Разбавленные краски

      Музыка, шум меркнет, где-то в сердцах Инумаки не считает, что делает что-то неправильное, что-то мерзкое, всего лишь вечер с рандомным парнем в ресторане, не более; бокал вина, тарелка цезаря с креветками на столе и моти с клубничной начинкой.       Юта ведь сама виновата, правильно?       Она просто исчезла из её жизни, тихо, без каких либо объяснений, она не видела как Тоге рыдала каждый вечер в подушку, как писала подругам в чате о чувствах, о том, что безумно скучает и не понимает её действий.       Или это всего лишь глупое оправдание ошибки, что сейчас совершает Инумаки?       Разговоры глупые, душные, в голове лишь одно чувство, что безумно хочется курить и спать, а ещё не видеть никогда лицо напротив.       Но сейчас лишь остается слушать банальные разговоры о его работе, комплименты и фразы тупые, из разряда «я бы увёз тебя куда-нибудь к морю и никогда бы не отпускал, романтично, правда?», «ты самая красивая из тех кого я встречал, знаешь?».       Инумаки не помнит насколько быстро добралась до его квартиры, насколько быстро оказалась раздетой. Помнит лишь касания, до жути не родные, помнит язык, что настойчиво заползал в полость рта, что ласкал её между ног. Помнит как выгибалась, просила больше, грубее, лишь бы заглушить ноющую боль в груди от ощущения «меня бросили с нихуя». Это всего лишь очередная грязь, которую она уже пережила и переживёт ещё несколько раз.       Помнит, как он, манекен без лица, входил в неё глубоко, как шептал что-то из разряда: «я буду трахать тебя, пока ты не увидишь перед глазами звёзды». Звёзд в итоге не было, лишь белый шум и жар, что исходил из чужого тела. Липкие касания, пот, что вонью отдавал в нос и боль, что забывалась с каждым грубым толчком внутрь. Помнит, как шуршала упаковка от презерватива, как с не охотой отвечала на поцелуй, как он кусал её ключицы, соски молочного цвета, помнит каждую деталь этого, самого грязного, полового акта в её жизни.       Оккоцу вернулась в декабре, написала короткое «котик, я скучаю». Ни объяснения, ни-че-го. Лишь экран, что горел вечером полтора часа и крокодильи слёзы, что разбивались о коленки.       Касания возвращались в кошмарах, слюнявые и шаткие «я как увидел тебя, сразу влюбился, веришь не веришь, я дам тебе всё что попросишь, я вижу тебя в своём будущем».       Помнит, как в торопях, с больной головой, искала вещи по холодной комнате и помнит безумно приятный вкус тобака, помнит, как утоляла жажду клубничной водой и с каким блаженство смывала всю грязь и отпечатки губ на теле.       Этот акт просто тяжёлый опыт, что скоро забудется, но душа истерзанная будет помнить каждый поцелуй губ, которые не должны были касаться её тела.       Туманное мартовское утро подарило ей звонок в дверь, улыбку напротив и букет любимых роз кустовых.       — Долго ждала? — будто издевается Оккоцу, смотря в глаза слишком искренне.       — Я не ждала тебя. — отрезает резко, поправляя пеньюар, что приобрела с первой зарплаты.       — Котик, я была в командировке, телефон изъяли, прости умоляю, я принесла тортик, твой любимый и цветочки.       Но так ли это? Разглядывая такие родные глаза, в голове всплывают отрывки той ночи и мысли туповатые «а вдруг ты тоже изменяла?». Не мысли о неправильном, а мысли об отпечатках, которые могли остаться на теле напротив.       Обида голодным псом разгрызает артерию, а глаза красные болят от недосыпа.       — Давай поговорим? — спрашивает ища надежду в глазах возлюбленной. Понимает, что поступила некрасиво, что не предупредила, что ушла молча, зная о постоянной тревожности Тоге.       — Мне нечего с тобой обсуждать, иди куда хочешь. — устало потирает виски и дверь закрывает.       Вино в тот вечер было безумно вкусным, касания отвратными, голова пуста, а тело размякшим и поддатливым. Возвращаясь в реальность телефон в руки берет на котором загорается «Милая, ты сегодня свободна? Я подготовил сюрприз»