эмоцию. Он не может. Просто не может больше. Дыхание сбивается. Становится прерывистым, нервным. Это не по сценарию. Это паника, которая подступает к горлу и не даёт вдохнуть нормально. Большинству актёров уже больно смотреть на Ноа. Милли отвернулась, прикрыв рот рукой, и в её глазах блестят слёзы. Калеб нахмурился, сжав кулаки, явно сдерживаясь, чтобы не сказать что-то резкое в адрес режиссёров. Сэди вцепилась в подлокотник кресла так сильно, что костяшки пальцев побелели. Гейтен закусил губу до крови. А Финн... Финн смотрит на Ноа с таким выражением лица, что хочется просто исчезнуть. В его глазах столько боли, столько беспокойства, столько беспомощности. Ноа не выдерживает. Что-то внутри него щёлкает, ломается окончательно. Он резко встаёт, сбивая стул, который с грохотом падает на пол. Все замирают. Воцаряется гробовая тишина. Шнапп не смотрит ни на кого. Просто разворачивается и идёт прочь. Быстро. Почти бегом. Сквозь коридоры, мимо удивлённых взглядов съёмочной группы, пока не оказывается в туалете. Он захлопывает дверь за собой и поворачивает замок дрожащими пальцами. Прислоняется спиной к двери и медленно сползает вниз, пока не оказывается на холодном кафельном полу. Тишина. Наконец-то тишина, но в голове всё равно шумно. Он подвёл ребят. Сорвал съёмку. Теперь им придётся начинать всё заново. Операторы, наверняка, закатывают глаза. Дафферы раздражены. Но Шнапп сейчас не может думать рационально. Весь его разум затуманен. Паника накрывает волной, захлёстывает с головой, не даёт вдохнуть. Он с трудом поднимается на ноги, хватается за раковину. Включает кран, струя холодной воды бьёт по керамике громко, почти оглушительно в этой тишине. Ноа подставляет под неё руки, потом плещет водой себе в лицо. Раз. Второй. Третий. Пытается привести себя в порядок, остыть, успокоиться. Но не выходит. Вода смешивается со слезами, и он даже не понимает, где что. Шнапп смотрит на своё отражение в зеркале и не узнаёт себя. Красные, опухшие глаза. Бледное лицо. Растрёпанные волосы. Он выглядит сломленным. Потому что так оно и есть. Ноа хватается за края раковины и заплакивает по-настоящему. Всхлипывает навзрыд, не сдерживаясь больше. Чувствует, как ком в горле становится всё больше, как с каждым вдохом становится труднее дышать. В глазах темнеет. В ушах звенит. Воздуха не хватает. Ему страшно. Так чертовски страшно. Тревожно от того, что всем в лицо надо говорить, что он гей. И это не за Уилла. Это за себя. Потому что каждое слово в том монологе про него самого. Потому что он и есть тот мальчик, который годами прятал правду, боялся признаться даже самому себе, что он не такой, как все. И Уилл... его Уилл Байерс, который всё равно не получит счастливый финал с Майком. Который останется один с разбитым сердцем, и никто даже не заметит его боли. Шнапп помнит, как умолял Дафферов дать этим двум персонажам хоть немного взаимодействий, хоть крошку того счастья, которого они заслуживают. Но они раз за разом закрывали ему рот. Ноа устал слушать их недовольство. Устал от критики каждой его сцены. Устал от шуток в свой адрес, от того, как они смеются над его переживаниями. Он не может взять себя в руки. Не может заставить себя вернуться туда и снова перед всеми признаваться, что ему не нравятся девушки. Потому что сам актёр много лет таил это в себе. Боялся, что его не примут. Боялся, что родители отвернутся. Боялся, что друзья посмотрят на него по-другому. Боялся стать изгоем. А сейчас он чувствует себя загнанным зверьком в клетке, на которого все пялятся и ждут, когда он снова исполнит свой номер. И Финн. Чёртов Финн Вулфхард сидел там и наблюдал за всем этим. За тем, как Ноа ломается на части. За тем, как он плачет. За тем, как пытается держаться и не может. Ноа влюблён в него. Безнадёжно, глупо, отчаянно влюблён. Он восхищался Вулфхардом с самого начала. Его талантом, харизмой, добротой. Хотел быть рядом с ним постоянно. Хотел, чтобы Финн замечал его не только как коллегу... И во время съёмок четвёртого сезона они действительно сблизились. Начали переписываться не только о работе, но и о жизни, делились музыкой, фильмами, просто болтали обо всём и ни о чём. Появились общие шутки, понятные только им двоим. Они часто гуляли вместе после съёмок, заходили в кафе, просто