Братья

Представим, что Джойс не разрешила Уиллу переехать, так что Ричи делал все возможное, чтобы ночевать с Байерсом. Слова Джойс Байерс повисли в гостиной её дома, густые и тяжёлые, как свинец. «Я понимаю, сынок, правда понимаю. Но тебе только шестнадцать. И этот дом… это твоя безопасность. Там, на окраине, в том доме одного… Нет, Уилл. Пока не можешь.» Уилл стоял, сжав кулаки, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Ричи, сидевший рядом на диване, не шелохнулся, но его рука незаметно для Джойс вцепилась Уиллу в руку замком — якорь в этом внезапном шторме. Они так долго готовились к этому разговору, строили планы, а всё рухнуло в один момент из-за материнского, неустрашимого «нет». Ричи тогда ничего не сказал. Он лишь посмотрел на Джойс — не с вызовом, а с пониманием, кивнул и увёл Уилла, который был на грани слёз от обиды и бессилия. На пороге Ричи обернулся: «Всё в порядке, миссис Байерс. Я понимаю.» И они уехали на ржавом Мустанге в их дом, который снова перестал быть их домом. Но Ричи Тозиер никогда не был тем, кто легко сдаётся. Если он не мог заполучить для Уилла постоянную прописку в своей «крепости», он сделает так, чтобы его присутствие там было как можно более частым и полноценным. Он объявил об этом, когда они курили на крыльце его дома под холодными осенними звёздами. — Значит, план «Б», Байерс. Я буду ночевать у тебя. Уилл скептически хмыкнул, стряхивая пепел: — Моя мама, Ричи. У неё радар на всё подозрительное. А ты, прости, — ходячее подозрение. — Тем интереснее, — парировал Ричи, и в его глазах зажёгся знакомый азартный огонёк. Вызов. Игра. Первые попытки были топорными. Ричи просто стучал в дверь поздно вечером, когда Джойс уже спала, и Уилл, крадучись, впускал его. Они сидели в его комнате, приглушив свет, разговаривали шёпотом и боялись пошевелиться. Ричи уходил затемно, до рассвета. Это было напряжённо и утомительно. Им нужно было больше. Нужна была близость, возможность заснуть и проснуться вместе. И тогда Ричи придумал маршрут через окно. Окно комнаты Уилла было на первом этаже, но достаточно высоко от земли. Под ним росли густые кусты сирени, уже потерявшие листву. Идеальное прикрытие и неплохая, хоть и колючая, опора. В одну из промозглых ноябрьских пятниц Уилл, уже готовясь ко сну, услышал тихий, но настойчивый стук в стекло. Он вздрогнул, подошёл, раздвинул занавеску. И обомлел. Внизу, в луже тусклого света от уличного фонаря, стоял Ричи. На нём была тёмная куртка, воротник поднят. В одной руке он держал небольшую замёрзшую гальку. А в зубах у него, нелепо и прекрасно, была одна-единственная роза. Не из магазина — похоже, он её стащил из чьего-то палисадника по дороге. Она была тёмно-красной, почти бордовой, и её лепестки уже поникли от холода. Уилл распахнул окно, и ледяной воздух ворвался в комнату. — Тозиер, ты совсем охренел? Что это? — прошипел он, но не мог сдержать улыбки. Ричи вынул розу из зубов и, не отвечая, метко швырнул её через окно. Уилл поймал её на лету, уколовшись о шип. — Впускай я замёрз уже, — прохрипел Ричи снизу, потирая руки. Уилл быстро огляделся — свет в комнате родителей был выключен. Он кивнул. — Лезь, осторожно, чёртов придурок. Ричи, ловко ухватившись за водосток и старую кирпичную кладку, вскарабкался на подоконник и грузно свалился внутрь комнаты, обронив на пол комья замерзшей земли. Уилл тут же захлопнул окно, задернул шторы и повернулся к нему. Ричи уже встал, отряхиваясь, его волосы были покрыты инеем. Он смотрел на Уилла, на розу в его руке, и его обычная насмешливость куда-то испарилась. — Привет, — просто сказал он. — Идиот, — ответил Уилл, но уже беззлобно, и бросился в его объятия. Роза была забыта на столе. Они упали на кровать, стараясь не скрипеть пружинами. Ричи был холодным снаружи, но под курткой — тёплым, живым. Они целовались в темноте, торопливо и жадно, наверстывая дни вынужденной разлуки. Позже Ричи, сбросив куртку и ботинки, утянул Уилла под одеяло. Они устроились в их привычной позе — Уилл спиной к Ричи, а тот обвил его руками, прижав к себе всего. И тут Ричи уткнулся носом и губами в его шею, в то самое чувствительное место под ухом. Он не целовал, а скорее дышал, впитывая его запах, а потом оставил там медленный, влажный, бесконечно нежный засос. Уилл не смог сдержаться. Он тихо, сдавленно простонал, его тело выгнулось, прижимаясь к Ричи ещё сильнее. — Боже, как я скучал по этому звуку, — прошептал Ричи прямо в кожу Байерса, при этом его голос дрожал. Он продолжил целовать его шею, плечо, оставляя на коже горячие следы, а его рука под футболкой Уилла медленно водила по его животу и грудной клетке. Именно в этот момент, когда тишину комнаты разрывали только их прерывистое дыхание и тихие стоны, за дверью послышался скрип половицы. Джойс не спала. Её мучила бессонница и смутное чувство тревоги за сына. Она решила проверить, не горит ли у него свет, не читает ли он допоздна. Она подошла к двери его комнаты, уже собираясь постучать, и замерла. Из-за двери доносились звуки. Неразборчивый шёпот — низкий, хриплый (Ричи) и тихий, отрывистый (Уилл). А потом… лёгкий, сдавленный стон. И