...
7 января 2026 г., 04:20
«Разлука для любви — что ветер для огня: маленькую любовь она тушит, а большую раздувает.»
@ Роже де Бюсси-Рабютен, французский писатель.
***
В полной мере невозможно объяснить такое чувство как любовь. Она возникает спонтанно; пока ты не ожидаешь, вот так продолжаешь жить, пока на тебя не обрушивается буря. Дазай мог дать определение этому слову более привычное, что-то похожее на описание из детской сказки, где любовь описывается как самое возвышенное и прекрасное чувство. В глупых сериалах оно сопровождается музыкой с похожим названием, а вокруг летают сердечки и цветы, укутанные бабочками, поселившимися в животе. Однако, если бы его попросили честно ответить на этот вопрос, он бы посмотрел вдаль, где-то цепляясь за светлую макушку одного идеалиста, да тихо выдохнул, произнеся: — Самое отвратительное чувство. От него невозможно избавиться, а оно растёт. Застилает все края твоей души, истезая даже в самые тихие ночи. Любовь — это осознать свою слабость перед человеком, всем сердцем желая обнажить ему душу, чтобы он мягко улыбнулся и открыл свою в ответ. Ты никогда не можешь быть уверен, что произойдет именно это.***
Осознание стало как снег на голову. Нет, даже хуже. Нигде не звучала песня «more than a feeling», а ангелы в подгузниках не стреляли в тебя проклятыми стрелами, рассекая само сердце. Осознание — самый долгий путь. Сложнее перейти все следующие стадии, дабы прийти к их принятию. Карие глаза были направлены прямо в серые, несколько секунд ловя их обнажающих холод. Догадался? Понял что-то? Нет-нет-нет, исключено! Хмурые брови всё не сходят с лица идеального лица. Дазай был готов поклясться, что уже пересчитал каждую морщинку на этом лице, каждый раз возвращаясь к этим глазам. Они были накопленны тревогой, явным недовольством. Дазая вновь вытащили. Кажется, что только этот человек не потерял веру в него, всякий раз, как по волшебству, оказываясь рядом. Его свет, вполне мог зайти за отражение чистоты и порядка, исходящая и без того от него. Дазай в немом шоке смотрит слишком долго. Так не положено. Вязкая слюна застревает в горле, вынуждая нарушить гробовую тишину в помещении — его комнате. Несколько бутылок валяются по пути к окну, а другая часть — разбита, подобно хозяину сырого помещения. Осаму опускает голову, почти в приступе стыда не решаясь взглянуть на присутствующего. В его руках была плотная верёвка, так и не исполнив свой долг по сокращению очередного оборванца. Зубы неприятно стучат, вынуждая прикусить язык, а ладони, грязные от следов борьбы, сжаты в дрожащие кулаки. Доппо молчит. Дазай не видит его, но явно ощущает сострадание к своей персоне. Оба понимают, что криками ничего не добиться. — Пойдём, нужно тебя помыть. Напарник встаёт, подаёт руку своему суицидальному коллеге. Тот не протягивает. Тогда Куникида хватает его в подмышки, заставляя подняться на ноги. Неловкие движения, слабость в ногах... Дазай почти был готов отключиться, когда его щека коснулась тёплой груди, а не встретила ледяной пол. Собственная же грудь почти физически сжималась, стоило на секунду мыслям уйти не в то русло. Хочется сопротивляться, но то, как Доппо бережно притягивает ближе, не наказывает, а с осторожностью ведёт по спине... Тогда Дазай пропускает ещё несколько ударов, вместе с этим и бесполезные этапы. Его руки дрожат, слишком громко и навязчиво хватаясь за край чужой одежды. Его мерзкая и отвратная кровь остаётся следами, пока он до искр в глазах продолжает сжимать. Дазай ненавидит прикосновения. Избегает любой проявленный к себе физический контакт, но прямо сейчас не может что-то с этим поделать. Дыхание напротив не стало спокойнее. Идеалист уж слишком интимно выдыхает горячий воздух рядом с его ухом, позволяя себе наклонить голову. Его ладони вырисовывают незамысловатые узоры на чужой спине, продвигаясь к волосам. Дазай почти затаился, боясь спугнуть этот крошечный, но такой важный момент в его сознании происходящего. Осаму пытается пошевелить сухими губами, произнести что-то очень глупое, возможно, очередную шутку. Ему не удаётся. Тело почти лихорадит. Странный жар не покидает тело, а пот, такой же горячий, точно стекает по спине, делая шатена ещё более отвратительным. Куникида не отстраняется и тогда. Ждёт, сколько нужно, пока его лицо накрывает неприличный румянец. До ванны они добрались. Точнее, добрался Дазай. Куникида помогал ему помыть голову, внимательно настраивая температуру воды, несколько раз переспрашивая о её пригодности. Честно, Дазай не чувствует разницу ни когда его ошпаривает кипяток, ни когда