проводили время вдвоём. Финн поддерживал Ноа, обнимал, когда видел, что тому тяжело. Даже сейчас Финн был нежен к Шнаппу. Обнимал его чаще остальных, дольше. Его взгляды были мягче, прикосновения заботливее. И от Вулфхарда всё это ощущалось по-другому. Не как от просто друга. А как от кого-то... большего. Но это пугало Ноа ещё сильнее. Потому что когда съёмки закончатся, всё это исчезнет. Они перестанут проводить столько времени вместе. Разъедутся по своим делам, по своим жизням. В большинстве случаев их связывали именно съёмки, а теперь эта ниточка вот-вот оборвётся. Их дружба, их близость... Всё может порваться в один момент. И Финн просто уйдёт из его жизни, как будто ничего и не было. От этих мыслей Ноа расплакался ещё сильнее. Навязчивые мысли лезли в голову одна за другой, не давая продохнуть. Внезапно стук в дверь. Ноа вздрагивает, замирает. Сердце колотится так сильно, что кажется, вот-вот выскочит. — Ноа? — голос Финна. Мягкий, обеспокоенный, такой родной. — Ноа, это я. Открой, пожалуйста. Шнапп стоит у раковины, всё ещё держась за неё. Слёзы текут по щекам. Дыхание прерывистое. Ноа неуверенно подходит к двери. Рука тянется к замку, дрожит так сильно, что он с трудом может его повернуть. Но в конце концов замок щёлкает, и дверь медленно открывается. Финн стоит на пороге. Его лицо искажено беспокойством. Тёмные глаза широко распахнуты, полны сожаления и понимания. А ещё в них читается злость, но не на Ноа. На Дафферов. На всю эту ситуацию. На то, что они продолжают мучить их всех, заставляя переснимать одну и ту же сцену снова и снова, не обращая внимания на состояние актёров. Вулфхард быстро заходит внутрь, закрывает дверь за собой и поворачивает замок. Потом поворачивается к Ноа и молча раскрывает руки в стороны , приглашая для объятий. Шнапп не выдерживает. Он буквально бросается к нему, прячет своё лицо в плечо Финна и заплакивает по-новой. Всхлипывает, задыхается в собственных слезах, цепляется за футболку Вулфхарда так сильно, будто боится, что если отпустит, то утонет окончательно. Финн бережно обнимает его, прижимая к себе крепко, надёжно. Чувствует, как Ноа дрожит всем телом, как еле стоит на ногах. Вулфхард медленно опускается на пол, увлекая Шнаппа за собой, не выпуская из объятий. Они оказываются на холодной плитке туалета. Финн продолжает держать Ноа, нежно поглаживая его по спине успокаивающими движениями вверх-вниз, медленно, размеренно. Другой рукой он перебирает влажные от слёз волосы Шнаппа, иногда оставляя лёгкие поцелуи на макушке. Ноа растаял в этих объятиях. Он продолжает плакать, но уже тише, сжимая одежду Финна своими пальцами, прижимаясь к нему всем телом, как будто пытается слиться воедино. Тепло Вулфхарда окутывает его, прогоняет холод и панику, делает мир чуть менее страшным. Они сидят так несколько минут. Может, больше. Время снова потеряло значение. Финн не говорит ничего лишнего. Он просто держит Ноа, гладит, успокаивает одним своим присутствием. Смотрит на него с сожалением и пониманием. Он просто есть. Рядом. И этого достаточно. Постепенно Ноа успокаивается. Всхлипы становятся реже, дыхание выравнивается. Он всё ещё прижимается к Финну, не желая отпускать, впитывая его тепло, его запах, его заботу. — Прости, — неуверенно бормочет Шнапп, голос хриплый от слёз. — Думаю, что пора идти... Мы и так уже много времени потратили... — Нет, — твёрдо говорит Финн, и в его голосе столько решимости. — Я поговорил с ними. Сказал, что нам нужен перерыв, и они согласились. У нас есть целый час. Можем тут ещё посидеть, если хочешь. Никто не ждёт нас сейчас. Ноа поднимает на него глаза — красные, опухшие, полные благодарности. — Правда? — Правда, — Финн мягко улыбается и вытирает остатки слёз с его щёк большими пальцами. — Ты важнее любой сцены, Ноа. Намного важнее. Они устраиваются поудобнее, а Финн прислоняется спиной к стене, Ноа устраивается у него на груди, обнимая его за талию. Вулфхард продолжает гладить его по спине, по волосам, создавая ощущение безопасности и комфорта. Проходит минута тишины, прежде чем Финн снова говорит тихо, задумчиво: — Знаешь... Уилл не заслуживает такого финала. Ноа вздрагивает, напрягается в его объятиях. — Что? — Уилл Байерс. Он не заслуживает остаться один. Не заслуживает, чтобы его чувства