Газировка

Школьная крыша плавилась под полуденным солнцем, и даже в тени от бетонного козырька воздух казался липким и густым. Аккун сидел на парапете, тяжело привалившись спиной к сетке, и чувствовал, как после физкультуры горло дерет от жажды. в руке была жестяная банка ледяной газировки единственное спасение в этот душный час. ​Такуя сидел рядом, прикрыв глаза и подставив лицо слабому сквозняку. его бледная кожа всегда плохо переносила жару, и сейчас он выглядел совсем измотанным, с тонкими каплями пота на висках. Сендо мельком взглянул на него, заметил, как тот облизнул пересохшие губы, и молча протянул ему банку. ​Металл был влажным от конденсата. Такуя открыл глаза, на мгновение задержал взгляд на пальцах Аккуна, сжимающих жесть, и принял напиток. не колебался ни секунды прижал губы к тому же самому краю, которого мгновение назад касался другой, и сделал несколько жадных глотков. Ледяная жидкость обожгла горло, но еще сильнее жгло осознание этого простого, почти интимного жеста, который они совершали сотни раз, даже не задумываясь. ​Когда Такуя вернул банку, Ацуши принял её обратно, чувствуя кожей остаточное тепло чужих пальцев на холодном металле. он допил остатки, глядя куда-то вдаль, на городские крыши, и вкус газировки теперь казался ему совсем другим – более сладким, с привкусом чего-то личного, что нельзя было обсуждать вслух. ​это был их негласный ритуал. пепрямой поцелуй, спрятанный за обыденностью школьных будней. им не нужны были слова, чтобы признать эту общность; в их мире, где всё общее – от тайн до банок с напитками этот глоток на двоих был самой честной формой близости. Аккун лениво прислонился затылком к раскаленной сетке рабице, чувствуя, как по шее скатывается капля пота. Мысли вяло перетекали с одного на другое: море, шум волн, ледяная вода... Но реальность пахла нагретым бетоном и дешевым сахаром от выпитой газировки. он вспомнил, как волосы становятся жесткими после хлорки в бассейне, и поморщился.​ толчок в плечо вернул его на крышу. ​— Жара такая сильная, что тебе мозг расплавило? — голос Такуи прозвучал совсем рядом. ​— А? — Аккун тряхнул головой, пытаясь сбросить наваждение. ​— Еще осталась банка, говорю. Холодная. ​Аккун посмотрел на заиндевевшую жесть в руках друга, но в горле вдруг пересохло совсем не от жажды. ​— Нет... — он помедлил, а потом вопрос вылетел сам собой, прежде чем он успел его обдумать. — Кстати, всё никак не могу спросить... у тебя не возникает отвращения пить со мной из одной банки? ​Такуя недоуменно вскинул брови. — Вроде как второй год уже пьём из одной бутылки или банки. Какая разница? С чего вдруг спросил? ​— Ну, не знаю... — выдохнул Ацуши. ​ взгляд невольно упал на чужие губы. На них еще блестела влага, а в уголке застыла крошечная капля напитка. раньше он никогда не смотрел так. Раньше это было просто «попить». ​Аккун вдруг отчетливо осознал: он знает вкус этой газировки, и он знает, что этот вкус сейчас – один на двоих. это осознание ударило в голову сильнее солнца. ему стало интересно, чувствует ли Такуя то же самое, или для него это всё еще просто «второй год подряд». Для Ацуши Такуя всегда был кем-то вроде кота: грациозный, на первый взгляд невинный и обманчиво слабый. Золотистые волосы, спадающие ниже плеч, длинные ресницы и медовые глаза он казался ангелом, случайно забредшим в их жестокий мир. но Аккун знал правду. ​временами этот ангельский вид давал трещину. Когда Такуя прищуривался, его взгляд становился пугающе внимательным. он изучал человека как сложный механизм, подмечая каждую деталь, каждую дрожь в голосе или фальшивую ноту. и Аккун, который обожал Такую всей душой, порой сам не выдерживал этого взгляда. Этот золотой прищур впился в Ацуши, вытягивая наружу все его тайные мысли, всё то волнение, которое он так старательно прятал за