контрастирующий холод настигает плечи. Он медленно кивает, после прикусывает губу, борясь с недавно заимевшей привычкой бормотать себе под нос. Он чувствует, как грубые, но одновременно бархатные ладони делают массаж головы, вместо того, чтобы по простому помыть, каждый раз обращает беглый взгляд на того, кто всё ещё здесь. Куникида убрался в комнате. Собрав склянки, а осколки — бережно в перчатках — выбросил следом. Открыл форточку, запустив прохладный воздух внутрь, отгоняя запах чего-то гнилого. О, похоже, что это были старые бинты, совсем потёртые из-за игнорирования надобности их сменять. Доппо не сдержался, отчитывая Дазая за это. Но теперь сам Дазай не мог услышать здесь что-то похожее на чистый гнев. Он поднимал голову, встречаясь с прекрасным профилем, пока его обладатель наводил хоть какой-то порядок. Эгоистично и пошло, но как Осаму нравилось наблюдать. Он до скрежета в собственной грудной клетке ощущал иное тепло. О нём заботились. Искренне, а не просто так, для галочки. Не чувствовал, что это для того, чтобы потом воспользоваться, ведь какой от него толк на самом деле? Бывший мафиози не упускал из виду опустошенный взгляд напарника, пока тот тщательно пытался скрыть это. Хочется думать, что ему не меньше плохо сейчас. Думает о Дазае. Ворчит, не стесняется говорить то, что думает, но всё ещё смотрит. Серо-зелёные глаза смягчаются, пытаясь хоть немного накормить пострадавшего, когда удалось закончить с уборкой комнаты и обработкой огромной раны. Больше, чем ему представлялось. — Дазай, хватит ребячиться, — вторил ему голос, удерживая пластмассовую ложку, пока тот, к кому обращались, даже не мог взглянуть на еду, — пожалуйста, постарайся поесть. Сердце — если оно таковое есть у него — кровью обливалось. Нехотя, но Дазай постепенно заставил себя проглотить злосчастную жижу, названную куриным супом. Его прямо сейчас точно вывернет наизнанку, пока он водит ногой по полу, словно что-то выискивая. — Молодец, давай в том же духе. Видеть, как постепенно на лице блондина расцветает улыбка было невыносимо приятно. Дазай продолжает есть, уже самостоятельно перехватив ложку. Всё, лишь бы Куникида был им доволен. Как странно. Такая мысль, окажись она на устах, возвала бы к смеху окружающих. Дазай — вечный хаос в жизни Куникиды. Тот, кто постоянно сбивает с его «пути истинного», оттягивая в жестокую реальность. Привязаться к кому-то подобному равноценно самоубийству.***
Дазай не посещал работу. Не было сил банально подняться с кровати, взять в руки мобильник и с кем-то поговорить. Были те, кто беспокоялся о нём, но как же легко их можно было отвадить фразой «мне нужно побыть одному». Напротив. Мне нужно сейчас побыть с кем-то. Этим кем-то он представлял только одного человека, до спазмов в животе обнимая одеяло. Именно он был настойчивее всех. Дазай, сукин сын, настоящий эгоист хренов, но как же ему хотелось. Впервые он так жадно молил о внимании к своей персоне, словно показательные выступления в виде попыток самоубийства не входили в это. Ему хотелось кричать, когда всё тело прошибало током после очередного сна. В этих снах он всегда находил покой только в одних руках, собственнически вгрызаясь в плоть. Это ненормально. Дазай знал. Возможно, ещё не до конца осознавал. Покусанные до крови пальцы тянулись к холодному устройству, так и намереваясь написать.«Привееет, зайдёшь сегодня?»
«Я почти смог заставить себя встать и прибраться, прикинь»
«Я скучаю»
«Ну где же ты, когда так нужен мне?»
«Неужели так нужен не только мне?»
Все эти и подобные сообщения он стирал, так и не доходя до отправки. Дазай почти скулил, переворачиваясь несколько раз на постели от собственной безысходности. Он так жаждал его внимания, так хотел вновь оказаться в этих объятиях, вдохнуть полной грудью запах этого тела, зарыться носом куда-то в плечо...***
Дазай выбрал боль. Он ненавидел её во всех проявлениях, всячески стараясь избежать даже при попытках самоубийства. Одного не учёл. Сбежать от моральной тоски и эмоционального истощения ещё сложнее. Его бросало из жара в холод, а редкие посещения офиса были только ради того, чтобы увидеть Куникиду. Так близко подобраться к идеалу, буквально сжигающего не только его обладателя, но и того, кто захотел залезть ему под кожу. Дазай метался от неправильности своих чувств, постоянно приравнивая их к очень сильной эмоциальной привязанности. Его перестала пугать мысль о том, что ему могут нравится мужчины. Не полностью, но она чахла на фоне остального.Наверное, Дазай мог бы влюбиться в мужчину, если бы это не означало влюбиться в Куникиду Доппо.