просто... проигнорировали. Будто их не существует. Будто он не важен. — В голосе Вулфхарда звучит искренняя злость, и Ноа чувствует, как что-то внутри него теплеет. — Если бы у меня была возможность, — Финн смотрит на Ноа, и в его глазах столько серьёзности, — я бы свёл Уилла с Майком. Дал бы им счастливый финал. Потому что они оба этого заслуживают. Потому что их история важна. Дафферы неправильно поступают, не хотя делать их парой и не добавлять наш поцелуй. Ноа молчит, не в силах вымолвить ни слова. Горло снова сжимается, но уже по другой причине. — Уилл заслуживает быть счастливым, — продолжает Финн мягко, проводя пальцами по волосам Ноа. — Так же, как и ты, Ноа Шнапп. Ты заслуживаешь счастья. Заслуживаешь, чтобы тебя любили. Заслуживаешь, чтобы тебя принимали таким, какой ты есть. — Финн замолчал на некоторое время, задумчиво глядя на Ноа. Потом в его глазах появился знакомый озорной блеск, тот самый, который всегда заставлял сердце Шнаппа биться быстрее. Вулфхард знал, что Ноа любит парней, которые умеют шутить. Финн старался теперь уметь шутить. — Знаешь, — начал Вулфхард, и в голосе его послышались игривые нотки, — я тут подумал... Может, Дафферы просто боятся, что наш поцелуй будет настолько эпичным, что затмит весь сезон? Типа, все остальные сюжетные линии просто померкнут на фоне нашей химии. Серьёзно, — продолжил Финн, явно входя в раж. — Представляешь? Люди забудут про Оди и её суперсилы. Забудут про Векну. Всё, что будут обсуждать, это как Майк наконец-то открыл глаза и понял, что его сердце всегда принадлежало Уиллу. — Он театрально приложил руку к груди. — Это была бы катастрофа вселенского масштаба! Нетфликс просто не справился бы с наплывом фанатов! Несмотря на слёзы, уголки губ Ноа дрогнули. Почти незаметно, но Финн это заметил и продолжил: — А ещё они, наверное, боятся, что я не смогу сдержаться и поцелую тебя прямо посреди сцены с демогоргоном. Типа, мы там должны спасать мир, а я такой: "Погодите, ребят, у меня тут важные дела" и бах! Ноа тихо фыркнул, и по его щеке скатилась последняя слеза , но уже с улыбкой на губах. — Ты идиот, — прошептал он, но в голосе не было злости. Только нежность. — Твой идиот, — парировал Финн, и его улыбка стала мягче. Он снова провёл пальцами по волосам Ноа, убирая влажные пряди с его лица. — Знаешь что? А давай всё равно порепетируем. Ноа непонимающе моргнул. — Что? — Наш поцелуй, — Финн сказал это так просто, будто предложил сходить за кофе. Обычное предложение. — Тот, которого не должно быть по сценарию. Давай порепетируем его. Для себя. Шнапп замер, не веря своим ушам. Сердце забилось так быстро, что стало трудно дышать, но уже совсем по другой причине. — Финн, я... что? Вулфхард посмотрел ему прямо в глаза. В его взгляде не было ни капли шутки. Только искренность. Только тепло. — Я люблю тебя, — сказал он тихо, и эти три слова прозвучали как самое важное признание в мире. Прежде чем Ноа успел что-то ответить, Финн наклонился и мягко поцеловал его в лоб. Долго. Нежно. Так, что по коже побежали мурашки, а в груди разлилось тепло. Ноа закрыл глаза, впитывая это ощущение. Когда Финн отстранился, Шнапп открыл глаза и посмотрел на него, на его кудрявые волосы, на веснушки, на тёмные глаза, полные любви. И что-то внутри Ноа щёлкнуло. Все страхи, вся неуверенность, всё это отступило на задний план. Остался только Финн. Только этот момент. Только они двое. Ноа потянулся вверх, обхватил ладонями лицо Вулфхарда и закрыл расстояние между их губами. Поцелуй был мягким, робким, почти невесомым, но но в нём было всё. Все годы тайной влюблённости. Все невысказанные слова. Вся любовь, которую Ноа так долго прятал глубоко внутри. Финн ответил с той же нежностью, притягивая Ноа ближе, обнимая его так крепко, будто боялся отпустить. Их губы двигались медленно, осторожно, изучая друг друга. Когда они наконец оторвались друг от друга, оба тяжело дышали. Ноа прижался лбом ко лбу Финна, не открывая глаз. — Я тоже люблю тебя, — прошептал он дрожащим голосом. — И твои шутки, над которыми никто не смеётся. Финн улыбнулся широко, счастливо. Они снова поцеловались, но уже увереннее, смелее. И в этот момент, сидя на холодном полу туалета съёмочной площадки, Ноа Шнапп чувствовал себя самым счастливым человеком на свете.