Великолепная Эдалин

Детство моей милой Эдалин обернулось необыкновенно обременяющей чередой событий, исказившей восприятие мира ею, но, тем не менее, не сломавшей окончательно. Об этой эпохе ее недлительной жизни я знаю исключительно понаслышке, так как во время своих сладострастных воздыханий по светской красавице изрядно хаживал к ее достопочтеннейшим дядюшкам и тетушкам, бывал на многообразных приемах, да впрочем, не был единственным человеком, действующим по подобной схеме. На одном из подобных посещений мне удалось встретиться лицом к лицу с дамой моего сердца, даже разговорившись с ней по душам.  Случилось это далеко не в романтической обстановке. За окном завывал волчьими криками буран, облепляя снежными комьями всю улицу, и было маловероятно, что кто-нибудь вышел беспечно прогуляться, не преследуя какой-либо цели. От холода бледнело лицо и руки, щеки пылали и начинали даже слегка болеть - я был одет весьма легко, я слишком торопился на встречу, хотя и не представлял, что столкнусь с ней.  Наконец, я, в конец изнеможенный, дополз до небольшой мастерской, располагавшейся в отдельном здании неподалеку от М*** прудов. Ее неприметный фасад навряд ли мог завлечь случайных зевак - стены, даже не покрытые краской, но и то благо, что вылитые из бетона, сплошь были покрыты уродливыми трещинами, а черепица обвалилась в некоторых местах, быть может, и под давлением снежных лавин, также обреченно нависших над пустотой. Внутри пахло краской. Но этот аромат я не успел взвесить, с наслаждением или без - меня ожидали.  Эдалин появилась довольно неожиданно, вернее, неожиданно для меня. Прихватив фартук, она кокетливо вынырнула из какой-то каморки и встала к мольберту. Одежда на ней абсолютно не соответствовала рабочей - длинное вечернее бархатное платье, схожее с тем, что носила она в тот самый роковой день, что навело меня на мысль о том, что, вероятно, девушка просто рисует для собственного удовольствия. Иногда она бросала на меня молниеносные взгляды и вновь отворачивалась, хотя влюбленному человеку свойственно выискивать знаки драгоценного внимания в том, что постороннему показалось бы чепухой.  Я с нетерпением ждал окончания встречи, пальцы мои нервно сжимали ткань скатерти, постеленной на единственный в этом помещении стол, глаза бегали по часам. Собеседник заметил мое волнение и заметно ускорил речь. Он тоже смотрел на Эдалин.  Гордая дама упорно обделяла нас вниманием. Она ласковыми мазками рисовала чье-то лицо, напевая немецкую песенку себе под нос, будто бы игнорируя наше присутствие. В этот момент Эдалин была одна, внутри нее вновь очнулась маленькая Эда.  Детской страстью моей роковой дамы было рисование. К любому творчеству она определенно подходила со всей душой, отдавалась всем тем бедным искалеченным нутром… А что еще у нее было? Отец Эдалин на долгое время запомнил одну сцену.  Солнце давно село - глубокий вечер,тонкие деревья вырывало с корнями сильными порывами ветра, ветки тех, что были помесиcтее, назойливо стучали в окно. Эдалин тихо сидела в кабинете отца, забравшись на его высокое кресло с ногами. Электрическая лампа внезапно перегорела и начала шататься. Девочка испуганно вскрикнула и принялись звать отца. Окно вылетело и с грохотом разлетелось на маленькие стеклышки по всей комнате. Отец не успел вынести Эду - в лодыжку ребенка вонзился довольно крупный осколок, но всю дорогу до областной больницы она бережно прижимала к сердцу холст.  -Что это, Эдалин? -Это мама.  На холсте девочка изобразила портрет женщины, которая так и не появилась в ее жизни - мать ушла из семьи маленькой Эды, когда ей было всего лишь три года. Она рисовала с фотографии, размещенной на рабочем столе у отца. Саму рамку и фотографией, изрезанной осколками, по всей видимости, вынесли из дома и выбросили. В память о матери у девочки осталась только эта картина.  