Не брошу

"Сейчас бы лечь и замёрзнуть тут насмерть" — зло подумал Ромка, когда в сотый раз за этот треклятый вечер предательский наст под ногой провалился, и снег заполнил ботинок. Сколько он уже бродит по этому дурацкому лесу? Час? Два? Чёрт его разберёт. Ветер дует в лицо, ветки лезут в глаза, руки, кажется, совсем перестали чувствовать, так обветрились и замёрзли. Но обратно поворачивать Ромка не спешит. Нет, он не бросит Бяшу снова. Тогда, возле гаража, он повёл себя как последняя скотина, даже не повернулся, когда блеющий Бяшка рванул в лес. И сейчас Рома не мог себе позволить снова облажаться, снова предать лучшего друга, даже брата. Со злостью он сунул руки в карманы, нахохлился и продолжил пробиваться вглубь тёмной пасти тайги. Мысли скакали по промёрзшей черепушке, гоняясь друг за другом и кусая сами себя за чёрные хвосты. Ресницы потихоньку покрывались слоем белого инея. Когда в очередной раз мысль ускользнула, не поддалась, отказалась развиваться, Ромка зло прикусил щёку изнутри. Отрезвляющая боль пробила мозг, и чёрные, хвостатые, косматые мысли встали в ряд. Ну не мог же напуганный, не видящий от страха Бяша убежать сильно далеко, верно? Но ведь Рома ещё час назад обошёл всё вокруг того места, где они тогда встретили треклятый гараж и где мальчишки, поддавшись азарту, решили открыть чёрную скрепящую дверь, а не побежать сломя голову за другом. Может, если бы тогда Пятифан так же отчаянно и зло укусил себя или если бы Антону хватило мозгов дать ему пощёчину, Бяша был бы дома. Захотелось выть. Громко и надрывно. Казалось, только так Рома смог бы выразить весь спектр эмоций, скрывающийся где-то там, под нахмуренными бровями и злыми иголками в тёмных глазах. Парнишка закусил губу, и тонкая обветренная кожа треснула, на языке осел привкус железа. И от этого привкуса стало так грустно. Сразу пришло в голову воспоминание: они с Бяшей тогда вдвоём против пятерых стояли. Спина к спине, прикрывали друг друга. Один по лицу получит, так второй обидчику пропишет. В тот раз они победили. Стоило последнему, подобрав оброненную в пылу драки шапку, смыться, крича что-то нечленораздельное, Бяша упал в сугроб. Рома было испугался, но увидел, как он улыбается своей беззубой улыбкой. На губах кровь, под глазом набухает фингал, а он улыбается. — В следующий раз ещё сильнее получат, на! Мы с тобой, Ромыч, их всех отловим! Ромка оскалился в ехидной улыбке, а на языке привкус крови. Он рухнул в сугроб рядом с другом, толкнул его кулаком в плечо. Сбитые костяшки отдались ноющей болью. — Каждого по очереди, чтоб знали, как впятером на двоих. На двоих. А Бяша сейчас один. Где-то там, в холодном тёмном лесу, лязгающем чёрной пастью. Пятифан сжал кулаки в карманах и зашагал быстрее. Метель завывала по-волчьи, выдавливая из сощуренных глаз росинки слёз, тут же замерзающих на ресницах. Сил уже не оставалось, но Ромка упорно вытаскивал сапоги из сугробов. Было уже непонятно, бродит он кругами или уходит в самую чащу непроглядной тайги, а может напротив, совсем недалеко Тохин дом или ещё что-то до боли знакомое. Да даже если так, Пятифан бы развернулся. Без Бяши он из этого леса не выйдет. Наст под ногой снова провалился, в этот раз куда глубже, чем раньше. Ромка рухнул на колени, упёрся руками в снег. Перед глазами помутнело. Сначала он решил, что всё, спета его песенка. А потом на потрескавшуюся от мороза руку упала горячая капля. Ещё одна. И ещё. И они посыпались градом. Мальчишка шмыгнул носом, сжал ладонь в кулак и принялся тереть глаза. Нет, нельзя раскисать. Нельзя, нельзя, совсем нельзя. Он же обещал. — Ром, знаешь, я иногда думаю. Ты же мне ну. Как брат, на. Звёзды россыпью висели на тёмном безоблачном небе. Земля ещё не остыла после дневного зноя, и мальчишки развалились на ней, смотря на далёкие светила. Молчали долго, а потом Бяша выдал вот это. Ромка сперва не нашёлся, что ответить. Повернул голову к другу, а он всё смотрел на звёзды. — Ты мне тоже, Бяш. Я... Знаешь, никому столько не рассказывал, сколько тебе. Бяша расплылся в счастливой улыбке. В его чернющих глазах звёзды отражались будто вместе с небом. Ромка снова посмотрел наверх. — Ромыч, давай клятву дадим, что никогда друг друга не бросим. Бяша поднялся на локтях и серьёзно посмотрел другу в лицо. Тот тоже поднялся, сел. И протянул Игорю руку. — Клянусь. Что