В тени власти

В Топкапы весна была обманчивой. Днем светило солнце, но ночами по коридорам гуляли сквозняки, которые, казалось, шептали имена павших. Кёсем Султан сидела у камина в своих покоях, сжимая в руках четки. Каждый щелчок камня о камень отдавался в голове набатом. Отношения с Мурадом превратились в поле боя. Её сын, её гордость, теперь смотрел на неё с подозрением, которое граничило с безумием. А рядом с ним всегда был он. Кеманкеш Мустафа Паша. Для Кёсем он был олицетворением её поражения. Султан доверял ему то, что раньше доверял только ей. Мустафа был молчалив, исполнителен и невыносимо предан Мураду. Кёсем ненавидела его манеру стоять со скрещенными руками, его привычку сканировать взглядом каждое её движение, словно он искал в ней предательство. Дверь открылась без предупреждения. На пороге стоял Кеманкеш. Его лицо было бледным, а глаза — непривычно темными. — Госпожа, — он коротко поклонился. — Повелитель приказал мне изъять ключи от личного архива вашего покойного мужа. Кёсем медленно поднялась. Гнев обжег её изнутри, вытесняя холод. — Ключи? — она подошла к нему, её шелковые юбки зашуршали по ковру. — Мурад посылает тебя забрать последнее, что связывает меня с памятью о султане Ахмеде? Или это твоя идея, Паша? Хочешь еще сильнее втереться в доверие к моему сыну, унизив его мать? — Я лишь верный слуга государства, — холодно ответил Мустафа, не отводя глаз. — Ты — цепной пес, который забыл, кто кормил его с руки, — прошипела она, остановившись в шаге от него. — Ты думаешь, что если ты сейчас на вершине, то ты в безопасности? Мурад переменчив. Сегодня ты его правая рука, а завтра твоя голова будет украшать ворота дворца. Кеманкеш вдруг сделал шаг вперед, нарушая все границы дозволенного. Кёсем не отступила. Между ними было так мало места, что она почувствовала тепло, исходящее от его тела. — Вы ненавидите меня за то, что я не боюсь вас, Госпожа, — тихо произнес он. Его голос вибрировал, задевая в её душе какие-то забытые струны. — Вы привыкли, что перед вами трепещут. Но я вижу не Валиде Султан. Я вижу женщину, которая так боится потерять власть, что готова сжечь весь мир вокруг себя. Кёсем замахнулась, чтобы дать ему пощечину. Это было инстинктивное желание сокрушить его наглость. Но Кеманкеш перехватил её запястье в воздухе. Его пальцы сомкнулись на её руке подобно стальным кандалам. — Пусти, — выдохнула она, но голос предательски дрогнул. — Нет, — его взгляд приглушил её ярость. Теперь это было что-то другое. — Вы столько времени бросаете мне вызовы, Госпожа. Вы смотрите на меня с таким презрением, будто я грязь под вашими ногами. Но ваши глаза... они говорят другое. — О чем ты... — она осеклась. Кеманкеш не отпускал её руку. Он медленно потянул её на себя, заставляя Кёсем почти прижаться к своей груди. В этом жесте было столько же ненависти, сколько и скрытого, подавленного вожделения, которое копилось месяцами в залах Дивана и на прогулках в садах. — Вы ненавидите меня, потому что я — единственный, кто может вас остановить. И единственный, кто знает, как сильно вы хотите, чтобы кто-то это сделал. Он медленно опустил её руку, но не отошел. Его ладонь коснулась её щеки — почти невесомо, пугающе нежно. Кёсем замерла. Она должна была позвать стражу. Должна была приказать казнить его на месте. Но вместо этого она почувствовала, как по телу разливается тяжелый, тягучий жар. Ненависть не исчезла — она трансформировалась. Она стала топливом для пожара. — Ты сгоришь, Мустафа, — прошептала она, её губы были в сантиметре от его губ. — Вместе с вами, Госпожа, — ответил он и, наконец, преодолел это расстояние. Поцелуй был горьким, со вкусом борьбы. Кеманкеш целовал её так, будто пытался присвоить себе её силу, а Кёсем отвечала с яростью, кусая его губы, впиваясь ногтями в плечи под тяжелым кафтаном. Это не было любовью — это была капитуляция перед неизбежным. Он подхватил её под бедра, и Кёсем обхватила его ногами, не разрывая поцелуя. Он донес её до тахты, повалив на мягкие подушки. Его руки, привыкшие к грубости боя, теперь с лихорадочной осторожностью распутывали шнуровку её корсажа. — Я ненавижу тебя, — простонала она, когда его губы коснулись её ключицы, оставляя горячий след. — Я знаю, — прохрипел он, спускаясь ниже. — Продолжайте ненавидеть. Это делает вас прекраснее. Когда одежда была отброшена, и их кожа соприкоснулась, время в Топкапы будто остановилось. Кеманкеш двигался медленно, почти мучительно, заставляя её чувствовать каждый миллиметр его тела. Кёсем выгибалась под ним, ловя ртом воздух. Она видела над собой его лицо — напряженное, сосредоточенное, полное обожания и боли. Каждое движение было как удар сабли — точное, глубокое. Она чувствовала себя живой, по-настоящему живой, впервые за долгие годы вдовства и политической суеты. В этом акте не было иерархии. Был только он и она. Когда он вошел в неё полностью, Кёсем вскрикнула, запрокидывая голову. Она вцепилась в его руки, ища опору в этом хаосе ощущений. Кеманкеш ускорил темп, его дыхание стало прерывистым. Он шептал её имя так, будто это было единственное слово, которое имело значение. Кульминация накрыла их как шторм. Кёсем чувствовала, как внутри всё плавится, превращаясь в чистый свет. Она прижала его к себе, не желая отпускать ни на секунду. ...Позже, когда в комнате воцарилась тишина, прерываемая лишь треском дров, Кеманкеш сидел на краю ложа, натягивая рубашку. Его спина была прямой, но в движениях сквозила усталость. Кёсем лежала, укрытая простыней, глядя на его силуэт. — Ключи в шкатулке, на второй полке, — негромко произнесла она. Кеманкеш замер. Он обернулся и посмотрел на неё. В его взгляде больше не было холода — только глубокая, бесконечная преданность человека, который только что продал свою душу. — Завтра я приду снова, Госпожа, — сказал он. — Не ради приказов Повелителя. Кёсем ничего не ответила. Она лишь закрыла глаза, слушая, как он уходит. Она знала, что этот путь ведет к катастрофе. Но в эту ночь, впервые за долгое время, она не чувствовала себя одинокой в стенах своего золотого плена.