Не странно, что Эдалин до последнего верила, что ее мама любит ее и точно вернется, когда-нибудь. Эта вера, возможно, характерна чуть ли не каждому ребенку - дети не умеют рассуждать об изменах и смерти, они едва ли могут истолковать понятие любви, хотя оно в их сердцах гораздо чище, чем в опошленных взрослых.  Но мама не вернулась. Она спилась и пропала неизвестно куда, и, к сожалению, даже неизвестно, в какой конкретно момент. Детская надежда обернулась еще одной душевной раной.  Встреча наконец завершилась, и мы - оба беседовавших - устремились к девушки. Она галантно присела в реверансе. Мой партнер поклонился в ответ, я же просто молча и с почтением кивнул, но оставался убежден, что мое почтение и любовь к Эдалин неизмеримо превосходит едва родившуюся симпатию.  -Вы рисуете вашего симпатичного кавалера?, - он задал вопрос, рассматривая творение девушки.  Она ответила тактично и мягко, но тем не менее, даже не повернув головы на любопытного.  -Нет. Но мне и впрямь нравится его внешность.  Молодой человек смутился. Она продолжала по какой-то причудливой закономерности наносить мазки, портрет человека становился все более и более детальным. На лице заиграли блики.  -Но вы не любите его? Эдалин вздохнула и окинула нас томным взглядом.  -Я люблю людей. Я восхищаюсь человеческой натурой…, - она зажала кисть зубами и ненадолго погрузила кисть в стакан с водой, -Но то не значит, что я питаю к ним романтические чувства, верно? -В таком случае, разрешите мне оставить вам мой номер Лицо Эдалин слегка нахмурилось и на нем отчетливо отразилось некое разочарование.  -Признательна за внимание, но приберегите его для другой. Мерси, - неловкое молчание сковало мастерскую. Мужчина в сердцах сплюнул и вышел. Я неподвижно, словно завороженный, наблюдал за ее искусством со спины, -Молодой человек, хотите, я нарисую вас? Этот вопрос был адресован мне, и, силясь не зардеть от неоправданного смущения, я молча кивнул. Это было слишком неожиданно, сердце лепетало, строя какие-то слащавые прогнозы, но стоило мне бы подать вид, момент был бы разрушен.  -Встаньте в анфас. Сюда, пожалуйста, - она мановением кисти показала мне, куда встать. Я выполнил ее просьбу, -Как вас зовут? -Не думаю, что это будет иметь значение, - спустя мгновение я счел этот ответ невежливым и добавил, -Не вздумайте, мне крайне приятно быть нарисованным вами, но мне правда… -Я вам симпатична?, - спросила Эдалин, повергнув меня в полную растерянность. Она была умной и догадливой. Я кивнул. Девушка ненадолго призадумалась, -Впрочем, извините. Я могу понять, если вы не хотите знать меня… Я хотел бы бесконечно оправдываться и поступил опрометчиво и глупо, но я не хочу врать, прежде всего, сам себе - если бы даже и мы были бы вместе, я не желал бы снисходить до того, чтобы оставаться ее любовником, я ни разу не задумывался о подобном. Я любил Эдалин иначе. Мне крайне не хотелось испортить впечатление о себе.  Некоторое время я молчал, а Эдалин снова мерно напивала себе что-то под нос, на этот раз итальянский романс. Тишина была давящей, мы поочередно, словно рыбы, открывали рты и вновь закрывали их, так и не проронив ни слова. Портрет был готов.  Я никогда не чтил себя человеком необычайно красивым, но из под кисти Эдалин любое выходила в сто крат изящнее, чем в действительности. Она любила все, все без исключения в каждом лице.  Напоследок, я протянул десять купюр, стремясь расплатиться за ее бесценный труд. Эдалин заостренными кончиками ногтей аккуратно отделила одну и положила в банку с надписью на малярном скотче «Чаевые заведения».  -Оставьте ваши деньги при себе. Благодарю вас, неизвестный.  Одевшись, я вышел из мастерской, оставив Эдалин наедине с этим неприглядным зданием. Мороз уже не жег кожу - мне было как-то необъяснимо тепло изнутри.