Его строгие плечи, постоянно несущие бремя всего агентства, острые глаза, впивающиеся прямо в душу, а с ними его фолиант — излюбленный блокнот, что должен полыхать адским пламенем. Дазай потерял счёт времени. Его не интересовало, какой сегодня день, какой в принципе месяц. Он мог случайно оказаться у порога офиса в вечер воскресенья, искренне не обращая внимание на время суток, так привыкнув к беспросветной мгле. К сожалению, время — шутка опасная. Она залечивает раны, но и подкидывает новые. Стоило наконец-то смириться с тем, что эти чувства Дазая — пошлые и ни капли не похожие на что-то святое — не были любовью. Они стали зависимостью. А как мы все прекрасно с вами знаем, она всё ещё зависимость. Медленно, но верно убивает.***
Дазай смог выйти в какое-то подобие ремиссии для себя, наконец спокойно пойти на работу. Он даже встал пораньше, дабы успеть оказаться в офисе вовремя. Пришла весна, а с этим холод зимы стал отступать. Некое воодушевление напало на него, стоило по собственному желанию проснуться утром. Дазай был полон энергии и сил, решаясь, кажется, наконец вернуться в более привычный образ. Не сказать, что остальные не привыкли к его осенней, зимней, летней... да в принципе хандре. Но! Даже им неприятно наблюдать вечно измученное выражение лица Осаму, что каждый решил, что его долг подойти лично к Куникиде и попросить поменьше кричать. Странно, но это не осталось без внимания Дазая, подогревая и без того раздутое эго. Собравшись за пол часа до выхода, Дазай выскользнул на улицу. Кажется, что именно сегодня должно произойти что-то хорошее, но сердце, будь оно неладно, всё равно не находило места. Осаму думал и пытался списать это на внутреннюю тревогу перед встречей с коллегами, в особенности с одним идеалистом. Солнце приятно грело бледное лицо, подчёркивая тёмные круги под глазами, лёгкий ветерок развивал кудрявые пряди волос, а шум улицы только вдохновлял. В один момент все краски мира потухли. Дазай остановился, как вкопанный, лицезрея самую отвратную для себя картину. Его горячо любимый напарник стоял с милой девушкой. К сожалению, не просто стоял. Их руки были сложены в замок, пока они, подобно школьникам, неловко целовались. Лицо Доппо излучало настоящий свет, глядя на эту незнакомую девушку. Он никогда не был таким с Дазаем. Не смотрел с таким восторгом, не целовал уголки губ, как что-то действительно ценное и любимое, не прижимался с целью не просто подарить тепло, но и получить его в ответ. Дазай не мог дать ему этого тепла. Девушка, кажется, удивлённая, что в нескольких метрах от них какой-то мужчина уже несколькоДавай, испугайся.
Начни объясняется.
Скажи, что это не то, что я подумал.
Почему так больно?
Разве ты бы посмел причинить мне боль?
А Куникида, думавший совершенно о другом, в ответ бросил неловкий взгляд на шатена. Доппо неуверенно улыбался, правда школьник, которого застали за чем-то постыдным и смущающим. — Это мой коллега, Дазай, я рассказывал о нём, — говорил он девушке, которая в моменте сменила испуг на улыбку. — О, помню, ты рассказывал! Рада познакомиться наконец-то лично. Меня зовут... Рассказывал? Что ты говорил ей? Всю ту грязь, которую я возложил на твои плечи? Или то, как я тянулся к тебе в попытке остыть, а ты только больше расжигал опасный огонь во мне? Скажи же, может, речь была о тех нелепых ночных разговоров, о которых ты, словно ничего не знал на следущий день?Ответь же. Что. ты. рассказывал?
Дазай тяжело глотает слюну, почти физически чувствуя отторжение. Девушка мило улыбалась, явно заведя уже разговор с Дазаем, пока его взгляд был оставлен в пустоту. Серьезно, о чём он думал? Рассчитывал, что если ещё немного поиграется на природной доброте напарника, то тот сразу же растает, как плитка шоколада перед ним? Перед Дазаем? И правда. Куникида никогда не делился ничем сокровенным. Позволял или даже сам переводил тему на Дазая. Выходит, никогда ему и не доверял?***
Боль притупляется, но воспоминания не уничтожить. Боль воспитывает нас, ломая самое последнее. Боль перерождает нас, обличая самые мерзкие пороки. Боль ненавистна Дазаю. Она приросла к нему намертво, всякий раз напоминая себе, стоит невольно подумать о нём. Возможно и правильно, что Дазай не пытался признаться по-настоящему. Только сейчас он осозновал, насколько он любил. Любил всё ещё самой мерзкой и всё ещё пошлой любовью, уничтожив смысл чистого и искреннего чувства, так возвышаемого всеми.