маской лидера их маленькой компании. Аккуну на секунду стало не по себе. Ему казалось, что перед ним не его старый друг, а судья, который видит его слабость и... одобряет её? или насмехается? С Такуей никогда нельзя было знать наверняка. Сендо понимал: он бы всё отдал, чтобы стереть эту стеклянную преграду. Чтобы почувствовать настоящий вкус его губ, без посредников, без этой трусливой игры в «поделись газировкой». его буквально накрыло осознанием того, как сильно он хочет прижать этого «ангела» к себе, зарыться пальцами в золотистые пряди и почувствовать, как Такуя выдыхает ему прямо в рот. ​но страх отвержения, холодный и острый, как лезвие, тут же вонзился в грудь. одна мысль о том, что Такуя может оттолкнуть его, что этот золотой прищур станет ледяным и пренебрежительным, убивала в Ацуши всякую смелость. он боялся разрушить их хрупкий мир, побояться заглянуть за грань. этот страх был так велик, что Ацуши запрещал себе даже мечтать о большем. ​«Если бы... если бы был хоть малейший шанс на ответ...» – пронеслось в его голове. ​Эта мысль была такой сладкой и невыносимой, что от неё кружилась голова. если бы он знал наверняка, что Такуя ждет того же, он бы, наверное, не смог сегодня уснуть. шанс, этот призрачный намек на взаимность был бы для него важнее самой жизни. Но пока... пока ему оставалось только сжимать в руке пустую бутылку, чувствуя, как на губах медленно остывает вкус, который он никогда не решится попробовать по-настоящему. Такуя подсел ближе. Теперь их бедра соприкасались сквозь тонкую ткань шорт для физкультуры, и этот контакт обжигал жраче, чем солнце, плавящее бетонную крышу. у Аккуна кружилась голова то ли от теплового удара, то ли от того, что мир от этого прикосновения .он повернул голову лишь слегка, ловя периферийным зрением золотистые пряди, но не решаясь встретиться взглядом с этими медовыми глазами. не сейчас. сейчас он был слишком беззащитен. ​— Мне нравится сладкий вкус, — голос Такуи прозвучал мягко. — Ты ведь знаешь, я люблю сладкое. В этом нет ничего противного, так что не забивай себе голову. ​— Хотя я и не люблю сладкое... — Аккун сглотнул, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Но да, мне тоже нравится пить газировку с тобой. ​— Со мной? — переспросил Такуя, и в этом вопросе послышалась опасная ловушка. ​— Да. ​— А с кем-то другим тебе бы понравилось, как думаешь? ​Аккун почувствовал, как по спине пробежала дрожь, несмотря на жару. его чувства выходили за пределы этой чертовой крыши. Что это? Намеки? Или он окончательно сошел с ума и строит замки на песке? Такуя снова темнил, снова играл в своего «ягнёнка невинности», вытягивая из Ацуши признание по капле. ​Но в какой-то момент плотину прорвало. К черту осторожность. К черту страх. ​— Нет, — выдохнул Аккун, и его голос окреп. — С кем-то другим я пить не хочу. Только с тобой. Потому что она... она такая сладкая и бьет мне в голову пузырьками, и отдает холодом по телу так, что мне становится хорошо. Я не могу описать это словами, Такуя, но с другими я бы такого не испытал. Я знаю. ​Сендо наконец повернулся, и слова посыпались сами собой, искренние и нелепые в своей честности: ​— Я хочу пить газировку из одной бутылки только с тобой. И... я бы даже сказал, что готов до конца жизни делить с тобой напитки. ​Когда последнее слово сорвалось с губ, Аккун замер. Ему показалось, что он только что совершил самую большую глупость в жизни. он нес чушь, путался в метафорах, позорился перед человеком, который был для него дорог. и ждал, что Такуя рассмеется или, что еще хуже, промолчит, снова скрывшись за своим золотым прищуром. На лице Такуи застыло выражение, которое Аккун не видел никогда в жизни: подлинное, ничем не защищенное удивление. медовые глаза распахнулись так широко, что золотой прищур исчез, оставив лишь