Эхо собственной тьмы

Хиро исполнилось двадцать девять. Возраст, когда ты уже не достаточно молод, чтобы совершать глупости ради страсти, но еще не достаточно стар, чтобы оправдывать свое занудство мудростью. Он встал, прошел на крошечную кухню, где из окна был виден лишь фрагмент соседнего здания и переплетение проводов, напоминающее иероглиф, который невозможно прочесть. На подоконнике у Хиро стоял старый кактус. Он был сухим, серым, и Хиро не поливал его уже год. Но кактус не умирал — он просто застыл в промежуточном состоянии. Хиро каждое утро смотрел на него, и ему казалось, что они с растением заключили пакт о ненападении на время. Он вышел из дома в 7:45. Токио встречал его привычным гулом. На станции Синдзюку человеческий океан бурлил, втягивая в себя тысячи офисных служащих в одинаковых белых рубашках. Хиро был частью этой белой пены. — Эй! Живой или притворяешься? — мощная ладонь его давнего друга опустилась на его плечо, едва Хиро зашел в вагон. Такеши был его полной противоположностью. Он громко дышал, постоянно жевал мятную резинку и, казалось, занимал в пространстве в два раза больше места, чем полагалось его комплекции. — Стараюсь соответствовать обстановке, — ответил Хиро, прислонившись спиной к дверям. — Ты выглядишь так, будто тебя вчера забыли выключить из розетки. Опять читал до трех ночи свои философские трактаты? Хиро, жизнь — она здесь, в этих чертовых поездах и в холодном пиве после работы. Хватит искать смысл там, где его не положили. Хиро кивнул. Ему нравился Такеши именно за эту приземленность. Такеши был якорем. Если бы не он, Хиро, возможно, уже давно бы унесло этим течением из белых рубашек куда-нибудь в открытый океан небытия. — Зайдем сегодня в «Тори-ки»? — спросил Такеши, когда они выходили на своей станции. — Там работает та новая официантка, она всегда улыбается так, будто знает о жизни какой-то секрет. — Может быть, — ответил Хиро. — Если не завалят отчетами. Он соврал. Его не заваливали отчетами. Он просто хотел тишины. Весь день прошел в ритме механических действий. Клавиатура щелкала, принтер выплевывал листы, коллеги обменивались вежливыми, ничего не значащими фразами. В обед Хиро вышел в небольшой сквер между небоскребами. На скамейке сидел старик в потрепанном пальто и кормил птиц. Но он не бросал им хлеб. Он просто делал движение рукой, будто бросает что-то, и птицы слетались на пустой жест. Хиро долго наблюдал за этим. Птицы верили в еду, которой не было. Старик верил в свою власть над птицами. Весь мир состоял из этих пустых жестов. Вечером, возвращаясь домой, Хиро застрял на пешеходном перекрестке в Сибуе. Загорелся красный. Сотни людей замерли. И в этот момент Хиро почувствовал странный холод в затылке. Не сквозняк, а ощущение чьего-то пристального, почти физического взгляда. Он обернулся. За его спиной стоял молодой человек. Черный костюм, идеально уложенные волосы, кожа неестественно бледная, как фарфор высшего качества. Он не смотрел на светофор. Он смотрел прямо на Хиро. Не с ненавистью, не с интересом, а с каким-то исследовательским недоумением. Светофор сменился на зеленый. Толпа пришла в движение. Когда Хиро снова оглянулся, человека в черном уже не было. Осталось только странное послевкусие в воздухе — запах гари, смешанный с ароматом цветущей сакуры, которой в этом районе быть не могло. Хиро пришел домой, закрыл дверь на все замки и сел на пол. Он не включал свет. В темноте его квартира казалась больше и в то же время теснее. Он подумал о том, что если он прямо сейчас перестанет дышать, мир не споткнется. Шестеренки Синдзюку продолжат вращаться. Птицы продолжат лететь на пустой жест старика. Тишина в квартире не была абсолютной. Она состояла из множества мелких звуков, которые днем заглушались суетой: гудение