Запутанный Дом(Заморожено)

Мадлен Мартен – так звали бабушку со стороны отца, ту, что сидела в маленьком домике у лимонных деревьев через пару часов езды и, не сумев приехать из-за простуды и предновогодней непогодной дороги, отправила внучке коробочку Камилле Мартен? Нет – Камилле Леруа, но фамилии в их семье переплетались по-разному: Леруа по матери, Мартен по отцу, Дюваль по тёте и в этот вечер весь мешок ветвей родословной был как никогда плотен: дом, в котором жили и собирались родственники, раздувался от смеха, шуршания пакетов и звона столовых приборов Камилле было пятнадцать. Её день рождения только что прошёл – двадцать восьмого декабря и две коробки с поздравлениями всё ещё лежали в её комнате, одна с ленточной сиреневой бумагой от матери, другая от друзей. Её комната была на чердаке: маленькая, но устроенная так, будто сама хозяйка собиралась в ней жить целую жизнь Наклонные потолки, низкие окошки, в которых зимой отражался свет гирлянд, старинный стеллаж, где нервно стояли чайные сервизы, которые Камилла собирала по своему желанию, на стенах – вырезанные бумажные звёзды и карты городов, куда она мечтала поехать. Словом, её мир – уютный, немного хрупкий, как те самые хрустальные вещи, что так любила бабушка Мадлен Сервиз, о котором она просила весь год и который наконец подарили на день рождения, был для неё как сокровище: тонкие чашечки с золотой каймой, блюдца с рисованными веточками, чайник с крышкой, украшенной крошечной розой. Элоиза, её мать, разрешила Камилле «поставить часть сервиза на стол для праздника»: «Только аккуратно и не всю посуду – сказала мать – мы оставим пару комплектов, на всякий случай» Камилла со щенячьим трепетом взяла несколько предметов, натянула рукава, как будто готовилась к церемонии, и медленно спустилась по лестнице Дом был трёхэтажным: первый этаж – кухня, столовая, гостиная с ёлкой, второй этаж – спальни и кабинет, третий – чердак, игровая и пара гостевых комнат. В тот день третий этаж был её личным убежищем: там, среди коробок с новогодними украшениями и старыми книжками, её комната светилась тихой лампой. Камилла аккуратно несла блюдца и чашки, проверяла, не дрогнул ли рисунок, и думала о том, как странно приятно быть тем, чьи вещи наконец оказались частью общего стола. Она поставила сервиз в столовой – на старинный дубовый стол, он казался древним сокровищем – и только тогда она услышала, как за дверью послышались чужие голоса «Они приехали» — прошептал кто-то, и в прихожей завихрилась суматоха: шаги, смех, звонкие «bonjour!» и «ça va?» — ведь, хоть дом и стоял в тихой французской провинции, родня говорила смешением диалектов и городских интонаций. Камилла подбежала к окну, увидела вдоль дорожки фургон с багажом и знакомые фигуры, пара кузенов высовывалась из машины, кто-то не мог найти перчатки, кто-то пританцовывал под снег — и всё это казалось ей праздничной театральной сценой. В дом вошли по очереди, будто в хороводе: Клеманс Мартен – кузина с отцовской стороны, двадцати одного года, с сумкой, полной пирожных и историй, Антуан Леруа – старший брат Камиллы, чуть смущённый, потому что он уже почти взрослый, Тео Дюваль, с приставкой в мыслях и наушниками, который даже не понимал, почему его прерывают от игр, Лина, озорная десятимесячная кузина, с бантом в руках; Лоран и Сабин Дюваль – дядя и тётя, которые всегда спорили о том, кто же моет тарелки, Мари, бабушка по линии матери, с сумкой лекарств, Серж Мартен – дядя по отцу пишущий стихи, Беатрис Мартен – юная кузина, вся в ожидании драм, Поль и ещё несколько мальчишек, которые тащили ёлочные коробки, Изабель, младшая сестра Камиллы, вся в хлопьях бумаги, Жюстин, тётя, что всегда приносит салат без соли, кто-то появлялся то там, то здесь, пока вся семья не въехала в дом и не заняла каждый угол Камилла, помня об обещании матери, бросила клич: «Помогите мне с сервизом!» – и трое детей – Тео, Поль и Беатрис – с