бы не случилось, я всегда буду с тобой. Не брошу. — Не брошу. Эхом повторил Бяша, сжимая Ромкину ладонь. Тогда было тепло. Тогда они были вместе. А потом Рома нарушил клятву. Снег сыпал и тут же таял на разгорячённом от слёз лице. Мальчишка валялся на снегу. Каким бы упорным и сильным он не был, ему всё ещё было двенадцать. Ему всё ещё было холодно и больно, он всё ещё чувствовал огромный груз вины на своих плечах, и слёзы неудержимо текли из его глаз. Ромка накрыл лицо рукавом, чтобы слёзы не замерзали на лице и то ли всхлипывал, то ли подвывал, думая о том, какой же скотиной он стал, бросив Бяшу, Бяшку, Игорька, лучшего друга и единственного брата. "Не брошу", сказанное шепелявым Бяшей оказалось куда значительнее громкой клятвы, которую произнёс сам Ромка. Кто знает, сколько бы ещё Пятифан пролежал бы в этом сугробе, если бы в какой-то момент, когда и на слёзы сил уже не было, он не замолчал. Метель утихла, и в лесу стало оглушительно тихо. Будто ватой уши заткнули. Ни хруста веток, ни шелеста хвои, ни скрипа и уханья сов. Только тишина и протяжное "бе-е", звучащее где-то на границе сознания. Слишком знакомое "бе", чтобы не узнать. Ромка стёр последние слёзы с глаз промёрзшим кулаком и сел. Прислушался снова, пытаясь выцепить хоть какой-нибудь звук, хоть шорох, и понять, куда идти. И, конечно, услышал. Тихий всхлип, на грани слышимости. Рома рванул. С места, трижды чуть не рухнув обратно, в сторону, откуда доносился звук. Дурацкое дерево. Мальчишка ободрал потрескавшиеся костяшки о его кору, когда падал на колени перед засыпанным снегом Бяшей. Кажется, он был без сознания. Ромка схватил его за плечи и тряхнул. Из глаз снова брызнули слёзы, но на этот раз от радости. Нашёл. — Бяшка, брат! Я ж обещал, что не брошу... Всхлипнув, он снова вытер глаза рукавом, а после взъерошил Бяшины седые волосы, стряхивая с них снег. Рома не смел признаться даже себе, что лишь пару минут назад он потерял всякую надежду, и прижал друга к себе. Тот издал какой-то блеющий стон и вздрогнул. Очнулся. Ромка отстранился, посмотрел в напуганные Бяшкины глаза. — Мы с тобой выйдем отсюда, слышишь? Домой вернёмся, отогреемся. Всё хорошо будет, братка. Страх, первым проявившийся в глазах Бяши, ушёл, и по его щекам потекли слёзы. Мальчишка заблеял громче, схватился промёрзшими пальцами за самую родную в этом мире куртку, ткнулся лбом в Ромкино плечо. Ромка всхлипнул, стараясь сдержаться, не позволить себе снова раскиснуть, но эмоции хлестали через край, а спина в до боли знакомом изодранном свитере перед глазами вздрагивала от рыданий, и он тоже сдался. Обхватил Бяшу кровоточащими на костяшках руками и уткнулся носом в его макушку, чуть подвывая. Слегка успокоившись, Ромка хлопнул Бяшу по спине. Тот отстранился, вытер глаза и нос, попытался что-то проблеять, но Пятифан его опередил, нахлобучив на него свою шапку — Идти пора, иначе примёрзнем к этому дереву. — Т-таам зве-ве-ери.. Запротестовал Бяша, цепляясь за рукав друга, будто боясь снова его потерять. — Мы этим зверям покажем, где раки зимуют. Команда Вольтрона, помнишь, Игорёк? Рома изо всех сил старался доказать другу то, во что хотел верить сам. А ему и доказывать не пришлось. Он мелко и часто закивал. Бяше слишком хотелось верить в лучшее после всего пережитого. Тем более, как можно было не поверить Ромке, который ради него сюда, в эту глушь, в метель, пришёл? Пятифан поднялся на ноги и протянул другу руку. Бяша трясущейся рукой взялся за его, такую родную и крепкую, ладонь, подтянулся и с трудом поднялся на ноющие ноги. Рёбра заныли вслед за ногами, правая рука, кажется, вовсе ничего не чувствовала. — Ух ты бля.. Прошипел Ромка, наконец рассмотрев правую руку Бяши. Рукава на ней по локоть не было вовсе, кожа исполосована длинными рваными царапинами, а то, что осталось покраснело и припухло. Не поймёшь даже, заражение или обморожение. Бяша и сам ужаснулся, тоже бросив на свою руку взгляд, попытался что-то объяснить, но вместо слов глаза снова намокли, а изо рта вырвалось только невнятное блеяние. Нельзя было позволять бяшиной истерике начаться заново, и Ромка закинул здоровую руку друга себе на плечо. — Идём. По моим следам выйдем. Только вот все следы уже замело недавней вьюгой. Но Ромке оставалось лишь верить в лучшее и крутить в голове воспоминание о клятве. Не брошу.