холодильника, едва слышное тиканье настенных часов, которые Хиро когда-то купил в антикварной лавке просто потому, что их маятник напоминал ему метроном. Он не знал, сколько времени просидел вот так, прислонившись спиной к входной двери. Ноги затекли, а кончики пальцев стали ледяными. Мысль о том, чтобы встать, зажечь свет и приготовить ужин, казалась непосильной задачей — словно ему нужно было в одиночку построить мост через океан. «Мир не споткнется», — повторил он про себя. Эта мысль не пугала его. Напротив, в ней было какое-то странное, извращенное облегчение. Ответственность за собственное существование — вот что давило на плечи. Если ты не важен для механизма, то ты волен сломаться в любой момент. Хиро наконец поднялся, опираясь рукой о стену. В полумраке его взгляд снова упал на кактус. В свете уличного фонаря, пробивающегося сквозь тонкую штору, растение казалось не живым существом, а причудливой скульптурой из серого камня. Пакт о ненападении продолжал действовать. Хиро не давал ему воды, кактус не требовал жизни. Идеальные отношения. Он прошел в ванную и плеснул в лицо холодной водой. Отражение в зеркале было бледным, с темными тенями под глазами. В памяти вдруг вспыхнуло лицо того человека на перекрестке в Сибуе. Эти неестественно спокойные глаза... — Галлюцинация, — произнес Хиро своему отражению. — Просто мозг пытается развлечь себя в условиях сенсорного голода. Он вышел на балкон. Квартира находилась на пятом этаже, и отсюда открывался вид на лабиринт проводов и верхушки торговых автоматов, которые светились внизу, как неоновые алтари. Хиро достал сигарету. Он курил редко, обычно только тогда, когда пустота внутри становилась слишком осязаемой — дым хотя бы создавал иллюзию того, что в его легких что-то есть. На перилах балкона кто-то когда-то (возможно, прежний жилец) нацарапал иероглиф «Ветер». От времени он почти стерся, забился городской пылью. Хиро часто проводил по нему пальцем. Ветер не имеет формы, его нельзя удержать, он просто проходит насквозь. Хиро чувствовал себя этим самым иероглифом. Он посмотрел в сторону Сибуи. Где-то там, среди миллионов огней, бродил тот человек в черном. Или не бродил. Хиро вдруг почувствовал укол странного любопытства — чувства, которое он считал в себе давно атрофированным. Кем был этот незнакомец? Почему его взгляд не скользнул мимо, как это делают тысячи других взглядов? В ту ночь Хиро долго не мог уснуть. Ему казалось, что квартира изменилась. Стены будто стали тоньше, а воздух — плотнее. Он слышал, как у соседа сверху скрипнула половица, как внизу проехала машина, как где-то в вентиляции шуршит ветер. И где-то на самой границе слуха ему почудился еще один звук. Тонкий, едва различимый звон, похожий на то, как если бы кто-то коснулся пальцем хрустального бокала. Хиро закрыл глаза. В темноте перед его внутренним взором застыл серый кактус. «Завтра будет такой же день», — подумал он. — «Такой же отчет, такой же Такеши, такой же кофе. И это хорошо. В одинаковых днях безопасно». Он не видел, как в этот момент на пожарной лестнице соседнего дома, в тени, куда не доставал свет уличных фонарей, сидел человек. Аку держал в пальцах крошечную льдинку, которая не таяла от его тепла. Он подбросил её в воздух, и она исчезла, не долетев до земли. Дьявол не понимал, зачем он вернулся к этому дому. Обычно он не следил за «материалом» так долго. Если плод созрел для падения, он падает. А Хиро... Хиро был как тот кактус на подоконнике. Он засох, но почему-то продолжал стоять. «Нужно изучить среду», — оправдал себя Аку. — «Возможно, здесь есть что-то, что мешает процессу распада. Какая-то внешняя сила». Он не хотел признавать, что единственной силой здесь был сам Хиро, который умудрялся сохранять остатки тепла в абсолютно холодном пространстве.