готовностью часть сервиза. Это было как маленькое шествие: каждый шаг отдавался по старым доскам и эхом отзывался в пустых комнатах. В кухне бабушка Мари уже разложила тарелки, Элоиза мешала соус, и комната была наполнена запахами: апельсиновая цедра, тимьян, жареный хлеб. В столовой Лоран спорил с Антуаном о том, где поставить центр стола. На лестнице Сабин рассказывала анекдот так драматично, что стадное хихиканье породило волну смеха, и даже Тео, обычно заточенный в игре, подался и помог укладывать салфетки Суета тянулась и растягивалась: кто-то разворачивал салфетки, кто-то спорил с ножами, кто-то пытался проверить, достаточно ли горячо в духовке. Камилла носила чашки, ставила чайник, расправляла скатерть так, будто выравнивала карту страны. Сегодня она помогала сотворить праздник. И когда она снова поднялась по лестнице к гостиной, раздался звон в дверь. Элоиза, с головой чуточку в муке, открыла. На пороге стоял почтальон с большой коричневой коробкой: «Подпишите, мадам» и Камилла, услышав знакомую формулировку, бросилась вниз. Почтальон оставил пакет на столе, Элоиза подняла глаз и прочитала аккуратный почтовый ярлык: «Мадлен Мартен, для Камиллы» Мать растянула губы в улыбке и позвала: «Камилла, это для тебя от бабушки» В глазах её было столько заботы и лёгкого сожаления, будто бабушка присылала вещи, которые сама не смогла привезти Камилла села на диван в гостиной и осторожно стала распаковывать. Сверху было письмо – почерк Мадлен узнавался по загнутым буквам и точкам, будто ставленным с любовью. В письме бабушка писала, что не смогла приехать из-за плохой погоды и болячки, но думала о внучке постоянно; что этот год был для неё важным, и что день рождения она представляла совсем иначе. А под плоской строкой была запись: «И ещё одно – маленький подарок. Храни его бережно. Она хрупкая не только стеклом» Камилла перестала дышать и не сообщая никому, опустила ладонь в коробку. Внутри на мягкой подушке сверкающая фигурка – хрустальная девушка в платье, тонко выточенном так, будто ткань застыла в момент танца. Линии платья были тонкими волнами, лицо – идеальным, но без черт, словно каждая могла надеть на него своё воспоминание. Игрушка была прозрачной, но в ней бились внутренние блики: где-то голубоватые, где-то розовые – как будто внутри стекла жили миниатюрные воспоминания. Камилла подняла её и почувствовала холод, который шел не от стекла, а от самой вещи Она не подвела её под нос гостям: просто положила на ладонь, провела пальцем по спине крошечной куклы и, не задумываясь, повесила её на ёлку – на самый видную ветвь, прямо посередине, чтобы все могли видеть подарок бабушки. Ёлка с её огоньками и шишками приняла украшение как корону. Камилла оставила коробку с письмом у дивана и взяв пару завернутых розочек, вернулась в свою чердачную комнату: хотелось высказать кому-то, что она счастлива, но слова застряли. Она только села на край кровати и прислушалась к дому Кот Оскар, толстый и самодовольный, сначала спал у подоконника, а затем, заметив шевеление пакетов у ёлки, спрыгнул вниз. Он подошёл к стволу ёлки и, как это делают коты, ткнулся носом в ветку. Камилла была на чердаке и не видела, как его лапа задела неровное украшение – то самое, что бабушка прислала. Огненный момент был в животной силе: игрушка скользнул, ударился о другую ветвь и с тихим звонким треском упал на пол. Оскар ретировался, удивлённо вскинув уши, ушёл в сторону, став задумчиво тереться о ногу Лины. Никто не заметил падения: в доме в тот миг кто-то пел, кто-то чинил, кто-то смеялся, и звук разбившегося стекла растворился в общем гуле Но то, что казалось безобидной трещинкой в хрустале, вдруг выпустило вздох: тонкая, как дыхание, нить света, вырвавшаяся из узора платья. Сначала это была просто искра, едва заметное мерцание у пола. Потом – волна, как от пядей дождя, только не мокрая, а сухая и холодная, пронеслась под столом, по щелям паркетных