мягкий, влажный звук поцелуя. Потом голос Ричи, приглушённый, но ясно различимый: «Ты такой… боже, Уилл…» Джойс застыла, прижав ладонь ко рту. Её сердце колотилось где-то в горле. Она всё знала. Уилл говорил ей об их отношениях, но знать абстрактно и слышать это — интимные, живые звуки любви своего сына за дверью — были двумя разными вещами. Её первым порывом было распахнуть дверь. Но что она скажет? Что сделает? Выгонит Ричи? Устроит сцену? Она стояла в темноте коридора, слушая, как за дверью мир её мальчика становится другим. Взрослым. Наполненным тем, что ей не принадлежало. Она услышала ещё один тихий смешок Уилла — счастливый, беззаботный — и что-то в ней надломилось и успокоилось одновременно. Это не был звук боли или принуждения. Это был звук счастья. Пусть странного, пусть того, что она до конца не понимала. Джойс медленно, на цыпочках, развернулась и пошла обратно в свою спальню. Она не стала ничего предпринимать. Она просто села на кровать, долго смотрела в темноту и в конце концов тихо выдохнула. Её сын был не один. Его кто-то любил. И, кажется, он был счастлив. А всё остальное… всё остальное было уже не так важно. История с розой и почти что поимкой стала легендой. Но рисковать так каждый раз было безумием. Нужна была система. И помощь пришла с неожиданной стороны — от Оди. Однажды вечером, когда Ричи снова томился в одиночестве в своём доме, размышляя, как бы сегодня проникнуть к Уиллу, в дверь постучали. На пороге стояла Оди. В руках у неё была коробка с пиццей. — Я думала, ты голодный, — просто сказала она. Они ели пиццу в молчании. Потом Оди, вытерев пальцы салфеткой, спросила: — Тебе трудно без Уилла ночью? Ричи фыркнул. — Ты не представляешь. Как будто половина меня отвалилась. И холодно. Оди кивнула, как будто получила научное подтверждение. — Джойс… она не злая. Она боится. Но она не будет проверять, если думает, что всё спокойно. Она посмотрела на Ричи своими большими, спокойными глазами. — Я могу помочь. — Как? — недоверчиво спросил Ричи. —Я могу… создавать звуки. Или тишину, — сказала она таинственно. — Если мне нужно побыть у Уилла вечером, я могу сделать так, чтобы шаги не были слышны. Или чтобы дверь скрипела меньше. А ещё… я чувствую, когда Джойс просыпается. Так родился их тихий сговор. Оди стала своеобразным «диспетчером». Если обстановка была безопасной, она звонила Ричи (телефон ему наконец-то провели) или просто мысленно «давала знать» (они с Ричи, к удивлению обоих, обнаружили у него слабую, но ощутимую восприимчивость к её силам — возможно, побочный эффект от близости к Уиллу и его прошлому). Ричи пробирался через двор, использовал условный стук, и Оди, если была в доме, своим умением заглушать звуки помогала ему незаметно проскользнуть в комнату Уилла. Она же стояла «на шухере», прислушиваясь к дому. Однажды ночью, когда Ричи уже был в комнате, а они с Уиллом, укрывшись одеялом, тихо смеялись над чем-то, дверь вдруг приоткрылась. Они замерли. На пороге стояла Оди. В руках у неё были два стакана с какао. — Вам, думаю, холодно, — шепотом сказала она и поставила стаканы на тумбочку. — Джойс спит. Хоппер храпит. Всё спокойно. — И так же тихо вышла, прикрыв за собой дверь. Ричи смотрел на закрытую дверь, потом на Уилла. — Твоя сестра — это что-то с чем-то, Байерс. На это Уилл лишь улыбнулся, понимая, что Оди все прекрасно слышала. Так и шли их дни. Днём — школа, общие встречи с друзьями, где Майк, хоть и смирившийся, иногда поглядывал на них с лёгкой, но уже не ядовитой грустью. Вечера Уилл проводил дома, делая вид, что всё как обычно. А ночью, когда Хокинс засыпал, в его комнате оживало их тайное, маленькое государство. Ричи не просто ночевал. Он приносил с собой кусочки своего мира: новую кассету с музыкой, которую они слушали в наушниках на двоих; книгу со смешными рисунками на полях; пирожок, который он пытался испечь и который получился комом. Они делали уроки (вернее, Уилл делал, а Ричи комментировал с ехидством), рисовали, разговаривали до хрипоты, а потом засыпали в обнимку под мерный стук старого будильника Уилла. Джойс, конечно, не была слепой. Иногда утром она замечала лишнюю кружку в раковине или незнакомый ботинок, скрывающийся под кроватью Уилла, когда заходила разбудить его. Она встречалась взглядом с сыном за завтраком, и в его глазах читалась тихая, извиняющаяся мольба и… взрослая уверенность. Она вздыхала, наливала ему сока и спрашивала, как ему спалось. Он отвечал: «Отлично, мам.» И это была правда. Это было не идеальное решение. Это была хрупкая, временная конструкция из хитростей, молчаливого согласия и помощи друзей. Но это было их решение. Их борьба за своё право быть вместе, пусть и на ограниченном пространстве одной комнаты, в тишине ночи. И каждый такой украденный у мира вечер, каждая ночь, прожитая в одном ритме дыхания, делала их связь только крепче. Они учились ценить каждую секунду. И понимали, что рано или поздно границы расширятся. А пока… пока им было достаточно этого маленького мятежа, этой тайной жизни за закрытой дверью, где пахло мятным какао, звучал приглушённый смех и было так тепло от того, что они — вместе.