растерянность. он приоткрывал и закрывал рот, словно выброшенная на берег рыба, жадно хватая раскаленный воздух. ​Все ниточки, за которые он так изящно дергал всё это время, оборвались в один миг. Ацуши не просто ответил на его игру –он перевернул стол. Выплеснул всё, что копилось внутри, прямо в лицо, не оставив места для двусмысленностей, кокетства или новых ловушек. Двусмысленность сгорела под этим солнцем, оставив после себя только звенящую, почти болезненную честность. ​Такуя молчал долго – секунды растягивались в вечность. а потом его словно подкосило. ​Вся его напускная уверенность и загадочность испарились. Такуя всем телом, как-то по-детски беспомощно, подался вперед, буквально вжимаясь в Аккуна, ища опору в его широких плечах. уткнулся носом куда-то в изгиб шеи Сендо, выдыхая накопленное напряжение, а секундой позже его губы нашли губы Ацуши. Контакт был жестким, почти грубым от накопленного напряжения. Когда их губы наконец столкнулись, Аккун ощутил влажное, лихорадочное тепло. Губы Такуи были настойчивыми, они сминали и жадно всасывали его собственные, не оставляя времени на вдох. то было тягучее, влажное скольжение. Такуя чуть прикусил нижнюю губу Ацуши, тут же перекрывая этот укус новым, еще более глубоким напором. На языке отчетливо ощущался привкус сахара и чего-то металлического – то ли от банки, то ли от того, как сильно они вжимались друг в друга. Аккун чувствовал, как язык Такуи – горячий и требовательный бесцеремонно вторгается внутрь, сталкиваясь с его собственным, заставляя их слюну смешиваться в один густой, сладковатый коктейль. ​Пальцы Такуи действовали так же бесцеремонно. они до боли впились в затылок Аккуна, оттягивая волосы у корней, заставляя его голову запрокинуться назад, открывая шею и подставляя лицо под этот яростный напор. Аккун в ответ рванул Такую на себя, вжимая его бедра в свои. Через тонкие шорты он чувствовал каждое движение чужих мышц, жар, исходящий от живота и ног, и то, как судорожно сжимаются пальцы Такуи на его плечах, сминая ткань футболки. ​Было громко: рваные выдохи прямо в рот друг другу, влажные звуки соприкосновения плоти, трение ткани о ткань. Аккун ошушал, как его лицо горит от соприкосновения с кожей Такуи, как их пот смешивается, делая прикосновения скользкими и еще более интимными. Такуя не давал ему передышки, он буквально впивался в него, меняя угол наклона головы, толкаясь языком глубже, словно пытаясь вычерпать из Аккуна всё содержимое. в какой-то момент поцелуй стал настолько глубоким и мокрым, что дыхание перехватило окончательно. Воздуха не было, был только этот бесконечный вкус сахара, чужой язык, дерущий нёбо, и тяжелая, липкая жара, которая теперь исходила не от солнца, а от их тел, сплетенных в одно целое на этой скамье. Когда они на мгновение отпрянули, чтобы глотнуть кислорода, между их губами на секунду натянулась тонкая нить слюны, блеснувшая на солнце. Такуя тут же снова вцепился в него, не давая опомниться, сминая его рот в очередном жадном, неаккуратном и абсолютно честном порыве. Когда они наконец оторвались друг от друга, воздух между ними казался наэлектризованным. Тишина на крыше больше не была мирной; она давила на перепонки, прерываемая только их общим, рваным и шумным дыханием. Такуя сидел, уткнувшись лбом в плечо Аккуна, и его пальцы всё еще судорожно сжимали ткань рубашки, словно он боялся упасть. Ацуши чувствовал, как его собственное тело колотит мелкая дрожь. Возбуждение, смешанное с паникой, не давало мыслить здраво. в горле было сладко. — Это... — Аккун запнулся, голос прозвучал чужим и надтреснутым. — Что это сейчас было, Такуя? Сендо задал этот вопрос не потому, что не понимал, а из-за того, что жизненно необходимо было услышать объяснение. в голове набатом била мысль: «Мы всё испортили» или «Мы всё начали»? Неопределенность