досок и через мусорный ворс ковра Эта волна проникала в комнаты, мягко, как пух, огибая ножки стола, растворяясь в чайном пару и в клубах муки на плите. Магия была не шумной – она была внимательной: она касалась каждого, кто в этот момент был в доме. В кухне Элоиза – рука в тесте, глаза в часы – почувствовала внезапное покалывание в коже, как будто маленькие крошечные иголочки заурчали по венам. Тесто перестало прилипать, нож вздрогнул, и специи в воздухе, казалось, на мгновение застыли. На лестнице Сабин, засмеявшись, замерла и уронила салфетку, Лоран в столовой почувствовал, как ноги сделали шаг, но пол ускользнул из-под него. Антуан в своей комнате на втором этаже ощутил, будто потолок слегка отодвинулся, Тео в игровой, где светился экран, увидел пиксели, которые вдруг стали крупнее, будто кто-то увеличивал шрифт мира, Лина в библиотечном уголке у окна замерла от холода и от того, что её игрушечный медведь вдруг показался выше, чем обычно Камилла, сидящая на чердаке и смотревшая в окно на светлячков снега, почувствовала сначала лёгкое головокружение: окно, то чего она коснулась взглядом, начало уменьшаться, как будто кто-то стирал мир с обратной стороны. Деревянная рама стала казаться шире, стекло – дальше; комнатный ковёр вдруг вздыбился, как поле, ручки шкатулки у её кровати стали размером с морские волны. Сначала она подумала, что это игра света, но когда за её плечом с лестницы донёсся тонкий голос мамы, такой чужой и далёкий, она заметила, что голос как будто снился, не от того что тихо, а потому что он был дальше обычного. В доме за стенами чердака волна магии расползалась по-разному. В ванной Мари, держа пузырёк с лекарством, вдруг ощутила, что пузырёк стал громадным, а её пальцы – миниатюрными, в кабинете Серж едва успел схватить бумагу, когда она ускользнула из-под ладони, словно лист упал в океан. Серж закричал, но звук его был слишком тонок, Мари вскрикнула, Элоиза судорожно бросилась к плите и вкус выпадающей реальности стал очевиден: каждый, скажем, сокращался Никто в гостиной, занятый разделкой пирогов, не замечал, как ножи в их руках стали необычайно большими, как если бы дома приобрели новое отношение к вещи. И ещё, словно добавление к параду, вдалеке по дорожке послышались шаги чужих: не наши родственники, не пригнанные в машину кузены, а быстрые, лёгкие и чёткие, чьи-то ботинки, голоса незнакомые, хороводом. Это были не соседи, это не были полицейские или продавцы – это были шаги людей, которые не значились в списках семьи, и от их приближения стало как-то тревожно. Камилла почувствовала, как мир вокруг неё сжимается по сантиметру за сантиметром. Она пыталась кричать, но её голос вырвался тонкой нитью и в ответ послышался чей-то другой крик снизу, такой же малый и испуганный. Она посмотрела на руку: ноготь, до этого аккуратно накрашенный, стал крошечным. В голове всё перепуталось: отчётливые тени мебели превратились в вершины, и она села на кровати. Внизу, в кухне, Элоиза почувствовала, как её фартук вдруг стянулся, как если бы кто-то подхватил его нитями. Она видела, как чайник на плитe прежний и привычный – стал огромным, и от его пасти исходил пар, который был теперь не согревающим, а грозным. Лоран, схватив ложку, заметил, что она теперь похожа на лопату, Антуан стоя на лестнице, понял, что ступеньки стали высокой лестницей в гору. Каждый испытал по-своему: страх, замешательство... Так началось их самое странное и одновременно тревожное Рождество — день, который должен был быть радостным после дня рождения Камиллы, превратился в испытание: дом, наполненный родственниками, вдруг оказался гигантским лесом, а сами они — странными, крошечными существами, которые должны были найти друг друга посреди горы пыли, под огромными ножками мебели и под лапой Оскара, наблюдавшего с интересом. Это было самое интересное и одновременно самое опасное Рождество, которое они когда-либо могли представить.