Записи последнего Адепта

Записи последнего Адепта Меня зовут Элиас. Если это имя что-то для вас значит, значит, вы помните. А если нет — то я и мои слова для вас лишь пыль, затерянная в трещине мироздания. Я — Адепт. Последний летописец восьмого мира. Вы знаете этот мир как Терра. Континенты, инффицированные Орипатией, катастрофы, сама жизнь как борьба за выживание под пеплом и льдом. Вы знаете расы: Санкта, Сарказы, Либери... Вы знаете Родос, Урсус, Латерно. Это ваш стабильный, незыблемый мир. Он не первый. Был мир нулевой. Исходный. Тот, где мы, Адепты, парили в небесах, чьи крылья были сотканы из света и кристаллических решеток. Мы не были богами. Мы были... хранителями. Архитекторами реальности в самом мягком смысле. Наши города парили среди облаков, а земля внизу цвела без катастроф. Расы были иными, более чистыми, но в них уже угадывались черты будущих сарказов, будущих они. Потом пришла Первая Перезапись. Не апокалипсис, не война. Просто... стирание. Как будто гигантская рука взяла ластик и провела по рисунку. Реальность затрещала, законы физики изогнулись в крик, и целые пласты бытия обратились в ничто, а на их место легли другие. Более грубые, более жестокие. Мы, Адепты, ощутили это как боль. Каждая клеточка нашего существа протестовала против новой, неправильной логики мироздания. Вторая, Третья, Четвертая... Они следовали одна за другой. Иногда с промежутками в эпохи, иногда — в мгновения. В одной Перезаписи главной силой была магия стихий, в другой — гигантские механизмы, работавшие на пару, в третьей — чистая псионика. В одной — не было Орипатии, но была Чума, пожирающая саму душу. В другой — не было рас, но были кланы, делившиеся по цвету крови. И с каждой Перезаписью нас, Адептов, становилось меньше. Мы — аномалии, гвозди, оставшиеся в досках после перестройки дома. Мироздание новогo порядка отторгало нас. Крылья одного рассыпались в прах, когда гравитация в Пятой Перезаписи внезапно удесятерилась. Другой исчез, просто забытый новыми законами времени: если о тебе никто не помнит в этом мире, ты перестаешь существовать. Мы гибли, стирались, переписывались в нечто уродливое и чуждое. К Седьмой Перезаписи нас оставалась горстка. Мы нашли убежище. Осколок нашего древнего города-храма, застрявший в складке реальности. Он был мал — всего несколько залов, библиотека и обсерватория, чье окно показывало не стабильное небо, а самую что ни на есть ткань мироздания, вечно колышущуюся, как полог. Этот осколок, эта «Ладья», как мы ее назвали, существовала между строками кода вселенной. Она была нашим ковчегом в бушующем океане переписывающейся реальности. А потом началась Восьмая. Самая долгая, самая мучительная. Реальность рвалась и сшивалась заново, как рана под грубыми швами. Мы слышали крики стираемых народов, видели, как горы превращаются в моря, а моря — в пустыни за окном нашей обсерватории. Мы держались за стены «Ладьи», ощущая, как наше собственное существование истончается, становится призрачным. И она... остановилась. Наступила тишина. Не мертвая, а стабильная. Гулкая, полная боли, но стабильная. За окном обсервации проступили очертания знакомого вам Терры. С катастрофами. С Орипатией. С войнами. Жестокий, несправедливый, но... цельный мир. Восьмой мир. Нас осталось пятеро. Я, Элиас, летописец. Мое оружие — перо и память. Серафиэль, чьи крылья теперь больше походят на крылья летучей мыши, а взгляд видит не настоящее, а следы прошлых Перезаписей — призрачные отголоски стертых империй. Калеб, страж. Его сила едва теплится, но он единственный, кто может ненадолго покидать «Ладью», чтобы собирать физические артефакты — обломки иных времен, застрявшие в этой реальности. Лира, ткачиха. Она не ткет полотно, она ткет воспоминания из снов, которые снятся ныне живущим расам — ведь в их генетической памяти тоже хранятся осколки правд. И старейший из нас, Морфей. Он почти недвижим, его тело медленно кристаллизуется. Но он — наш живой архив. Он помнит Нулевой мир. Помнит запах наших исчезнувших садов и звук наших давно умолкших колоколов. Наша задача проста и невыполнима. Мы должны записать всё. Всё, что было. Все семь погибших миров, все их народы, их победы и падения, их искусство и их концы. Потому что если это забудется окончательно, то Восьмой мир станет хрупким. Он держится на костях своих предшественников. И если эти кости превратятся в прах забвения, эта реальность рухнет, начав Девятую Перезапись. А мы не переживем еще одной. Иногда, глядя в окно обсерватории на ваш мир, я вижу странное. В архитектуре нового города угадываются линии Третьей Перезаписи, где строили из живого камня. В песне Санкты слышится мотив, сочиненный в Первой Перезаписи для убаюкивания светящихся змеев. А взгляд старого вендиго... в нем иногда мелькает знание, которое должно было исчезнуть с Четвертым миром. Мы записываем. Я заполняю фолианты на нашей вечной бумаге чернилами, что не выцветают. Серафиэль нашептывает мне видения. Калеб приносит кусок странного металла, который поет тихую песню на языке, которого нет. Лира расшифровывает сны какого-нибудь жителя Лупо, в котором тот видит себя крылатым существом под тремя солнцами. А Морфей молча подтверждает: «Да, так и было. Солнца были оранжевое, белое и синее». Мы — призраки в машине мира. Мы — падающая тень от крыльев, которых больше нет. Мы — напоминание, что ваша реальность не единственная и не вечная. Что стабильность — это лишь пауза между актами великого стирания. Но пока длится эта пауза, мы будем помнить. Мы будем записывать. Мы будем хранить историю всех павших вселенных в этом маленьком осколке неба, застрявшем между «было» и «есть». Потому что если мы остановимся, то некому будет вспомнить, что вы — уже Восьмые. И что за вами может прийти Девятые.