пугала его больше, чем любая драка. Такуя наконец поднял голову. лицо его было непривычно красным, не от солнца, а от прилившей крови, губы блестели, а золотистые волосы спутались и прилипли к влажному лбу. тот самый «золотой прищур» исчез, сменившись чем-то растерянным и почти беззащитным. он выглядел так, будто его только что вывернули наизнанку. — Это был ты, — наконец выдавил Такуя, пытаясь вернуть себе хотя бы каплю привычного хладнокровия. — Ты со своими словами про до конца жизни и только с тобой. он хмыкнул, но звук вышел невеселым. Такуя медленно отстранился, садясь ровнее, но не убирая свою ногу от бедра Аккуна. то касание было их единственным якорем в реальности. — Я не думал, что ты это серьезно, Ацуши, — продолжал блондин, глядя куда-то в пустоту перед собой. — Думал, ты снова включишь своего дурочка и.. — И что? Теперь всё будет странно? — перебил его Аккун, и в его голосе прорезалась та самая тревога, которая всегда жила внутри него. – Мы же друзья. Мы — часть компашки. Если мы сейчас... если это просто из-за жары то нам лучше забыть это прямо сейчас. Пока не поздно. он посмотрел на Такую почти с мольбой. Ему нужно было, чтобы этот «немилосердный ангел» расставил всё по местам. Аргументировал. Объяснил. Такуя повернул к нему голову. Солнечные глаза снова начал тяжелеть, становясь тем самым проницательным и изучающим. Он смотрел на Аккуна долго, подмечая и его дрожащие руки, и расширенные зрачки, и то, как тот искусал губы в кровь. — Забыть? — переспросил Такуя, и в голосе промелькнула опасная нотка. — Ты правда думаешь, что после того, как ты влез мне в глотку, я смогу просто пойти с тобой завтра в школу Ямомото резко подался вперед, сокращая расстояние, но на этот раз не для поцелуя. а просто заглянул Аккуну в самую душу. — Послушай меня, Ацуши Сендо. это не жара. Я полгода ждал, когда ты перестанешь притворяться, что тебе плевать, с кем делить банку. Я провоцировал тебя, я ловил твой взгляд... и сегодня ты наконец-то созрел. Так что не смей говорить про «забыть». Аккун замер. мозг лихорадочно обрабатывал информацию. Значит, это не было случайностью. Значит, Такуя действительно вел его к этому моменту, шаг за шагом, глоток за глотком. Тревога начала медленно отступать, сменяясь чем-то теплым и тяжелым. — Значит... теперь мы кто? — Аккун всё еще пытался найти логическое определение их новому статусу. — Мы же не можем просто... ну, ты понимаешь. Остальные заметят. — Пусть замечают, — отрезал Такуя, и на его губах появилась та самая, особенная улыбка. — Или ты боишься, что Ямагиши будет шутить? Плевать. Мы всегда были вдвоем в этой тишине. Аккун медленно выдохнул. Весь этот хаос в голове начал укладываться в простую, хоть и пугающую картину. Такуя был прав. они всегда стояли чуть поодаль от остальных, деля одну тревогу на двоих. Теперь они будут делить еще и это. — Хорошо, — Аккун наконец решился и накрыл ладонь Такуи своей. — Хорошо. Но если ты снова начнешь свои игры в кошки-мышки... я просто... — Ты просто снова меня поцелуешь? — подмигнул Такуя, возвращая себе привычную долю дерзости, хотя его пальцы всё еще слегка дрожали, переплетаясь с пальцами Ацуши. Аккун не ответил, но его крепкая хватка была красноречивее любых слов. Солнце начало садиться, окрашивая крышу в кроваво-красный цвет. Возбуждение всё еще пульсировало где-то под кожей, а тревога за будущее никуда не исчезла, но теперь у них был фундамент. Логичный, аргументированный и закрепленный этим влажным, неаккуратным поцелуем. они сидели на крыше, пока тени не стали совсем длинными. Двое парней, одна пустая банка газировки и целая жизнь впереди, которую они – как и договорились — будут делить только друг с другом. и если это был не «идеальный финал», то, по крайней мере, это была правда. их собственная, горько-сладкая правда.